Яд
Аделина лучше танцует. Каждый класс это подтверждает – между нами необъятная бездна и она ширится…
Моя мечта сбывается на глазах, но радости от этого нет - только какая-то насторожённость. Я боюсь не справиться, бесконечно вспоминаю глаза бабушки и разговор в полутьме кабинета директора. Сергей Сергеевич пропихнул меня против шерсти. Это очень обидно, но это так. Никто из‑за этого не собирается относиться ко мне лучше - я тоже это понимаю. Слишком хорошо понимаю.
И стыдно… очень-очень стыдно.
Но не попробовать я тоже не могу.
А что, если это мой шанс, что если получится…
Не знаю, сколько прошло времени, я вернулась в реальность только тогда, когда вошёл худрук. Выглядел он примечательно: спортивные штаны, обычная хлопковая майка какого-то светло-зелёного цвета и, как венец, - под мышкой партитура с потрёпанным жизнью блокнотом…
Встала у станка, по привычке переходя в режим разминки. На автомате начала делать, а он, внимательно посмотрев в мои глаза, начал:
- Жизель - это не просто «прыгнула‑улыбнулась». Это голова и характер. Вы танцуете неплохо, но пустовато. Не хватает.
Опустила глаза. «Пустовато» больно кольнуло в самую подкорку, но это гораздо лучше чем: «вы – бездарность».
- Будем работать, - добавил чуть мягче. - Начнём с вариации первого акта. Покажите, как вы её понимаете.
Кивнула и пошла делать, ещё не зная, что это не начало – это самая сердцевина того жернова, в который меня затянуло. Да что там затянуло… вышибло из одной вселенной и насильно впихнуло в другую.
Я перестала ощущать дни по отдельности - всё смешалось. Утро – класс, днём - общие репетиции, где мы с Аделиной по очереди выходили в центр на куски «Жизели», и зал буквально звенел от напряжения, когда называли: «Рычкова», «Волынская». А вечером, когда остальные стягивали с мокрые купальники и натягивали тёплые штаны – начинался мой личный ад: малый зал и Алексей Викторович.
«Диана, остаётесь» - стало звучать чаще, чем «доброе утро» от моей родной бабушки. Иногда он даже не смотрел на меня, просто кидал через плечо, будто само собой разумеющееся... И только попробуй опоздать… только попробуй! Алексей Викторович общался с нами исключительно на «вы»… но если он лютовал – можно начинать подыскивать себе другое место.
Наши дополнительные тренировки проходили плюс – минус однотипно. Я выходила в центр, он включал музыку. Я шла - шаг, ещё шаг. На третий - икру сводило судорогой. На пятый - казалось, что воздух уже не помещается в лёгких, но останавливаться было нельзя, как и сегодня… как и всегда!
- Стоп, - громко, почти оглушающе. - Вы сейчас что делаете?
- Жизель… - выдыхаю, незаметно пытаясь покрутить ногой, чтобы снять напряжение.
- Нет. Вы сейчас считаете шаги. А вы должны влюбляться. Каждый раз. Сначала - в него. Потом - в саму жизнь. Ещё раз, с начала. Это не подходит.
Снова…
Выход. Тот самый - девочка из деревни, солнце, ветер, барашки облаков сверху. Два лёгких прыжка, поворот, поза. Я старалась не просто «сделать правильно», а прожить: представить, что там, за кулисами, стоит Альберт с охотничьим ружьём и глупой шляпой, что сердце бьётся чаще не потому, что пульс зашкаливает, а потому что у меня в груди - самое щемящее, щекочущее чувство любви…
- Лучше, - кивает Романов. - Но не верю. Продолжим.
Я снова шла в диагональ. Шаг, пассе, маленькое прыжковое, улыбка - не «для зала», а такая, чтобы самой поверить, что мир в этот момент кончается в деревенском круге, в домиках, в дурацкой юбке!
Дальше шёл второй акт.
Там уже не было ни солнца, ни сараев, ни людей. Там были виллисы, кладбище, туман и затягивающее, ледяное «после всего». Свет гасил воображаемую деревню, и я оказывалась на белом полу, под белой стеной, в тишине, которую условно называли лесом.
- Не делайте трагическое лицо, пожалуйста, - резко останавливает Алексей Викторович, в самый разгар, когда я тянула арабеск так, что в пояснице прострелило. - Вы не в сериале, где надо показать «я страдаю». Вы уже за пределом страдания. Её там, живой, нет! Тело всё помнит, а ум - уже не здесь. Он там, наверху. Запомните. Глупая ошибка, - покачал головой. - Повторите.
