Плохая девчонка
«Принеси ещё картофельного салата на десять центов, Бен».
На лестничной площадке появился мужчина с гордой, деловой целеустремлённостью. Его бровь была важно наморщенной. Он нервно и быстро покусывал внутреннюю сторону губы. Его внушительный вид был призван скрыть незначительность его поручения.
Дот подвинулась в стороне на ступеньках, и мужчина прошел мимо неё, по коридору и вышел за дверь.
--- Надеюсь, он не забыл о печеночной колбасе, --- сказал Эдди.
Дот улыбнулась, но не в ответ на замечание Эдди. Это была задумчивая, удивленная улыбка.
«Та женщина, которая кричала, больше не заботится о жизни», --- сказала она.
«Ты её знаешь?»
«Нет, но когда женщина так кричит с лестницы, то это потому, что ей плевать, что подумают соседи, и она такая становится, когда ничто уже не имеет значения».
«Ты сумасшедшая», --- сказал Эдди. «Моя мама тоже кричала вниз по лестнице, когда чего-то хотела».
«Она умерла?» --- спросила Дот.
«Да, как и старик. Он умер от пневмонии. Продал пальто, чтобы выпить, и простудился». Углы рта Эдди искривились в пародийной улыбке. «Однажды он продал всю мебель из гостиной и целую неделю просидел пьяным. А вот моя старушка была хорошей, она... Но, слушай, я отвлекся, --- она всегда кричала вниз по лестнице».
Дот ничего не сказала. Её голова прислонилась к перекладинам балюстрады, а её плиссированная юбка мягкими складками лежала на нижней ступеньке. Входная дверь хлопнула, и в прихожую вошла женщина лет тридцати с проницательными карими глазами и стройной фигурой.
Проходя мимо, она улыбнулась Дот и сказала что-то кокетливое о юной мечте о любви. Эдди покраснел, а женщина, смеясь, беззаботно побежала по лестнице.
«Она работает в офисе на Уолл-стрит», --- сказала Дот, когда дверь на один пролет выше них закрылась с тихим достоинством.
«Она получает пятьдесят долларов в неделю».
Эдди взглянул вверх по мраморной лестнице. В его взгляде было уважение и оттенок обиды. Пятьдесят долларов! Разве женщина может столько стоить для коммерческой фирмы? Он в этом сомневался. Уважение исчезло из его взгляда; на мгновение задержалась тень обиды; затем и она угасла. Нет, женщина не могла зарабатывать пятьдесят долларов. Кто-то солгал Дот, или, может быть... --- он бросил на неё быстрый, подозрительный взгляд, но она смотрела вверх по лестнице на дверь, за которой скрывалась та женщина, и выражение её лица было полным почтения. Он не стал бы говорить Дот, что её обманули.
Эдди считал это безобидным обманом.
--- Пожалуй, я пойду, --- сказал он. --- Мне завтра рано вставать.
Дот встала.
«Мне нужно было уйти еще полчаса назад. Меня убьют».
Никто из них не сделал решительного шага. Мужчина с жалостным выражением лица вернулся с большой бумажной сумкой. Дно мешка было мокрым, а из верха торчали небольшие завернутые пакетики. Он быстро прошел по коридору, но запах приправленного мяса и уксуса следовал за ним медленно и вяло.
«Значит, в четверг вечером в восемь?»
«Ага, перед китайским рестораном». Дот отвернулась и поднялась на две ступеньки. «Спокойной ночи, Эдди».
«Слушай, Дот».
Она резко обернулась, вопросительно приподняв темные брови. Он не сдвинулся ни на пару сантиметров.
«Почему бы тебе не пожелать спокойной ночи как положено?»
«Ох». Она слегка рассмеялась и сбежала вниз по лестнице --- внезапный вихрь белых шелковых складок и блестящих волос, которые безумно развевались вокруг её лица.
Он поймал её в объятия и крепко прижал к себе. Её щека прижалась к его. Она была нежной и слабо пахла пудрой, которую она использовала. Он поцеловал её губы, и она ответила на поцелуй. Именно в таких ситуациях Эдди ощущал потребность в нежных словах. В такие моменты другие парни шептали ласковые прозвища и роскошные комплименты. А он мог только прижать её к себе и целовать.
«Я тебя очень-очень люблю, Эдди».
«Правда?»
«Разве ты меня не любишь?»
