Консильерита
Тэ-хёну даже не приходилось нарушать правила дорожного движения, чтобы без лишней спешки доставить внука Председателя к университетскому кампусу.
Эту маленькую победу Тэ-хён искренне считал своим личным достижением.
Всё круто изменилось, когда Сон-мин случайно узнал, что его водитель в юности сам лабал в школьной рок-группе. Мажор словно впервые разглядел в нём не бездушного конвойного, а человека. С тех пор их ежедневная дорога от ворот Санбалама до университета и обратно превратилась в бесконечный джем-сейшн: гитарные рифы, споры о рок-легендах, пацанские мечты, которые в этом элитном особняке считались обычной грязью на подошвах.
Тэ-хён даже немного, по-хорошему, завидовал молодому человеку. У парня действительно был редкий, врождённый талант к музыке. И некоторые сложные переходы в его черновой рок-балладе, которую Тэ-хён мысленно пропел по нотам в его спальне, были более чем достойны внимания.
К сожалению, как это часто бывает, в семье к его увлечению никто не относился серьёзно. И если в доме деда ему милостиво разрешалось хотя бы держать при себе инструмент, то в родительском гнезде на любые разговоры о рок-музыке было наложено жёсткое, железобетонное табу.
Тэ-хён и сам в юности прошёл через точно такую же глухую оборону против воли старших. Профессорская семья видела в сыне исключительно будущего академика, а он бредил марш-бросками, тактической географией и разведшколой. Но его интеллигентные родители в итоге оказались менее консервативными, чем предки Сон-мина, и он всё же сумел вырвать у судьбы свою армейскую мечту. Пусть и ненадолго.
Сон-мину повезло меньше. Его хребет система «Синджин Групп» ломала куда более изощрённо. Вот и вышло так, что простой водитель с судимостью за плечами стал для парня той единственной отдушиной, которую он не видел ни в родных, ни в друзьях.
«Хотя — лениво подумал Тэ-хён, щурясь на солнце, — возможно, парню просто отчаянно не хватает элементарного, не купленного за воны человеческого общения».
За две недели службы бывший разведчик успел чётко уяснить: в этом огромном поместье любой выход за рамки привычного жёстко и безапелляционно карается. Абсолютно всё здесь должно быть подчинено единой цели — процветанию бизнес-империи. И даже родные внуки Председателя рассматривались советом директоров исключительно как потенциальный инвестиционный актив, который должен приносить конгломерату бонусы.
Жизнь за забором Санбалама текла лениво и предсказуемо, как вода в декоративном ручье.
Всё в поместье подчинялось строгому, отработанному годами регламенту — не как в армии, конечно, где всё строится по расписанию, — но тут тоже безошибочно угадывался ритм единого организма. Словно в логове древнего хищника, здесь абсолютно всё зависело от движения одного-единственного сердца — сердца Председателя Чжина.
И когда Патриарх спал — замирала и сама жизнь в поместье. А стоило ему открыть глаза, как всё вокруг мгновенно начинало двигаться, точно послушные винтики в часовом механизме. Двери бесшумно открывались. Голоса оживали. Прислуга и охрана приходили в движение. Как будто вся усадьба покорно ждала его утреннего вздоха, чтобы получить милостивое разрешение дышать самим.
Вот и сейчас Тэ-хён безошибочно считывал невидимую возню за стенами особняка: приглушённое, недовольное ворчание управляющей Квон, распекавшей горничных; торопливый шелест шагов прислуги, бегущей на второй этаж штурмовать спальни; аккуратный фарфоровый звон в столовой, где накрывали завтрак для Патриарха, и глухой бубнёж гвардейцев из личной охраны Председателя, уже ожидавших в парадном холле.
Дом окончательно вернулся к жизни. А ведь всего полчаса назад здесь царила гробовая тишина. И вовсе не потому, что персонал спал. Просто в Санбаламе действовал негласный закон: пока Председатель не вышел из своей спальни, ни один лишний звук, ни один случайный шорох не имеет права потревожить его покой.
Даже законная супруга Председателя, госпожа Чжин, вынуждена была передвигаться по собственной усадьбе буквально на цыпочках. Впрочем, пожилая женщина в своём неизменном традиционном ханбоке и так всегда ходила семенящими шажками — точь-в-точь высокородная дама в императорском дворце.