И всё сначала…
Я падала на колени - в первых попытках грубо, тяжело, как будто меня действительно сшибала невидимая сила. Он морщился, перехватывал:
- Это не истерика. Это сдача. Вы не валитесь, вы опускаетесь. Как свеча, которую не тушат, а дают догореть. Ещё раз.
Я вставала и подала снова… опять поднималась, делала бесконечный шоссе, летела в прыжке так, что пятки касались задницы, а приземление отзывалось тупой болью в коленях.
Господи… как же было больно!
- Ещё, - спокойно прерывал, вынуждая зло выдохнуть. - Вы сели в прыжок, вы не довели его до конца. Виллиса не имеет права быть тяжёлой. Она - ветер, который режет. Она не валится на землю от усталости. Не подходит.
Она не валится, а я хочу увалиться кульком и помереть…
Иногда мне казалось, что он издевается, что ему доставляет особое удовольствие торопливо говорить: «Ещё раз» как только я начинаю думать, что вот сейчас-то получилось. Я ненавидела его – искреннее, честно, очень остро.
Он доводил меня о состояния, когда мышцы переставали отзываться. На очередном жете я вылетела в воздух, а приземлилась тяжелее, чем надо - звук подошв о пол звучал глухо, некрасиво. Колени огнём жгло.
И как-то раз я действительно не выдержала… Согнулась пополам, отчаянно хватая воздух:
- Я не могу…
- Можете, - он даже не дал мне договорить. Никакого сочувствия, только профессионализм. – Я понимаю, в какой-то степени принимаю ваше нежелание платить за эту сцену.
Алексей Викторович сделал паузу, но глаз от меня так и не отвёл.
- А цена - ещё один раз. Вставайте.
Жестокий деспот!
Не удержалась, полоснула взглядом, а он вдруг улыбнулся.
- Ну вот, хорошо. Вставайте Диана и вытаскивайте чертей – покажите их мне. Я устал ждать, если хотите честно. Давайте! Давайте! Бурлить должно.
И кто бы знал, как я хотела сорваться, заорать ему: «Заплатите сами. Вы-то своё уже оттанцевали, а я тут просто помру сейчас!».
Но… сжимала зубы – поднималась и шла на исходную… тихо презирая его, зал, всю вселенную. Бабушка говорит, что балерина - это характер. Не знаю на что он меня как питбуля натаскивает, но чувствуется, что скоро я буду готова. Если не танцевать, то вцепиться ему в горло – точно!
- Вперёд, вперёд, время не резиновое.
Вдох, выход и поехали: шаг, ещё шаг. И снова - влюбляться. И снова - умирать.
***
Боль стала постоянной.
Утром я просыпалась и несколько минут лежала, не двигаясь, потому что тело казалось чужим. Пальцы ног не гнулись до конца - сквозь кожу проступали полоски от лент, под ногтями темнели кровоподтёки. Такого не было со времён училища, когда мы действительно стирали в самую кровь… Колени ныли так, будто я уже старая, как бабушка.
Иногда, когда я вставала из‑за стола, у меня на секунду темнело в глазах - от того, как резко протестовали суставы. Поясница горела на постоянной основе. Ну и шея хрустела, куда без этого. Вишенка моя…
Я мазала ноги разогревающими мазями, обматывала их эластичными бинтами. Бабушка смотрела на это молча, не проявляла сочувствия, хотя я точно знала – ей жаль. Жаль просто потому, что я для неё родная. Ученицу она бы в жизни не пожалела. Бабуля у меня тот ещё…
- Потерпи, - сказала однажды, когда я вечером сидела на краю кровати и массировала икры, шипя от боли. – Тело очень скоро привыкнет. Алёша у нас всегда был хорош в подготовке.
Слушала, кивала. Мне было безумно больно, но впереди маячила цель, и она стала слаще всего на свете.
Что про атмосферу в самом театре. Ну, что сказать… усугубилось, вот что. Как-то раз, когда после общей, я ползла в малый зал, спросила:
- Почему мы скрываемся, как партизаны?
Я была на пределе: пот заливал глаза, волосы под сеткой слились в колтун, футболка промокла, хоть выжимай. Алексей Викторович повернулся, очень пристально посмотрел в мои уставшие глаза и ответил:
- Это называется «индивидуальная работа». Я не собираюсь устраивать из ваших репетиций спектакль для любопытных.
- Но мы всегда вечером… - не удержалась, намекая на то, что он меня прячет.
