Неугасающая надежда

– Дымится! – выкрикнула отвлёкшаяся женщина, быстро сняв с огня приспособление.

– У тебя так и сковорода пригорит! – огрызнулась Виктория. – Не летай в облаках!

– Вы посмотрите, пригорело! – остервенело отозвалась другая белобрысая женщина. – Негодная, еду загубила!

– Вот пускай сама теперь и ест, – подытожила самая возрастная из шайки.

– А точно, точно!

– Будет ей уроком!

– И съем, – надавила Ксения. – И носом не поведу. А вы не рубите с плеча, будто сами в жизни ошибок не делали. Дуры.

Женщины, не ожидавшие отпора и притихнув, отошли подобру-поздорову.

В класс вошёл мужчина в форме и с погонами и двумя звёздочками, на лице которого читалась обеспокоенность. Как по команде, девушки натянули глуповато-невинные улыбки, женщины поправили причёски, старухи перестали болезненно и будто бы умышленно кашлять, словом, как могли на скорою руку прихорошились не перед абы кем, а перед подполковником. Он, заглядывая каждой из них в глаза, сказал:

– Случилась неприязнь. Где Ксения?

– Тута она, уважаемый.

– Вот она! – указала низкорослая девушка.

– Виктор Есаулов, да вот же она стоит, – промямлила старуха.

– Я здесь, что такое?

– Ваш сын ранен. Пройдёмте за мной.

– Что?! Вы так шутить вздумали?.. – глаза Ксении полезли на лоб, и она обожгла палец, прошипев: – Чёрт!

– Я похож на клоуна? – мужчина посуровел, да так, что она не выдержала силу его взгляда.

– Извините. Бегу.

Спустившись на первый этаж, Ксения чуть было не поскользнулась на чём-то тёмном, на что не обратила внимание и что уже принялись соскабливать мокрыми тряпками.

Когда женщина и полковник дошли до койки Вадима Дюжина, мать поднесла ко рту руку и её пронял морозящий озноб. Она увидела, что сын был без верхней одежды и что его уже перевязали. Белоснежные бинты успели обагриться, а ноги матери подкосились, и она, чуть не упав, кое-как присела на кровать и промолвила:

– Воды… Пожалуйста…

Ей принесли воды, и она, жадно отпив до капельки, протяжённо выдохнула, устремив пылкий взгляд на подполковника.

Для мужчины были понятны чувства женщины, и он нашёлся что сказать:

– Ему поставили противостолбняковую сыворотку и как могли зашили рану.

– Ранение глубокое, – сказал человек в белом халате. – Но он потерял немного крови, и потому как молод должен быстро выкарабкаться.

Ксения признательно закивала, в уме соображая, что такая сыворотка в нынешние времена, наверное, на вес золота.

– А кто его так и за что? – спросила она, смахнув крупицы слез под ресницами.

– Да девка это была, какая-то из шустрых! – затараторил кусающий губы юноша. – Он с ней малёха поболтал, а она и хвать его за нож, и вдарила! Я тогда прям вообще, (половина непечатного слова)… афи… очумел. Да к тому же она ещё и оттолкнула его от себя, словно бы с ненавистью, и концы в воду.

– Девка? – повторила Ксения, предчувствуя нехорошее. – А ты сам-то кем будешь?

– А мы с Вадимом вместе в ночь ходили. И весьма удачно. Я Семён Бугай. – подмигнул он.

– А она случайно не была в сером платье и с косичками?

– М-м-м, вроде бы да.

Ксения, смотря на сына, на лбу которого образовались испарины, почувствовала невероятно-щемящую боль в сердце и большую досаду. Сейчас Вадиму нужен покой. А она же никогда не простит себе опрометчивого поступка и… ни в жизни не довериться другому человеку.

«Как она могла? – мычала она себе под нос. – Что вообще на неё нашло?»

– Никак обезумила, – сказал кто-то. – Нельзя так, бить и ранить своих.

– Думаешь, лучше всех всё знаешь? – спросила Василиса.

«Нет, – думала Ксения, – наверное это какая-то ошибка. И вообще всё это сон. Не могла Алёна, ну никак не могла ударить ножом Вадима. У неё глаза светлые, не злые. Она не могла.

– Мам… – промолвил сын поморщившись.

Ксения шмыгнула носом и, склонившись над ухом раненого услышала:

– Алёна не виновата. Я виноват.