В этом сквозило что-то пугающе странное, будто её заживо законсервировали во временах эпохи Чосона в качестве дорогого музейного экспоната. Или это была её личная, осознанная блажь, чтобы соответствовать статусу места.
Кто же их поймёт, этих богачей с их извращёнными причудами!
В госпоже Чжин вообще хватало скрытых странностей. Взять хотя бы эти её фирменные булочки, которые она упрямо пекла каждое утро, поднимаясь ради этого ни свет ни заря.
«Солдат сыт — службу верно несёт», — вспоминал Тэ-хён её недавние добродушные слова.
Её тихое, незаметное со стороны служение мужу и этому огромному Дому больше всего напоминало суровый обет монахини в храме. Невидимое, покорное, абсолютное.
Интересов у старушки было мало. Она почти не покидала дом. Исключения составляли совместные с мужем выезды в буддийский храм по субботам, и вот ещё элитная галерея, где она периодически устраивала пафосные выставки молодых японских художников.
Но это был лишь глянцевый фасад её жизни, выстроенная пиарщиками витрина для высшего общества Сеула.
А в основном она находилась дома, занимаясь хозяйственными вопросами или пропадая в огромной оранжерее, выстроенной специально для неё рядом с домом. Там она проводила часы в полном одиночестве, словно наедине с богом.
Насколько Тэ-хён понял, эта оранжерея — единственное место, где жила её настоящая душа. А хрупкие орхидеи, которые она педантично прививала к ветвям векового семейного Дерева во внутреннем дворике, — это были её дети.
Тэ-хён лениво потянулся и устало привалился плечом к массивной гранитной колонне — грубое нарушение устава СБ, конечно, но молодой господин Сон-мин никогда не обращал внимания на подобные протокольные мелочи, а никого из старшего начальства поблизости, к счастью, не наблюдалось.
От гранитных колонн парадного подъезда шло приятное, густое тепло, и Тэ-хён лишний раз убедился, что не зря предпочёл остаться снаружи. Если бы не резкие горные порывы ветра, стоять здесь и лениво впитывать первое робкое тепло мартовского солнца было бы совсем комфортно.
Здесь, на крутой возвышенности Пхёнчхан-дона, всё ещё завывал сухой, пронизывающий ветер. Зато он эффективно сдувал со склонов Пукхансана тяжёлую желтоватую мглу — ядовитый коктейль из материковой пыли и удушливого смога, в котором сейчас задыхался Сеул.
С верхней террасы, где располагался парадный подъезд Санбалама, казалось, будто поместье чеболей плывёт над утонувшим в янтарном дыму городом. Сухой воздух, пахнущий нагретой сосновой хвоей, лишь подчёркивал этот сонный, обманчивый покой.
Тэ-хён взглянул на свои «Гармины». Сон-мин уже вот-вот должен был появиться, и он с нетерпением оглянулся на входную дверь.
За толстым стеклом мелькнуло стремительное движение. Тэ-хён нехотя оторвал спину от прогретого гранита, заставляя тело принять уставную, подобающую моменту стойку. Его до сих пор подсознательно коробило от необходимости гнуть спину перед тем, кто был моложе него и не прожил на этом свете ни одной по-настоящему трудной минуты.
Сон-мин выскочил на крыльцо худой, долговязый, с вечно растрёпанной копной непослушных кудрявых волос на голове и закинутым за плечо рюкзаком.
«И в кого он только такой уродился?» — невольно подумал Тэ-хён.
В этом несобранном творческом пацане не угадывалось ни грамма от тяжёлой, литой породы Председателя Чжина. Впрочем, родителей Сон-мина и Сон-у Тэ-хён вживую ещё ни разу не встречал — только изучал их сухие, бесстрастные физиономии на оперативных фотографиях в досье, собранном Пан-соком. Только знал, что мальчишек взяли в Дом, чтобы младшие наследники империи могли воочию наблюдать, как ежедневно формируется абсолютная власть, и с юных лет впитывали основы тоталитарного управления конгломератом.
Жестокая, чисто чебольская логика, не лишённая своего смысла.
Но Тэ-хён, выросший в нормальной обывательской семье, где ценились совершенно иные вещи, упрямо задавался одним и тем же вопросом: неужели этим детям не лучше было бы расти рядом с родными отцом и матерью?