«Конечно».
«Ты этого не сказал».
«Не сказал?»
«Ты же знаешь, что не сказал».
Он снова поцеловал её, чтобы заставить замолчать. Её тело было сладким, ароматным и тёплым. Это было вечное тепло, не зависящее от погоды. Она останется и после того, как уйдет август, когда «Бурма» будет спать, мечтая о звездных серебряных ночах на реке. Когда свистящее и напевающее стадо перестанет свистеть и напевать: «Дождя больше не будет».
Она отстранилась от Эдди и снова повернулась к лестнице. Поцелуи здесь были другими --- на фоне выцветшего ковра и унылых стульев, наблюдающих за ними в молчаливом, потрясённом изумлении. Это было не то, что на лодке. Дот внимательно рассматривала крошечную царапину на одной из струн укулеле. Ей не хотелось смотреть на Эдди. Нет, здесь совсем не так, как на лодке.
«Мне пора», --- сказала она. Её слова перебивали друг друга; некоторые дошли до ушей, другие затерялись.
«Меня убьют. Увидимся в четверг вечером в восемь. Спокойной ночи», Она поспешно вскарабкалась по мраморным ступеням, остановившись на второй площадке, чтобы услышать, как захлопнулась дверь. Он уходил домой. Где это было? В ней вдруг зашевелилось легкое чувство паники. Она не знала, где он жил. А вдруг он разочарует её в четверг вечером? Возможно, она больше никогда его не увидит. Её кокетливая короткая прическа беззаботно покачивалась.
А что, если она действительно больше его никогда не увидит? Были и другие мужчины. Множество других мужчин. Дот пожала плечами с беззаботной легкостью. Свой путь --- это свой путь, даже если тебе приходится идти по нему в одиночку.
На третьем этаже она нащупала ключ и открыла дверь в конце лестницы.
«Это ты, Доти?» --- раздался в коридоре, встречая её, жалобный голос отца.
«Да, папа, это я». Вопрос и ответ прозвучали одновременно. У Дотт уже пять лет был ключ, и Фрэнк Хейли всегда так приветствовал своих детей. Он знал тяжелые, решительные шаги Джима и легкую, похожую на танец походку, которая означала, что это Дот. Он поднимал глаза от своего журнала или вечерней газеты, и в его бледно-голубых глазах появлялось озадаченное выражение, когда ключ поворачивался в замку. Он начинал беспокоиться и спрашивал своим раздражённым тоном: «Это ты, Доти?» Затем, убедившись, что это действительно она, он удовлетворённо кивал и возвращался к чтению. Он и так знал, что это Дотти, но часть игры заключалась в том, чтобы она сама это сказала. Иногда, когда Джим был в плохом настроении, он отвечал на вопрос небрежным: «А кто, по-твоему, это был?»
Это невероятно опечалило бы Фрэнка Хейли. Это было жестоко и неуважительно. Он не имел права так разговаривать со своим отцом. Жаль, что он был болен и стар, иначе он ни дня больше не полагался бы на милость своего сына. Бог знает, как он старался достойно воспитать Джима и Доти после смерти их дорогой матери. Он готовил для них, убирал за ними. В своей старости он ничего не мог поделать с тем, что был болезненным, и только подумать, что его сын не хотел сказать ему ни одного вежливого слова! Ну, если он был в тягость, то для этого было решение.
Но на следующую ночь Фрэнк Хейли снова мирно читал, когда по лестнице раздались тяжелые, решительные шаги.
«Это ты, Джим?» --- спрашивал он.
«Ага, это я».
И Фрэнк Хейли довольно кивал головой и возвращался к чтению.
В комнату вошла Дот. Она сняла свою белую плиссированную юбку и яркий свитер. На ней было грязное и выцветшее платье, у которого были оторваны рукава. Нитки свисали из рваных разрывов и уныло тянулись по белой упругой коже рук Дот.
«Ты хорошо провела время, дорогая?»
«Да, Эдна пошла со мной, ты же знаешь. Мы плавали вверх по Гудзону на «Бирме».»
«Звучит очень мило», сказал отец Дот.
«Так и было».
Голубые глаза мистера Хейли вежливо ждали, не хочет ли Дот продолжить разговор. Прошло пятнадцать секунд молчания, и они решили, что нет, и с нетерпением вернулись к статье.