Гладя его по щеке, то и дело вытирая свои слёзы и сдерживая внутреннюю муку, мать спросила:

– Но что же произошло?

– Нелепость, – только и ответил он, сомкнув глаза.

Мать пронял озноб ужаса, а человек в белом, прислушавшись к его мерно вздымающейся и опускающейся груди, обнадёжил:

– Уснул. Дайте ему отдохнуть. Разойдитесь.

Люди нехотя расступились (как-никак хоть какое-то зрелище), шепчась и качая головами.

Семён, кивнув Ксении, позвал в сторонку.

Матери потерпевшего изначально не понравился простоватый, и, будем честны, блатноватый говор паренька, словно бы он застрял в девяностых, или же излишне покрутился в подворотнях, набравшись оттуда чего ни попадя, что особенно врезается в слух.

– Чё, сынок ваш? Ну оно и видно, оба красивые. Так чё, это, мстить будем?

– Что? – Ксения ошарашенно оглядела его.

– Ну там зуб за зуб, знаете такое?

– Мы совсем не знаем, что произошло.

– А что тут непонятного? Девке чё-та не понравилось, она борзанула, пырнула его и дала маху. Теперь поминай как знали. Нельзя это оставлять безнаказанным, понимаете? Ксения, да? Красивое имя, однако.

– Так, успокойся. Вот дождёмся, когда Вадим очнётся, тогда и узнаем, что к чему.

– И тогда…

– И тогда решим, как поступить.

– Ну лады. Если чё там – зовите.

Семён оживлённо закивал, подмигнул и удалился на свою раскладушку, рядом с которой находился еле слышно болезненно мычащий Вадим. Увы, хоть парень и хотел почитать и скоротать время, да что-то сверлом пилило его, что-то не давало покоя и мешало уйти в книгу, скрывшись от реалий. То ли люди, сновавшие в коридоре были тому причиной, а может их неумолкаемые ропоты и какие-то двусмысленно-брошенные взгляды на него, но перевести дух ему не удалось.

– Да что ж такое-то, – промолвил он.

Не находящий себе место парень убрал часть своих вещей с подоконника, залез на него и, чуть оттянув в сторону ткань, не дающую рассмотреть что происходит в здании, разочарованно вздохнул.

«Такой вечер, такая погода, а полковник никуда не назначил», – думал он, отрицательно качая головой.

Рядом с ним послышалось более различимое мычание. Сеня вскочил с подоконника, перепрыгнул через него в проход коридора и, склонившись над Вадимом, спросил:

– Чё, как ты, болезненный?

Раненый, прокашлявшись, прошептал:

– Вообще. Боль. Во всём теле. И в черепе. И в животе. Дай воды.

– Да по тебе и видно, что ты еле держишься. Держи. Да не торопись ты пить, не отниму!

– Где мой нож?

– Как девка тебя ударила, так сразу и с эдакой противной миной откинул его. Ну а я не из гордых и подобрал.

– Верни.

– Так чё, тебя боль распирает? А может опробуем новокаин?

– А вдруг он пропал?

– Ну хуже всё равно не должно быть… Так, крышечку долой. Угу, иголочки имеется. Дай-ка руку.

Вадим повиновался. Он дышал через силу, и свободной рукой уже в который раз смахнул испарину со лба. И вдруг почувствовал укус комара, и то, как по телу пробежался лихой холодок.

Прошло минут десять. Семён без конца тараторил, воздвигал теории о том, почему девушка пырнула парня, а сам же он молчал, не подавая виду, что боль начала отступать.

Мимо проходил подполковник. Он пару раз бросил заинтересованный взгляд на парней, что-то промычал себе под нос и возгласил, хлопая в ладоши:

– О-о-тб-о-ой! Ничего не знаю и слышать не хочу. Отбой!

Люди разочарованно повздыхали. Кто-то отправился на второй и третий этаж, иные вернулись на свои койки в коридоре, третьи же пожаловали в спортзал; им предстояла бессонная ночь трудов.

Откинувшийся Семён прекрасно знал, выживший вещатель Никанор и близкий друг подполковника радист Игорь без передыху трудились, пытались наладить контакты с выжившими и ухватиться за лучик надежды, где и недолго рукой подать до помощи. Научные сотрудники тоже дурака не валяли: они проводили опыты над бешеными, которые со стороны могли сойти за крайности и нечто уж совсем нетипичное даже со стороны своих менее неосведомлённых с вирусом коллег.