— Едем! — скомандовал Сон-мин на бегу, горя юношеским азартом поскорее добраться до инструментов. — Не хочу терять ни минуты. Представляешь, я вчера полночи отрабатывал твой перебор. Вот, мозоли видишь? Хочу сегодня с ходу попробовать его в группе
Внезапно пацан осёкся на полуслове и намертво застыл на верхней ступени.
Тэ-хён мгновенно подобрался, уловив изменение обстановки, повернул голову и тут же низко, по-уставному склонился, подавив глухое рефлекторное желание немедленно шагнуть в укрытие массивной колонны.
Госпожа Лин-на поднималась им навстречу, словно тень на светлом граните. Вся в чёрном.
Судя по всему, она как раз возвращалась со своего обычного утреннего моциона по дальним аллеям Санбалама.
Тэ-хён по привычке называл это «пробежкой», хотя госпожа писегванним не бегала. Она ходила. Можно было подумать, что бег для неё слишком суматошное занятие, и роняет её королевское достоинство.
На ней был глухой чёрный спортивный костюм. Тонкие красные вставки на плотной ткани смотрелись как свежие раны после очередной жестокой стычки.
Тэ-хён физически, как оголённым нервом, почувствовал её скользящий по нему взгляд — холодный и острый, точно лезвие бритвы. Кожей уловил, как на долю секунды споткнулся и замер мерный ритм её странного, поверхностного дыхания, и чётко зафиксировал её бледные пальцы, на мгновение судорожно сжавшиеся в кулак.
Она не удостоила их ни единым словом. Молча прошла мимо, оставив после себя в сухом мартовском воздухе едкое послевкусие дорогого ментола и ядовитое ощущение невидимого шлейфа опасности.
Сон-мин передёрнул костлявыми плечами, словно от озноба.
— Видал? — едва слышно прошептал он, испуганно косясь на закрывшиеся двери парадного. — Она всегда в чёрно-красном. Как мафиози. Просто жуть берёт.
Тэ-хён молча кивнул, провожая взглядом закрывшуюся створку.
Он и раньше подмечал эту странную, давящую цветовую гамму в стиле верного консильере Председателя, только списывал всё на особенности строгого делового дресс-кода. Но, как оказалось, этот закон пролитой крови и тотального траура распространялся абсолютно на весь её гардероб.
Чёрное платье-футляр с алым кантом для офисных войн, хищный шёлк для ночных портовых баров, глухой трикотаж для утреннего сада. Это была не просто одежда. Это была её личная, тщательно выверенная броня.
— Пойдёмте, господин Сон-мин, — негромко, но требовательно поторопил Тэ-хён. — Нам лучше выдвигаться, если мы не хотим увязнуть в утренних пробках.
Он первым быстро спустился по гранитным ступеням к машине, сознательно заставляя себя не оглядываться. Позвоночник Тэ-хёна противно леденел всякий раз, стоило ему пересечься с писегванним в бесконечных галереях особняка. Госпожа Лин-на обладала пугающим, почти мистическим свойством: без единого слова, одним лишь скользящим взглядом заставлять его, бывшего боевого офицера, чувствовать себя кругом виноватым.
— Тебя тоже пробирает до холода, когда видишь её, да? — спросил Сон-мин садясь в машину и пристёгивая ремень безопасности.
Тэ-хён нехотя кивнул. Не дело было обсуждать с парнем приближённую его деда, но между ним и молодым хозяином установилось хрупкое взаимопонимание даже в этом вопросе.
— Эта женщина словно специально создана природой для того, чтобы портить мне жизнь, — пробухтел он себе под нос.
Каждый раз, едва уловив в воздухе едкий запах ментола, Тэ-хён против воли возвращался в ту чёртовую ночь. Неделя прошла, а картинка всё не бледнела.
Что связывало её со старым титаном? Долг? Страх? Или она действительно, по-человечески пеклась о его разваливающемся теле? Загадка злила Тэ-хёна. Она заставляла его «просыпаться» и чувствовать себя уязвлённым.
«Надо держаться от неё подальше, — угрюмо напомнил он себе, выруливая на подъездную аллею. — Буду улыбаться Чон-нан. У неё все просто: улыбнулся — получил лишнюю порцию сладкого. С Ехидной улыбки не работают. С ней вообще ничего не работает, кроме, кажется, радикулита Председателя».