Дот развернула раздел газеты с ротогравюрными иллюстрациями и без интереса пробежала глазами по фотографиям некоторых светских людей, похоронам известного политика и новым обитателям Бронксского зоопарка.
В комнате было очень тихо. Дот отодвинула газету от себя и широко зевнула. Она подумывала о том, чтобы лечь спать, но Эдна передала ей сообщение для Джима. Доверять его отцу было небезопасно, ведь он исказил бы его до неузнаваемости. Оставить записку для Джима означало бы задеть чувства старика.
Дот ждала, нетерпеливо пиная толстый столб из золотистого дуба, на котором стоял стол. Ее отец поднял глаза от журнала.
«Ты царапаешь стол, Доти», --- сказал он укоризненно.
«Еще одна царапина ничего не изменит», --- ответила она.
Мистер Хейли продолжил чтение. Доти была совершенно права. Еще одна царапина не заметна была бы в этой джунглях перекрещивающихся следов, но детей все же нужно время от времени порицать.
Дот отодвинула свой стул от стола. Стул тоже был из золотистого дуба. Её мать считала, что для столовой идеально подходит именно золотистый дуб. Там стояли ещё два стула, похожих на тот, на котором сидела Дот. Один из них имел подлокотники и был папиным креслом. У южной стены стоял длинный, массивный буфет. Он был накрыт шарфом цвета экрю, а на нём с мстительным удовлетворением стояла красная стеклянная чаша.
Эта чаша представляла себе неясное, искажённое красное пятно, отражающееся на дверце фарфорового шкафа, стоявшего прямо напротив по другой стороне комнаты. Дот приняла эту комнату. Ей даже в голову не пришло, что красную чашу можно поставить на верх фарфорового шкафа, а на её место поставить голубую вазу. Вещи стояли там же, где стояли в доме на Лексингтон-авеню, и никто не подумал их переставить.
Мама умерла в том другом доме. Дот не помнила её. У неё была фотография на жести, на которой была запечатлена черноволосая девушка с большим ртом и пышной причёской «помпадур». Это была мама. Фотография была сделана на Кони-Айленде.
Рядом с ней гордо стоял элегантный молодой человек в котелке. Это был не папа. Папа был фотографом. Возможно, здесь и была романтика, но Дот этого не видела, и, вероятно, папа тоже уже не видел.
Дот смутно задавалась вопросом, как бы маме понравилась их квартира в Бронксе. Арендная плата выросла со времён мамы. Пятьдесят пять долларов платили Хейли, при том что Джим и папа жили вместе в одной комнате, и у них не было гостиной для приёма гостей. Не то чтобы к ним часто приходили гости, но бывали друзья Дот и время от времени какой-нибудь мужчина из ложи папы. Эдна была единственной, кто приходил навестить Джима, и Эдне было совершенно всё равно, что у них нет гостиной.
Второе зевка Дот прервала папа, который внезапно с ожиданием повернул голову в сторону прихожей. Дверь шумно распахнулась, и папа крикнул: «Это ты, Тим?
«Ага, это я».
На лице мистера Хейли отразилось облегчение. Дети были в безопасности дома. В поле зрения появился Джим. Он уже снял пальто и жилет и, проходя мимо, дергал за галстук, направляясь в комнату, которую делил с отцом.
Он был высоким и мускулистым. Его черты лица были грубыми и неровными. Когда он улыбался, Дот он нравился, но в большинстве случаев он был мрачно серьёзен, и она представляла его в машинном цехе в роли мастера, управляющего мужчинами с растрепанными волосами и потными лицами, и представляла, как они его ненавидят.
«Привет, малышка». Проходя мимо, он дернул Дот за волосы, и она последовала за ним в его комнату.
«Я ждала тебя», --- сказала она. «Эдна просила передать тебе, что завтра вечером к ней в гости придет её двоюродный брат Уилл. Она говорит, чтобы ты не приходил, если не готов быть с ним вежливым».
Джим бросил свое пальто на стул. Оно упало на пол, и ни один из них не поднял его.
«Ладно», --- сказал Джим.
«А ты всё-таки пойдёшь?»
Дот считала, что в качестве курьера она имеет право задавать вопросы.
«А тебе-то какое дело?»
«Никакого, наверное».
«Ты угадала». Джим был на одиннадцать лет старше Дот, и мог позволить себе быть настолько грубым, насколько хотел. «Убирайся отсюда. Пойду раздеваться».