Но Алексей Викторович понял по-своему, ответив раздражённым:
- Днём у меня репетиции с остальными. А у вас - класс и общие. Когда, по‑вашему, я должен заниматься лично вами? Ночью?
Ну и всё, я замолчала, потому что он, в общем, не особо-то и горит желанием. Делает, тратит время, но не горит - чувствую это. Впрочем, всё это не мешало им всем хорошо перебирать мои косточки в гримёрке. Я как-то раз нарвалась на такой разговор:
- Видела? Романов опять с Волынской сидел до ночи.
- Слушай, может он её потрахивает?
- Её? – удивилась Марина. – Её ветром сдует скоро.
- Говорят, что «Жизель» проплатили…
- Кто говорит?
- Какая разница кто? – вспыхнула Нинель. – Люди, блин!
И всё… я не стала заходить, пошла к кулеру, а потом, когда возвращалась обратно, по коридору шла так громко, что меня, кажется, слышно было за пределами здания.
Я уставала… безумно, слишком сильно… и как итог сорвалась…
Мы отрабатывали фуэте. Не из «Жизели», просто - акцент на устойчивость.
Круги, круги, круги.
- Раз, два, три… - ровно отсчитывал Романов, не повышая голоса.
На десятом меня повело, на двенадцатом - сбилась и вышла, едва удержавшись, чтобы не влететь лицом в пол.
- Стоп, - с холодной интонацией. - Это что сейчас было?
- Я… - голова кружилась, сердце долбило в уши, - я устала. Алексей Викторович… не могу.
- Устали… Значит, тренируем устойчивость в усталости, - безжалостно отрезал. - На спектакле вы тоже устанете. Или вы думаете, оркестр остановится подождать, пока вы отдышитесь?
Конечно, нет…
Удержала стон отчаяния, а он холодно, абсолютно ровно добавил:
- Ещё раз.
Слёзы застыли где‑то в горле, но я их назад проглотила. Включилась музыка. Раз, два, три… На пятнадцатом я уже не чувствовала ног. На двадцатом - не чувствовала себя. Был только поворот и точка в зеркале, за которую я хваталась взглядом, как утопающий за палку.
- Стоп.
Рухнула на пол как подкошенная.
- Лучше, - сухая констатация. - Но работать ещё и работать.
Кивнула, чувствуя себя самым настоящим дном. И в этот момент поняла, что больше не могу. Не физически - эмоционально.
- Вы… вы понимаете, что вы со мной делаете? - сорвалось с языка.
Он посмотрел. Долго. Внимательно.
- Да, - ответил спокойно. - Я делаю из вас балерину. Настоящую. Вы не оставили мне выбора, и я не оставлю его вам. Идите домой, на сегодня всё.
Опустила голову.
Через пять минут я уже плелась обратно, желая только одного – упасть на что-то мягкое и закрыть глаза. Собирала вещи как в тумане. Переодевалась наощупь. Последние слова резали уши, но сил разбирать нет. Совсем.
Вышла из гримёрки, захлопнула дверь и медленно двинулась по коридору, прижимая к себе сумку. Если за мной погонится маньяк – убежать я едва-ли смогу.
Коридор встретил тусклым светом дежурных ламп и глухим эхом шагов. Театр в это время был другим - беззвучным, как самая глубокая пещера в мире. Все давно дома, одна я не знаю где найти живое место…
Мы творили искусство, но иногда искусство вытворяло с нами…
Вольное определение и бабушка такого бы не потерпела, с её классикой, но как есть.
Иду и думаю, что я стала старше. Лет на двадцать, как минимум. Да что там… я и света белого не вижу. И знаете что? Завтра я буду спать до обеда - в свой единственный выходной. Просплю к чертям всё, что запланировала, и комнату на ключ «случайно закрою». Очень и очень случайно.
Спустилась по лестнице на первый этаж, миновала потухший буфет, где на витрине скучал одинокий пирожок в целлофане, и потянулась к двери в сторону выхода, уже мысленно прокладывая маршрут: автобус, подъезд, душ, лёд на колени и мазь на ступни.
- Диана! – окликнули сзади.
Нет… пожалуйста… оставьте. Оставьте, бросьте меня тут… не хочу.
И всё-таки повернулась. Медленно, растянуто – как получилось.
У дверей, ведущих на административный этаж, стояла тётя Зина – наш дежурный администратор. Она у нас тоже – пучок на голове, макияж… театр же.
- А ты чего тут? – нахмурила брови.