Но держаться подальше не получалось. То ли Санбалам был слишком тесен для них двоих, то ли Тэ-хёна преследовал злой рок.
Несмотря на абсолютно разные графики, он вечно натыкался на неё в самых неожиданных местах — словно она была его персональным камнем преткновения, о который он раз за разом спотыкался, до боли сдирая пальцы.
Как-то в начале недели они столкнулись в стеклянных дверях мониторинговой.
На панели стоял электронный кодовый замок. Она находилась снаружи, а он как раз собирался выйти. Тэ-хён на долю секунды заколебался, судорожно соображая, кто и как должен открыть эту чёртову дверь: он со своей стороны — набрав комбинацию цифр, или она — обычным прикосновением к сенсору?
Он тянул время так глупо и долго, что госпожа Лин-на не выдержала, сама брезгливо прижала тонкий палец к считывателю. Замок тихо пискнул, открывая ей доступ, и только после этого Тэ-хён бросился вперёд, чтобы распахнуть перед ней дверь.
— Вы до сих пор не научились пользоваться кодовыми замками? — спросила она. Её ровный, тихий голос прозвучал как ледяной душ. — Вы в этой жизни вообще на что-то способны, господин Кан?
В тот миг он готов был провалиться сквозь бетонный пол. Хуже всего было то, что оперативники в дежурке прекрасно видели весь этот позор. За ним среди местных парней и так закрепилась негласная репутация неудачника и туповатого служаки, а после этой показательной порки всё стало совсем паршиво.
Тэ-хён до хруста сжал челюсти от бессильной злости. Ну почему, по какой чёртовой причине он всегда так жалко теряется, стоит этой европейке оказаться рядом?
В первые часы после того случая у окна он пытался защититься привычным грязным ярлыком, обозвав Лин-ну дорогой содержанкой. Мужское эго, изрешеченное прошлым предательством, требовало именно такого, понятного объяснения. Но Тэ-хён слишком много лет провёл в шкуре боевого офицера, чтобы верить в собственную ложь.
В её отрешённой полуулыбке у ног Председателя не было фальши или пошлости. Там была пугающая, почти религиозная преданность — качество, которое он сам потерял вместе с капитанскими погонами и уходом Ын-ми. Он всё пытался понять: что именно напоминает ему эта улыбка и почему этот кадр так отчаянно заставляет выть его инстинкт разведчика?
Пока наконец из глубин памяти не выплыл сюжет зачитанного в детстве до дыр Киплинга. Глава про рыжих собак. В глухой пещере Сионийских гор человеческий детёныш Маугли точно так же сидел у колец столетнего питона, и они в абсолютной тишине, без лишних эмоций, хладнокровно просчитывали смертоносную ловушку для лавины диких псов.
Эта литературная метафора показалась Тэ-хёну пугающе удачной. Всё сходилось до тошноты.
«Синджин Групп» была огромной, заматерелой волчьей стаей, где молодые волки из числа директоров и родственников уже скалили зубы на Председателя Чжина, представлявшего собой стареющего вожака Акелу и мудрого питона Каа в одном лице.
А извне на конгломерат неостановимой лавиной пёрли «дикие собаки»: удушающие экономические кризисы, жёсткие налоговые аудиты министерства финансов и зубастые, беспринципные конкуренты, готовые разорвать империю на части.
И эта тридцатилетняя европейка с холодным умом хирурга оказалась единственным существом в этих чебольских джунглях, способным понять масштаб замыслов старого вожака. Она не просто втирала мазь в его узловатые старческие икры — это было касание Маугли к холодной коже древнего существа.
Тэ-хён так и представлял себе, как они вместе рассчитывали, как стравить внешних врагов со взбунтовавшейся роднёй, чтобы спасти империю.
«Во что же ты меня втянул, Пан-сок?» — мрачно подумал Тэ-хён, выруливая из ворот на тихую улицу, ведущую к подножию Пукхансана.
Тэ-хён вовремя прорвался сквозь плотные утренние заторы Сеула и высадил Сон-мина прямо у крыльца студенческого клуба Кванак-гу. Быстро выйдя из-за руля, он открыл багажник, откуда парень лихорадочно выудил плотный чёрный чехол с электрогитарой, припрятанной для него находчивым водителем.
— Я могу сегодня отлучиться на пару часов? Нужно форму поддержать, — спросил Тэ-хён, поводя широкими плечами, пока мажор закидывал чехол гитары за спину.