Дот поспешно ушла. Теперь она могла свободно ложиться спать. Её миссия была выполнена. Она на секунду нерешительно задержалась в столовой, а затем подошла к радиоприёмнику. Это была единственная вещь в комнате, которая не была из золотистого дуба. Он был покрашен под красное махагони и имел три важно выглядящих ручки. Дот тихо приподняла крышку и заглянула внутрь. Ей хотелось посмотреть, как он устроен.
ГЛАВА III
«Сад Лотоса» с его яркими висящими фонарями и пряными местными ароматами напоминал веселый китайский праздник с необычной, пронзительной музыкой. Представлялись девушки с красными губами и темными глазами, покусывающие золотистые лаймы, странные восточные азартные игры и желтокожие юноши с черными шелковистыми волосами. Изысканный восточный колорит «Сада лотоса» подчеркивался декоративным присутствием его владельца. Герберт Йет Сим Ном --- самодовольное смешение Мотт-стрит и Таймс-сквер --- тихо пробирался по ресторану, распространяя свою утончённую дипломатичность среди поваров, официантов и любителей китайских и американских блюд в любое время дня и ночи.
Тем не менее Сим Ном прекрасно знал о том томном очаровании, которое исходило от каждого фонаря, занавеса и дымящегося ладаном идола в этом заведении. Он всё это запланировал, и его главное удовольствие заключалось в том, чтобы наблюдать, как чувства американцев закружились от тройного натиска китайской музыки, огней и кулинарных искусств. Он знал, что молодые мужчины и женщины, которые то входили, то выходили из «Сада Лотоса», представляли себе Китай как ослепительную пространство, наполненное золотыми драконами и завораживающими символами, придуманными Гербертом Йет Сим Ном.
Ему нравилось наблюдать за посетителями. Те, у кого на лицах смешивались выражения недоумения и восхищения, ему не нравились. Это были деревенщины. Те, чьи лица были мрачными, словно маски неодобрения, вызывали едва уловимый проблеск удовольствия в карих глазах Йет Сим Нома. Его радостью были взыскательные посетители, чья непринуждённая осведомлённость о меню свидетельствовала о том, что они --- завсегдатаи многих китайских кафе. Больше всего ему не нравились те, кто ел, пил и курил, не осознавая при этом, что «Сад Лотоса» был так же прекрасен, как видения мечтательной китайской служанки.
Таким слепцом был Эдди Коллинз. Он пришёл в «Лотос-Гарден» исключительно для того, чтобы съесть чау-мейн, и занимался своим делом уверенными, методичными движениями. Часто поднимал чашку с чаем, и тогда его взгляд на мгновение беспристрастно задерживался на окружающей обстановке. Вместе с чашкой его взгляд снова опускался, и Эдди Коллинз вновь с аппетитом приступал к миске, стоящей перед ним. Его собеседница была совсем другой. Её глаза блестели, когда она наблюдала, как другие пары кружились в ритме танца. В ней была какая-то тревожная живость. Она хотела стать частью этой колеблющейся, извивающейся толпы. Герберт Йет Сим Ном видел, что атмосфера захватила её. На её щеках светились яркие красные пятна, и она курила сигарету так, что было видно: она курит только по особым случаям.
Тем не менее Сим Ном прошла мимо них. Их обслуживал новый официант, и опытный взгляд владельца быстро обвёл стол. Единственное впечатление, которое он запомнил, --- это то, что этот глупый парень с волосами песочного цвета пренебрег пепельницей и выкладывал на свою блюдце мокрое серое полукружие из окурков.
Музыка умолкла, и танцоры поспешили обратно к чау-мейн, который за время многих бисов стал холодным и клейким. Девушка с полузакрытыми веками и росистыми алыми губами проплыла мимо столика, за которым сидела Дот Хейли с Эдди. Её окружало блуждающее облако духов. Казалось, оно спиралью поднималось от её пушистой чёрной стрижки до каблуков тапочек. Это были красные тапочки.
«Я её знаю», --- сказала Дот. «Её зовут Мод Маклофлин. Мы учились вместе, и после того, как начали работать, мы часто встречались, но она завела себе постоянного парня, и у неё больше не осталось времени на подруг».