- Простите?
Остановилась.
- Так, тебя же ждут.
- Меня? - моргнула, искреннее молясь, чтобы не Романов. Потому что, если он… я лягу тут.
- Ага.
Свела брови, уже намереваясь, вытащить телефон и посмотреть, нет ли пропущенных. Вдруг он до меня не дозвонился и решил тут перехватить. Странно… я через главный в такое время не хожу – через раз открывают… всегда через чёрный иду.
- Романов? – спросила, опуская глаза в сумку, активно шаря по дну.
- Алесей Викторович ушёл уже.
Замерла.
То есть, не он?
- Тёть Зин, а кто ждёт?
Глава 5
Дыхание перехватило, где-то под рёбрами сжалось в одну точку, а тётя Зина, пожав плечами, только сказала:
- Машина ждёт у служебного.
- Машина? – переспросила, недоверчиво вглядываясь в глаза.
- Ну да.
Нахмурилась, разворачиваясь к служебному.
Кто мог прислать? Меня никогда не встречали… да что там, у меня и знакомств таких нет. Хотя…
Вспышкой озарения пришла мысль:
Это Сергей Сергеевич, больше некому. Видимо хочет лично спросить. Это так по-доброму с его стороны.
Чувствуя прилив сил, пошла быстрее. Сердце в груди подрагивало, но было уже не страшно. Нечего бояться. Он сделал для меня благое дело и от меня лично не убудет, если я скажу «спасибо» глядя в глаза.
Чёрный автомобиль стоял совсем рядом с выходом. Зеркально блестящий бок, тонированные окна. Водитель в тёмной куртке и перчатках вышел сразу, как только я показалась в дверях.
- Диана Волынская?
- Да, - кивнула, подходя ближе.
- Садитесь, - сказал и открыл заднюю дверь.
Послушно скользнула на мягкое кожаное сиденье, ожидая, что он тоже тут будет, но нет… кроме меня и водителя никого. Машина плавно тронулась с места, аккуратно двигаясь по нашему лабиринту на основную дорогу.
Внутри пахло чем‑то дорогим, непривычным - кожей, деревом, лёгким мужским парфюмом, не таким, как у наших артистов, - тяжёлым, резковатым.
- Куда мы?
- В «Бриоре».
Бриоре...
Один из самых дорогих ресторанов в центре. Я видела его только снаружи: тёмные окна, вход с золотистой табличкой, машины у крыльца - совсем другой мир. Моего имени в том мире не было, и я не надеялась, что когда-то появится. Никогда не стремилась к этому…
Поёрзала на сидении, сжимая ручки сумки. Я выгляжу не то, чтобы не для этого ресторана… скорее не для выхода в центр города, в общем. Как никогда сейчас поняла желание бабушки выглядеть на все сто. Даже дома!
На мне же ни грамма косметики, блин…
Удачное время, конечно… Еду вся мокрая, уставшая, замученная – ужас.
Огни города смазывались за стеклом, превращаясь в кляксы. Нервное напряжение внутри меня росло с каждым метром. А когда взгляд падал на отражение в стекле – я видела вовсе не балерину, а бледное лицо, растрёпанный пучок, уставшие глаза – какой-то оборванки с улицы.
Боже мой, куда собралась…
Выдохнула, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями.
Я еду к нему… тому самому человеку, который одной фразой поменял мою жизнь в лучшую сторону. Понимаю, Сергей Сергеевич заступился в память о маме, но какая сейчас разница, главное, что он это сделал! Это, пусть и не честно, но даёт мне огромный прогресс, буквально толчок.
Вместе с тем, моё отчаянное желание сказать «спасибо», медленно и верно трансформировалось в ничем не перебиваемое смущение. Я не умею просить… не потому, что гордая через край, а потому что не знаю, как это делать с пуленепробиваемым выражением на лице. Собственно, это же нужно сказать и о благодарности, её тоже нужно уметь правильно говорить.
Сжала пальцы и мысленно начала репетировать. Я когда к нему кинулась, хотела от всего сердца натараторить, а сейчас… сейчас эффект неожиданности отпадает.
Не знаю, как подступиться и с чего правильнее начать. Сказать слова благодарности нужно – необходимо, но как это сделать так, чтобы не выглядеть при этом сопливой девчонкой, я не знаю…
Господи, какой ужас.
Скоро двадцать, а я как в первый раз с мужчиной заговорить планирую. Кошмар.