Сон-мин лишь нетерпеливо махнул ему рукой:
— Да валяй! Делай что хочешь, до шести вечера ты абсолютно свободен. Я не сбегу.
Парень дико спешил поскорее запереться в зале с ребятами из своей рок-группы. Тэ-хён мог больше не сомневаться: на основные лекции молодой господин сегодня явится как миленький. Это было его законное, кровью и потом выбитое достижение.
Тэ-хён заключил с мажором чёткую, негласную сделку: он помогает ему скрывать от Лин-ны и Председателя тайные репетиции рок-группы, взамен Сон-мин безропотно отсиживает все положенные по расписанию пары.
Освободившиеся часы Тэ-хён решил потратить на визит в подведомственный спортивный клуб «Синджин Групп».
Пан-сок жёстко требовал, чтобы каждый сотрудник личной охраны минимум два раза в неделю отрабатывал часы в зале и раз в месяц — на стрельбище. Стволы линейным телохранителям и водителям в Корее, понятное дело, без экстренной необходимости не выдавали — законы в стране на этот счёт очень строгие, — но боевые навыки требовалось держать в идеальном тонусе.
Приехав в зал, Тэ-хён быстро переоделся в тренировочный костюм и подошёл к тяжёлой двери бойцовской зоны. Дёрнул — заперто. Он дважды коротко рванул на себя пластиковую ручку. Дверь глухо загрохотала в пазах, но замок держал намертво.
— И что это мы тут ломаем казённое имущество? — раздался за его спиной насмешливый, наглый голос.
Тэ-хён обернулся.
Кан-гук. Тот самый цепной пёс, которого Лин-на предпочла Тэ-хёну после его провального дебюта. Коренастый, плотно сбитый мужик с тяжёлыми кулаками и разболтанной, обманчиво расслабленной походкой.
За две недели Тэ-хён успел изучить этого типа вдоль и поперек. Кан-гук оказался тем самым соседом по комнате в мансарде, которого он не застал в свой первый рабочий день.
Теперь они регулярно сталкивались на ночёвках в особняке и на тренировках. На службе Кан-гук был идеальным исполнителем: бывший опер из убойного отдела, со сканирующим взглядом, мёртвой хваткой и феноменальной способностью подмечать малейшие детали.
Тэ-хён прекрасно понимал, почему Пан-сок поставил охранять Лин-ну именно его. Кан-гук с дотошностью робота исполнял все обязанности телохранителя от первого до последнего пункта договора — и ни движением больше. У него напрочь отсутствовала опасная в этих стенах инициативность, а до внутренних корпоративных интриг «Синджин Групп» ему не было абсолютно никакого дела. Казалось, кроме непосредственной безопасности охраняемого лица его в этой конторе вообще ничего не интересовало.
Но стоило Кан-гуку сдать смену и выйти за рамки должностной инструкции, как из него мгновенно лез наружу невыносимый, нахальный тип, не упускающий ни единого шанса для едкой подначки.
— Пришёл на тренировку, — спокойно ответил Тэ-хён, проигнорировав выпад и лишь слегка поведя плечом. — А сектор закрыт.
Кан-гук посмотрел на него без капли прежнего ехидства — скорее с глухой, профессиональной жалостью. Как на человека, который у всех на виду упрямо прёт на минное поле, даже не замечая предупреждающих знаков.
— Тебя что, в дежурке не предупредили? — Кан-гук понизил голос. — По четвергам здесь личное окно госпожи Лин-ны. В этот день сюда соваться запрещено.
— Я пойду в тренажёрный зал, не помешаю, — хмуро буркнул Тэ-хён.
На этот раз Кан-гук посмотрел на него как на идиота.
— Кан, до тебя туго доходит? Сказано — нельзя. Она на дух не переносит, когда её видят во время тренировок. Тебя в этом здании вообще не должно быть, понимаешь? Как и меня.
Тэ-хён искренне не понимал этой конспирации. Что в этом такого? Если женщина следит за физической формой — отлично, нормальное дело. Почему из-за этого остальные сотрудники должны терять часы подготовки?
— Сваливай, говорю! — сдержанно прикрикнул на него Кан-гук. — Ты своими расспросами под камерами тупо меня подставляешь.
— Ладно, брат, — Тэ-хён поднял ладони, признавая поражение. — Понял. Без обид.