Вадим же, не смыкая глаз, смотрел в кирпичную стену школьного коридора, в кладке которой чернели углублённые отверстия от пуль. Он попытался просунуть туда мизинец и не смог: тот был больше.

Слыша лишь безмолвие и воющую в уши тишину, он нашёл в себе силы тихо приподняться. К счастью боль наполовину отступила, но вот ненастная слабость не пропала. Его раскладушка не издала ни единого звука, когда он поднялся с неё, стараясь ступать тихой, как бы вороватой поступью.

Юноша прошмыгнул мимо сопящих мужчин и более взрослых парней, нежели он сам, проверил наличие ножа и добрёл до прихожей, по правую сторону которой расположилась зарешечённая с одной стороны раздевалка. Старик Спиридон посапывал, свистя то ли через отсутствующие зубы, то ли через губы, мёртвой хваткой вцепившись в автомат «Калашникова», держа указательный палец на спусковом крючке.

«Ох, только бы тебе не приснился кошмар», – подумал Вадим, поднял скрипнувшую затворку и замер.

Омерзительный и непростительный скрежет так и остался в его ушах, как отголосок огромной ошибки. Но то ли Спиридон крепко спал, окунувшись в иные миры, то ли удача смилостивилась и была на стороне парня, и всё же никто не выдвинулся в его сторону.

Этой ночью Вадим вышел из здания школы на улицу один, полностью полагаясь на себя. Его слабостью клонило ко сну, чему он старался противиться, приблизительно припоминая, куда Алёна могла заглянуть.

– Я помню, ты задержалась у одного двора… Я иду.

5

Алёна.

Ни одно мирское животное, какое бы крупное, проворное и голодное оно не было, ну никак не может похвастаться той воспитанной в себе целеустремлённостью, какой вправе гордиться большинство из нас, людей. Мы жертвуем своим здоровьем, мы ставим на карту последнее, мы бросаемся из крайности в крайность и после погони за устремлением приободряемся тогда, когда добиваемся своего через невероятные, а порой и умопомрачительные трудности. Это и значит быть человеком, то есть вопреки всему добиваться своего.

Вадим Дюжин одеревенелыми ногами пробирался сквозь чёрные и колючие кустарники во дворе около центра Красноярска, на себе чувствовал всю опасность ночи и с горечью понимал свой безрассудный поступок. Он покинул обжитое убежище, где было тепло, где у него было своё место, еда, дружная компания и защита от бешеных. Что на него нашло? Зачем доверять настойчивому голосу разума, если он твердит ослушаться инстинкта самосохранения? И ради чего?

«Ради неё», – думал он, перебарывая себя и ступая дальше.

Зайдя в другой двор, припомнил, что около него Алёна задержалась, пустив долгий взгляд на детскую площадку, чьи тёмные силуэты лишь отпугивали, так как парень знал, что заражённые могли притаиться где угодно.

Чтобы не попасться, а то и хуже наступить на сонного бешеного в этих потёмках, он после каждых трёх шагов останавливался и прислушивался. Сейчас он находился далеко не в лучшей своей форме и потому не имел возможности спастись бегством если начнётся заварушка. Но при себе он имел фонарик, который можно было направить на неприятеля, ослепив и пустив в ход боевой нож.

И всё же он надеялся, что до этого не дойдёт.

Вадиму Дюжину не стоило больших усилий обогнуть скромных размеров ларёк, потом неприметные гаражи, позади которых слышалось утробное рычание. Должно быть, думал Вадим, то были собаки, и что-то ему подсказывало, что инфекция могла и на них повлиять не лучшим образом.

В этом дворе со множеством крашеных цветастых скамеек, на которых никто не сидел и не сплетничал, в центре громоздился серебрящийся и зарешечённый газовый комплекс, вокруг него высились три отталкивающего серенькие хрущёвки. Ни в одном из домов не горел свет, и во дворе не было слышно ничего, за исключением еле слышного щебета птиц и подвывания бешеных, рыскающих во тьме и натыкались друг на друга.

Притаившемуся у иномарки парню удалось разглядеть невероятное: одного из проворного бешеного так измучил голод, что он ухитрился не просто залезть на дерево, а в несколько заскоков забраться на ветку и в последний миг поймать птицу, когда та уже поднялась в воздух. Это была жуткая картина. Заражённый сразу же свернул голову птице, грубыми движениями принялся не ощипывать, а вырывать перья, а после же с жадностью накинулся на добычу, громко чавкая.