Доехали быстро, несмотря на то что город был загружен. Водитель Сергея Сергеевича маневрировал как рыбка, точно зная, где свернуть и через какой двор проехать, чтобы не застрять в потоке. И он же очень мягко притормозил у главного входа.
- Хорошего вечера. Вас встретят, назовите фамилию.
- Спасибо и вам тоже, - искреннее пожелала, выбираясь из машины.
Холодный ветер пощипывал щёки. Конец марта, всей страной ждём тепла, которое где-то застряло.
Прохожу внутрь, не забыв сказать: «спасибо» швейцару. Я может быть и не их круга, но воспитание у меня хорошее.
«Бриоре» оказался изнутри ещё более чужим, чем снаружи. Полированный тёмный пол, мягкий, приглушённый свет, тихая музыка вынуждающая понизить голос до шёпота.
Меня провели не в общий зал, а сразу вглубь, через коридор с кабинетами. Официантка в чёрной форме, почти не глядя на меня (или, наоборот, слишком уж аккуратно «не» глядя) всю дорогу улыбалась, а как только остановились у одной из дверей, быстро открыла и умчалась со словами:
- Вам сюда.
Зашла, огляделась. Никого… Никого и полутемно.
Небольшой столик, кожаный диван вдоль стены. На столе ведёрко со льдом, две рюмки, тарелка оливок, миндаля и ещё каких-то орехов.
Решила посидеть и подождать на диване.
Сумку положила рядом, руки пристроила на колени, сцепив пальцы, чтобы не тряслись. Время потекло.
Сначала я просто сидела, разглядывая узор на скатерти, слушала музыку, считала вдохи и выдохи - как на классе, когда надо успокоить разбежавшееся сердце. Потом достала телефон, проверила звонил ли мне кто-нибудь. Нет, не звонил…
Посидела-посидела, подумала и решила сама написать. Написала и стёрла. Бабушка не признаёт сообщения. Пришлось набрать и минут пять благоговейно врать, что всё хорошо, что я просто тут с девочками, что домой доберусь на такси, и чтобы она не ждала - спать ложилась.
Откинулась на спинку дивана, повспоминала общую тренировку сегодня и тот в какую ожесточённую перепалку Света вступила с Андреем. Господи, такие страсти были… Они рядышком танцуют, всё время так было, но ненавидят друг друга люто. В чём причина – мне неизвестно, но чувствуется, что не так-то всё и просто.
Время шло. Я поглядывала на дверь каждые несколько секунд, но она оставалась закрытой. Официантка и та заглянула всего один раз:
- Вам что‑нибудь принести?
- Нет… спасибо, - отрицательно мотнула головой.
Пить или есть не хотелось вообще. В животе было пусто и тяжело одновременно, как будто туда положили мокрую, но очень тяжёлую губку для цветов.
Минуты тянулись вязко, как мёд. В какой-то момент показалось что про меня и вовсе забыли. Ну, мало ли, человек всё-таки занятой. Сидела, выжидала на каких-то морально-волевых, честное слово. Я не знаю, сколько прошло – двадцать, сорок… пока наконец не послышались уверенные шаги и дверь не распахнулась, являя Сергея Сергеевича.
Вскочила на ноги, как ошпаренная.
Наконец-то!
Он остановился в дверном проёме, а я почему-то зацепилась за тёмно-синий костюм, который сегодня сидел плотнее… ну или так всегда. Всё-таки мужчина крупный, возрастной.
- Здравствуйте, Сергей… Сергеевич, - сказала и улыбнулась.
Может быть немного нервно, может быть поэтому он осмотрел меня с ног до головы и в ответ не улыбнулся, а только слегка дёрнул уголком губ.
Диана… веди себя нормально! А-то подумает, что ты припадочная какая-то, тогда тебе не «Жизель», а сраный веник сулить будут!
- Добрый, Диана, добрый… - сказал, закрывая за собой дверь. - Садись.
Опустилась обратно на диван. Спина выпрямилась сама, руки легли на колени, а на лице зависла лёгкая полуулыбка.
- Сюда, садись. – кивнул на кресло у стола.
Блин…
Пересела, стараясь совершенно никак не показать собственной неловкости. У этого мужчины подавляющая аура, я постоянно хочу не улыбнуться, а наоборот, отойти подальше. Желательно так, чтобы и видно меня не было.
Он сел напротив, неспеша плеснул себе в рюмку прозрачную… не знаю, что это, но явно алкогольное и пострел на меня. И пока я молчала, наполнил вторую рюмку, всего на секунду оторвавшись взглядом от моего лица.