Пришлось развернуться и понуро зашагать обратно в раздевалку.
Но дурацкое чувство уязвлённого самолюбия никак не желало утихать. Сама мысль о том, что эта ледяная, рафинированная ведьма способна банально потеть на тренажёрах, с трудом укладывалась в его сознании.
Имея колоссальное, почти безграничное влияние на Председателя Чжина, она могла бы запросто арендовать любой фитнесс-зал Сеула с целым штатом персональных тренеров.
Но Лин-на почему-то упорно оккупировала именно этот пропахший потом и железом зал, который служба безопасности «Синджин» выкупала для поддержания формы своего личного состава. И этот факт отдавал какой-то странной, непонятной Тэ-хёну спецификой.
Не переодеваясь, Тэ-хён угрюмо сел на скамью в раздевалке и принялся ждать. Было до чёртиков обидно упускать тренировочный день. После двух недель сидения в водительском кресле его мышцы предательски затекали, требуя взрывной физической нагрузки. Ещё немного такой мягкой синекуры — и тело намертво забудет, как вовремя наносить удары.
Внутри теплилась слабая надежда: вдруг зал освободится пораньше, хотя бы через час?
Тэ-хён глухо злился. Ладно, пускай основной зал для спаррингов и татами заблокирован, но пройти к тяжёлому железу он ведь вполне мог. В тренажёрном секторе он бы точно никому не помешал. Просто потягал бы штангу, раз уж размяться на матах ему не дали. Так ведь нет! Заняла весь комплекс целиком.
Прошло около сорока минут монотонного ожидания. Вдруг из дальнего конца коридора донеслись хлопок двери и голоса. Тэ-хён навострил уши. Странный мурлыкающий женский говор — это Лин-на. И мужской, приятный тенор Пан-сок?
— Хорошая тренировка. Но амплитуду броска ещё надо дорабатывать. Правая нога отстает.
— В следующий раз, — ровно, с лёгкой одышкой отозвалась она. — Надеюсь, удастся выкроить время. Ты на сегодня всё, закончил?
— Да. Только закрою вентиляционное окно в зале и сдам сектор под охрану.
— Встретимся в поместье, — коротко бросила Лин-на. Послышались её шаги, в сторону женской раздевалки.
Как только Тэ-хён услышал голос Пан-сока, он переполошился: если эти двое сейчас разойдутся по раздевалкам, он столкнётся с другом нос к носу, и Пан-сок поймёт, что Тэ-хён снова нарушил инструкцию. Чего доброго, старый друг ещё решит, что Тэ-хён опустился до роли дешёвого вуайериста, который намеренно караулит в засаде, чтобы высмотреть то, что простым смертным видеть категорически запрещено.
То, что Пан-сок решил вернуться, закрыть зал, было его спасением. У него появился уникальный шанс бесшумно эвакуироваться из клуба. Но это определенно был не его день.
Тэ-хён схватил сумку, кошачьим шагом выскользнул в коридор, пролетел мимо закрытых дверей женской раздевалки и направился в вестибюль. И едва со всего маху не впечатался в спину Кан-гука. Вовремя затормозив на пятках, он резко сдал назад и вжался спиной в нишу за углом. Перевёл дух, дождался, пока напарник отойдёт к входной двери, и бесшумной тенью прокрался вдоль стены, нырнув под защиту массивной стойки ресепшена.
Ему бы проявить выдержку и залечь на дно за пластиковой панелью, пока весь сектор полностью не очистится от начальства. Но Тэ-хён опасался, что Пан-сок закроет клуб на ключ вместе с ним, и излишне понадеялся на собственную армейскую сноровку.
Поймав момент, когда Кан-гук отошёл от стойки и скрылся в глубине коридора, Тэ-хён рыбкой метнулся к стеклянным дверям и выскочил на улицу. И вылетел из здания как раз в ту секунду, когда Гиль-у с сухим шорохом шин подогнал седан Лин-ны прямо к крыльцу.
«БМВ» встал настолько близко к дверям, что проскочить мимо него незамеченным было технически невозможно. Ловушка захлопнулась.
Тэ-хён лихорадочно крутанулся на пятках. До упора натянул на глаза козырёк бейсболки и попытался изобразить случайного зеваку, который просто шёл мимо и от нечего делать решил заглянуть в клуб.