Парень вздрогнул, перевёл дыхание и ему удалось крадучись осмотреть первый подъезд ближайшего дома, за тем и другие. В первом доме он не нашёл ни единой души, во втором наткнулся на бешеного, но тот был спиной к нему и парню удалось незаметно попятиться и скрыться.

– Вадим? – послышался знакомый шёпот.

Парень обернулся, увидел под картоном от телевизора вжавшуюся в угол подъезда девочку, чьи зубы отбивали дробь.

– Ох, это и вправду ты… Я… поступила ужасно, да. Не знаю, что на меня нашло. Мне нет прощения.

– Почему?

– Не знаю… Наверное, злость взяла верх, а я слаба. И… ничтожна, потому что ударила исподтишка.

Он присел рядом, сказав:

– Я мог погибнуть.

– Знаю, и понимаю. Меня грызёт совесть и мне кажется, что теперь моя жизнь больше никогда не будет прежней.

Вадим помолчал, терзаясь противоречиями, а Алёна нашлась:

– Прости меня ради Бога. Пожалуйста. Молю тебя, пожалуйста. Одна я не выживу. Чувствую, что мне нет места в этом мире. Я не знаю, куда идти и где найти приют, не говоря уже о еде и спасения от бешеных.

– Они встормошились.

– Я от них кое-как спаслась, накрылась и вот, уже очень долго здесь лежу.

– Назад будет сложно отступать.

– Назад? – промолвила она, закусив губу. – Но мне там нет места. Теперь люди от меня могут ожидать чего угодно. Наверное только плохого.

– Любой человек заслуживает второго шанса.

– Ты меня прощаешь?

Он кивнул:

– Да. Но я не знаю, как остальные будут к тебе относиться. Я тебя не люблю, нет. Но чувствую и вижу, что твоя жизнь сейчас зависит только от меня.

– Тебе больно?

– Это не важно. Бежать я не могу, и нам придётся держаться тьмы. Не знаю, сколько осталось до рассвета, так что, давай, вставай и пошли.

Парень протянул девочку руку, и та уже во второй раз приняла её и понадеялась на него.

На пути обратно, вслушиваясь в ночную тишь и еле различимое щебетанье птенцов стрижей, что жили в щелях под балконами высящихся зданий, они прошли незамеченными. Но это было ровно до тех пор, пока не прекратилось действие новокаина.

Вадим Дюжин чувствовал, что по его лбу на брови скатываются крупицы пота, и пилящая боль в животе всё нарастала, и он, мыча, понимал, что каждый шаг даётся ему с большим трудом.

– Нет, стоп, – промолвил он, неуклюже сев на землю.

Девочка, закусив губу, присела рядом с ним, вопросительно посмотрев в глаза.

– Сейчас, отвинчу от ножа… Вот. Обезболивающее. У меня руки трясутся, давай ты.

– Но я никак не могу… сделать тебе больно второй раз.

– Это как укус комара. Большого, правда, и голодного. Прикрепи иглу и коли.

Алёна повиновалась. Закрыв глаза, она на ощупь вколола новокаин, после чего им пришлось в молчании просидеть несколько минут. Больше всего девочки было сложно не смотреть на него, потаённо чувствуя его боль и то, что ради неё он жертвует собой.

«Просто немыслимо, – думала она. – Я бы так не поступила... Наверное».

Тяжело дыша, парень попробовал встать на ноги, но, пошатнувшись, рухнул. Он отрицательно закачал головой, мол, ещё посидим, не сработало.

«Уж не снится ли мне это? – она ущипнула себя за бедро. – Вроде бы нет».

– Нормально, – сказал он, приняв вертикальное положение. – Идём.

Они пересекли второй дворик, в котором некогда царило веселье, так как в нём было множество качелей, турников, стальных спортивных уголков и лестниц, на которые взбиралась ребятня. Вот только Вадиму почему-то казалась, что их постигла если не печальная, то ужасающая участь, которая или свела на нет их желание жить и верить в счастье, или вовсе осквернила характер, перевоплотив в мародёров, о которых он был наслышан, когда в телевизор ещё подавалось электричество.