«Это тот парень?» --- спросил Эдди, с любопытством глядя на стройного, нарядного молодого человека в тёмном костюме, из-под которого проглядывал светло-серый жилет, и который улыбался.
«Да, это он. Его зовут Тед Монро. Он делает ставки на лошадей и всегда выигрывает, как рассказала мне Мод».
Эдди слегка рассмеялся. «Он --- класс сам по себе», --- заметил он.
«Ну, полагаю, он умный парень, Эдди. Мод собирается выйти за него замуж. Она сказала мне, что вышла бы за него замуж уже в первую неделю после знакомства, только у него не было достаточно денег».
«В ту неделю не было скачек?»
«Не знаю. Может быть... О, Мод меня видит. Она идет сюда».
Эдди остался сидеть. Если бы рядом оказался учитель хороших манер и сказал: «Эдди, почему бы тебе не встать?», он бы незамедлительно ответил: «А зачем? Я ведь никуда не ухожу».
Мод бурно поприветствовала Дот и обратила на Эдди внимательную, оценивающую улыбку.
«Как по делам?», --- сказала она.
Эдди не знал, стоит ли ему в ответ выкрикнуть «Как поживаете?» вызывающим тоном или сказать «Я чувствую себя хорошо»; поэтому он промолчал, что было вполне кстати, так как интерес мисс МакЛафлин к нему уже поубавил. Она сильно отличалась от Дот. Эдди чувствовал эту разницу. На ней был большой желтоватый бриллиант и платье с тяжелыми изысканными складками из атласа.
«Ой, дорогой, я тебя столько времени не видела. Тебе стоило зайти к нам домой, детка. Ты же знала, что я всегда рада тебя видеть».
Ее поток приветливости поставил Дот в неловкое положение. Она запнулась. «Я... я подумала, что ты всегда занята».
Мод важно улыбнулась. «Конечно, вокруг всегда толпа, но это просто куча прихлебателей, которые не имеют большого значения. Тебе стоило зайти к нам, Дот. Тед как раз говорил однажды вечером, примерно месяц назад, что ему интересно, что же стало с той милой девушкой Хейли».
Эдди не нравилась Мод. Ему не нравилось, как она вела себя по отношению к Дот. Наверное, для этого было какое-то слово, но он не мог вспомнить, какое именно. Она вела себя так, будто она что-то давала Дот. Эдди хотелось бы вспомнить это слово, чтобы потом рассказать об этом Дот.
«Я попрошу Теда зайти к нам, и мы устроим вечеринку вчетвером. Как вам такая идея, мистер Коллинз?»
«Все стоит попробовать хотя бы раз», --- мрачно ответил Эдди.
Тед подошел. Сразу стало очевидно, что он вообще ничего не спрашивал об этой милой девушке Хейли. Он не помнил, чтобы раньше с ней встречался, и через две минуты после второго знакомства уже забыл её имя.
«Это ужасное место», --- сказала Мод. «Я рада, что у меня внизу стоит машина, так что я смогу быстро отсюда уехать».
«Это твоя машина?» --- с восхищением спросила Дот.
«Да, конечно. То есть, практически. На самом деле это машина мамы».
Если бы Мод зашла чуть дальше, она, возможно, докопалась бы до правды. Машина --- трехлетний «Бьюик» --- на самом деле принадлежала подруге матери Мод. Самая близкая подруга матери Мод. Подруга, с которой, по сути, у матери Мод были такие близкие отношения, что порядочные люди могли только сожалеть об этом.
Оркестр снова заиграл, но ни одна из пар этого не заметила. Эдди курил сигарету и слушал Мод МакЛафлин. Ему хотелось бы вспомнить это слово. Тед пил чай с некой мужской грацией, которая подчеркивала его мягкие, ухоженные руки. Дот вырезала узкие золотистые юбочки из ананаса боковой стороной ложки и вспомнила, как семилетняя Мод сидела на ступеньках у входа для учителей и рассуждала на тему, откуда берутся дети. Теперь она уже не раскрывала «секретов», хотя вокруг слов Мод всегда витала определённая аура шаловливости. Это было потому, что её глаза навсегда сохранили в себе выражение беспечной и нераскаявшейся сдачи.
«А ты, дорогая, чем занималась?» Мод закончила свой разговор о том, что она называла совершенно ужасным летом, и теперь была готова выслушать, на случай, если у кого-нибудь ещё было что сказать.