- Как в театре? – будничный вопрос.
- Хорошо, - сглотнула. - Меня… меня утвердили по первой партии. – и тут же добавила: - «Жизель». Спасибо вам большое.
- В курсе. Отчитался уже.
- Я… - вдохнула глубже и наконец-то вытолкала из себя то, что хотела сказать все эти дни. - Я хочу поблагодарить вас. Если бы не вы…
Он улыбнулся. Не типично… не так как привыкла - он улыбнулся одним уголком губ, и я почему-то запнулась, почувствовав себя маленькой, никчёмной и совсем идиоткой вдобавок.
- Значит, - протянул, - хочешь сказать мне «спасибо»?
- Да, конечно, - всполошилась.
Кивнул, откидываясь на кресло спиной, смотря исключительно в мои глаза. Я - говорила, он - слушал, а в самом конце просто кивнул.
- Спасибо вам! – решила дополнить. - Я… правда стараюсь, я занимаюсь с Алексеем Викторовичем, он говорит…
- Я знаю, что он говорит.
Кивнула, понимая, что кажется перегнула со своим «спасибо». Но всё-таки… всё-таки закончить нужно было и я снова продолжила:
- Если бы не вы, этого ничего не было, от всего сердца вам благодарна. Спасибо огромное.
Сказала и выдохлась вся, как сильно в ушах застучало от перенапряжения. Я действительно благодарна, от звёзд и обратно. Бесконечно!
Внутри порхали бабочки – самые настоящие.
Но они вдруг перестали активно размахивать крылышками, когда я услышала короткое:
- Выпей.
Что?
Взгляд медленно сполз на рюмку, внутри что-то ёкнуло.
- Я… не пью, простите.
- Сейчас пьёшь. - холодно, безапелляционно, с нажимом.
Подняла глаза.
- Я после тренировки, устала и…
- Выпей, Диана, - давления в голосе стало втрое больше.
Сглотнула, снова смотря на рюмку.
Если грубо откажу это будет смотреться… это перечеркнёт всю ту благодарность, что я высказала и особенно ту, что испытываю. Безвыходная ситуация…
Прикусываю изнутри губы и всё-таки тянусь к рюмке. Полная почти всклень. Подношу ближе – водка. Меня такой обтирали, когда температура под сорок была.
- Смелее.
Господи… я никогда и не пробовала ничего тяжелее вина.
Закрыла, глаза, глотнула и тут же зашлась приступом кашля. Обожгло весь рот, всю трахею. Попыталась судорожно втянуть воздух и не смогла - из глаз брызнули слёзы.
- Ну вот, - не без удовольствия протянул Сергей Сергеевич, пока я задыхалась. - А теперь рассказывай, что там у тебя интересного.
Сфокусировала взгляд, чувствуя расползающееся тепло в желудке. Да что там в желудке… в голове закружилось чуть сильнее, чем от фуэте.
Почти сразу вошла официантка, принесла еду. Расставила тарелки, пожелала приятного времяпрепровождения. Я молчала… молчала и смотрела на то, что принесли. Мы в ресторане, я всё понимаю, но я этого не заказывала, не смогла бы ни попросить, не оплатить.
Сергей Сергеевич, приподнял бровь, почти улыбнулся, кивая на тарелки. Вдохнула глубже, явственно чувствуя, как начинает двоиться. Водка на вкус была ужасной. Никогда больше не буду пробовать.
Передо мной оказался какой‑то салат из листьев, с маленькими кусочками мяса и мандаринами. Листья блестят от соуса, мясо разложено - аккуратными полосками, мандариновые дольки смотрятся игрушечными. Всё это выглядело красиво, по‑взрослому… и абсолютно не моим. К мандаринам я всегда не очень…
- Ешь.
- Я… - попыталась возразить.
Попыталась и утухла… Потому что он так посмотрел… как обжог. Взяла вилку, наколола лист салата.
А дальше, дальше вроде бы всё пошло нормально. Сергей Сергеевич ел и спрашивал меня про репетиции, Романова, бабушку и про мои дальнейшие планы как балерины. Я отвечала, иногда невпопад, иногда как-то совершенно несвойственно мне подхихикивая или смущаясь по-детски. Мне завтра за это будет стыдно, честное слово.
А потом, не знаю как, но тон поменялся. Сергей Сергеевич откинул салфетку в сторону, склонил голову вбок и пристально прошёлся по моему лицу. Мурашки выступили, я даже поёжилась, случайно смахнув салфетку со стола.
Боже мой, какое позорище…