«Я слышал о них», – думал он, то и дело принимая помощь Алёны, облокачиваясь на её худенькое плечо.

В темени мало что можно было разобрать под своими ногами, но предательски хрустнувшая жестяная банка напрягла все их чувства, накалив их и заставив замереть.

– А-в-ор-о-у-м-м-м? – отозвалось нечто рыкнувшее из-за непроглядной ширмы чёрных кустов.

«Чёрт». – парень медленным движением отстранил позади себя Алёну и потянулся к ножу.

Сухой хруст, другой, треск лопнувшей горловины бутылки, отозвавшийся с лёгким эхом. Нечто неотвратимо приближалось к ним, и его прерывистое и будто бы настороженное дыхание было особенно различимо, заставляя похолодеть.

– Нет… – еле слышно промолвила девочка.

Существо на мгновение остановилось, задержало дыхание и прислушиваясь. Да, понимал Вадим, оно неглупое и имеет выдержку.

«Может даже большую, чем у меня».

Не смея и пошевелиться, Вадим поступил правильно. Да вот только живот, а точнее рану в нём, свело судорогой, словно его пронзили чем-то до жути холодным. Он, не выдержав и еле слышно болезненно промычал.

И этого малого хватило, чтобы существо разобрало в звенящей тишине нечто нетипичное, и, возможно, ещё живое. А значит и лакомое.

Ширму растительности прорезал чёрный силуэт, выскочивший к ним и приземлившийся на четвереньки. Бешеный был в крайнем недоумении, увидев их растерянность и то, как они медленно отступают назад. Создавалось впечатление, будто бы он более лучше видит в сумерках, нежели они, так как хоть они и находились под тенью клёна и были почти неразличимы, но он тут же выдвинулся к ним.

Бешеный, на чей морщинистый череп луна излила мертвенный свет, покружил вокруг них, резко внюхался в воздух и оттолкнулся от земли, устремившись к ним молнией.

Сердце парня замерло, рассудок охладел. В самый последним момент Вадим Дюжин успел замахнуться и на выдохе обрушить под скалящуюся морду нож, пропоров горловину. Бешеный, задыхаясь и хватаясь за горло, захрипел.

Руки Вадима обагрились, сам он не выдержал натурального веса бешеного и завалился, дрожа и предчувствуя, что сейчас с ним расправятся.

Но он чувствовал только навалившуюся тяжесть и то, как заледенел, сам не зная отчего. Девочка же, смотря на него ошарашенными и широко раскрытыми глазами, закрыла рот обеими руками и сдержалась, не вскрикнув.

– Я, что, погиб? – промолвил он, морщась от боли в животе.

Алёна отрицательно покачала головой.

– Я опять ранен?

Она, оглядев его, повторила свой недвусмысленный жест.

– Этот гад навалился прямо на моё больное место. Помоги его сбросить.

Кое-как он высвободился, и, встав с её помощью, они были более осмотрительны, когда пересекали дворы и дома с прилегающими к ним гастрономами, где некогда бурлила жизнь, где некогда сварливые и важные бабки отстаивали свою правду и последнюю копейку, где продавцы, вздыхая с грустными лицами, томились в ожидании перерыва, чтобы сбросить стресс через дым пущенной в расход спасительной сигареты. Но ныне всего этого и след простыл. И Вадиму, уже видящему здание школы, было совсем неизвестно, что ждёт Красноярск через год, и уж тем более через десять, когда его мировоззрение претерпит вынужденные изменения от жизненных непростых трудностей.

Взойдя по лестницы на порог школы, Алёна чуть помялась, пожала губы и прошла вперёд, принялась колотить по двери.

– А-а-а, ошалелые, всё никак не уймётесь?

– Спиридон, мы люди!

– Ну конечно, ну конечно! Так бы и сказал бешеный!

Вадим вздохнул:

– Ты просто уже доконал. Уже нет мочи слышать твой сиплый голос. Я Вадим Дюжин, и сейчас меня нет в школе. И со мной Алёна. Ты же еле ворочаешь языком, и соображаешь тоже! Открой, или подполковник на тебя прогневается.

– Вот всегда у вас есть чем задеть человека, – отозвался тот, отодвигая скрипучие засовы. – А у меня, может, тоже чувства есть. Может я выпиваю только чтобы эти ненастные ночи как можно быстрее сгинули!