«О, я работала», --- ответила Дот. «Это, пожалуй, всё, чем я когда-либо занимаюсь».
«Бедняжка. Я просто не выдержала бы офисной рутины. Я чуть не сошла с ума, каждый день мчась в центр города. Если бы я не уволилась, у меня бы случился нервный срыв, я в этом уверена».
Эдди неловко пошевелился и закурил еще одну сигарету.
«Подержи зажигалку», сказала Мод. Она поднесла к губам сигарету с пробковым фильтром и положила холодные белые пальцы на руку Эдди, чтобы удержать её. Легкое, едва уловимое дыхание коснулось щеки Эдди, и спичка погасла.
Он отдернул руку. «Это моя последняя спичка», --- сказал он и повернулся, чтобы выпустить дым в сторону танцпола.
Официант принес счета. Тед Монро прикрыл их одной рукой и старался выглядеть невозмутимым под пристальным взглядом Эдди. Он уже был готов начать ту самую популярную добродушную перепалку, когда Эдди тихо сказал: «Отдай мне мой счет, Монро».
Тед передал её, улыбаясь. Этот Коллинз был странным парнем, явно из низшего сословия. Тед взглянул на свой счёт и попросил у Мод три доллара и восемьдесят центов. Эдди шумно встал. Его стул на мгновение зашатался на двух задних ножках, а затем с грохотом вернулся в нормальное положение. Трое за столом бросили на него неодобрительные взгляды. Дот даже подняла глаза от своей пудреницы, чтобы посмотреть на него.
«Да ладно тебе», --- сказал он ей. «Хватит суетиться. Ты будешь выглядеть так же плохо, когда закончишь».
Дот с быстрым щелчком закрыла свой туалетный столик и вскочила на ноги. Мод все еще сидела, а Эдди уже начинал удаляться.
«Я ухожу, Мод. Увидимся», --- сказала Дот, на мгновение остановившись рядом с Мод.
Мод рассмеялась. «Твой грубый Ромео тебя хорошо приучил», --- сказала она. «Ты что, за ним как за собачкой бегаешь? Я хотела, чтобы вы оба пожили у меня какое-то время.
Тебе бы это понравилось?»
«О, конечно, это было бы здорово». Готовая улыбка Дот исчезла, и на её лице отразилось сомнение. «Но, может, Эдди не захочет идти. Подожди, я его спрошу».
Он прислонился к двери на верху лестницы ресторана. На голове у него была шляпа, а сигарета горела уже совсем близко к пальцам.
«Готова пойти?» --- спросил он.
«Эдди, Мод хочет...» --- Дот сглотнула; он смотрел на неё холодно, --- «хочет, чтобы я зашла к ней домой».
«Ну?»
«Я думала, ты тоже захочешь пойти».
«Ты подумала не то, что надо», --- ответил он, открывая дверь. «Что мне делать с этой Джейн и её милым дружком? Иди сама».
Он уже переступил порог. Дот схватила его за руку, и дверь закрылась за ними. Они стояли на верху лестницы, глядя вниз на 125-ю улицу.
«Эдди, я вышла с тобой и собираюсь остаться с тобой. Я не такая, как эта девчонка Хиггинс».
Его угрюмые глаза моргнули, но он так и не повернулся к ней лицом. Он наблюдал, как огонек сигареты ползет ближе к его руке.
«Пожалуйста, пойдем, Эдди. Мод и Тед ждут тебя, а я так хочу туда пойти».
«Ну, иди», --- сказал он, швырнув то, что осталось от сигареты, на небольшой выложенный плиткой вестибюль внизу. «Они твои друзья, и, полагаю, для тебя это что-то значит --- навестить их. Для меня это ничего не значит».
Зубы Дот блуждали от одного пальца к другому в тщетном поиске кусочка ногтя, за который можно было укусить. Она отвернула голову от Эдди и посмотрела на стену --- неинтересный, но безопасный вид.
«Мне это тоже ничего не значит», --- наконец сказала она, --- «если только ты не пойдешь тоже».
Он не ответил. На лестничной площадке на секунду воцарилась тишина; затем до ушей Эдди донесся странный, приглушенный звук.
«Слушай, ты плачешь?» --- спросил он. «Мне от тебя тошно: плачешь, потому что хочешь пойти к какой-то бабке домой, но не пойдешь».