Дверь, к счастью, отворилась. Вадим, проходя мимо старика, бросил на него недобрый взгляд, сказав:

– Уже пора бы запомнить мой голос.

– Да голова дырявая, нет проку с неё!

Вадим, проходя мимо, пошатнулся и задел ногами бутылку, которая со звоном завалилась, стукнувшись о другие, припрятанные под накрытым ковром табуретом.

Алёна позволила себе легкомыслие рассмеяться, а Вадим, нахмурившись, заметил:

– Ну да, так налакаться, ещё бы. Тут не то что голова, тут вообще все органы чувств откажут повиноваться.

– Вы только Виктору Есаулову не закладывайте! – с надеждой воскликнул тот им вдогонку. – Я же впустил вас!..

Дойдя и присев на кровать Вадима, они облегчённо перевели дыхание. Всё же, понимали оба, в школе гораздо надёжнее, нежели на улицах.

Они молчали, находясь под большим впечатлением от своего безрассудства и того, что им удалось только чудом уцелеть. Понимали, что их жизни висели на волоске и то, что спаслись и что это особенно надо ценить, более не рискуя. Прекрасно знали, что второй раз так повезти навряд ли может.

Далеко в конце коридора послышались шаги. Размеренной походкой приближался зевающий подполковник. Он, утерев глаза, похлопал себя по лицу и нарушил тишину:

– Подъём, друзья! У нас полно забот. Иван, перекуси и ко мне. Макс, сегодня вновь попытаемся выйти на военных. Алексей, – он защёлкал пальцами, привлекая внимание, – попробуй сегодня раздобыть аккумулятор.

– Но он же тяжеленный! – выдохнул тот, выпучив глаза.

– Ничего не знаю. Если надо, бери с собой Петра. Выполняй.

Виктор дошёл до кровати Вадима, оглядел его с лёгкой улыбкой, и только после заметил рядом с ним девочку.

– Так-так-так, и как это понимать? Как беглянка вернулась?

– Я её вернул.

– Это когда же? Ночью?

Вадим кивнул, боясь сморозить что-либо лишнее, что рассердит подполковника.

– Алёна, да? Скажи мне, как к тебе теперь относиться? Ты пырнула знакомого, дала дёру, а ведь могла и убить его. У тебя всё в порядке с головой?

Девочка, не находя слов, не зная, стоит ли оглашать прошедшие свои чувства, не смогла вымолвить и слова, а только плотнее прижалась к парню.

– Уж не сумасшедшая ли ты, кидаться на человека? А то хуже, не бешеная ли ты?

– Я не бешеная!.. Просто был запутанный случай, и я… дала слабину.

– Что же это за слабина такая? Что я должен буду сказать своим людям, чтобы тебя приняли обратно и более на тебя не косились?

– Я… Вадим принизил меня.

– Что? – спохватился тот, пуча на неё глаза.

– Именно так. И я не сдержалась и ударила его. Хотела, чтобы и он почувствовал боль, которую я испытала.

– Как именно он тебя унизил?

– Да какая уже разница?

– Я должен что-то сказать своим людям. И уж точно я не хочу прослыть лгуном. Скажи правду, так проще и правильнее. Себе же лгать – хуже. Это потом съест тебя изнутри.

– Послушайте, Виктор Есаулов, вы такой большой и нависли над нами, пилите словами, требуете чистоты, а у самого наверняка сотня скелетов в шкафу.

– Сейчас же говори! – выкрикнул подполковник.

– Я в него была влюблена!.. А он меня отринул! Вот я его и… Только потом осознала, что натворила, и убежала, так как поняла, что мне здесь больше нет места.

– Вот значит как, – Виктор покачал головой. – Да, сколько людей пострадало от несбыточной любви, боюсь и подумать. Не думал, что в этом причина. Но, Алёна, так просто мы это оставить не можем.

– Уж не хотите ли вы сказать, что её ждёт наказание? – спросил Вадим, морщась от боли.

– Так и скажу. И не тебе со мной спорить, и не в том я возрасте, чтобы позволить себе это.

– Что меня ждёт? – спросила девочка, смотря на мужчину с надеждой на милость.

– Гм… Да, вопрос. Пожалуй, работа. Много работы. Она вышибает из головы всю придурь. Сегодня отмоешь полы во всей школе. Завтра подменишь на кухне возрастных, пусть передохнут. Послезавтра… Что-нибудь придумаем. И так три недели.