ГОРДЕЙ

Глава 1. Азъ

Замерла в полях пшеница,

Пенья птиц не слышно боле,

Только резвый грай вороний

Воздух режет над лесами.

Разлетаются листвою

Стаи птиц из каждой рощи,

Покидают торопливо

Гнёзда, свитые недавно.

Волк, почуяв перемену,

Уж не гонит в плен косулю,

А, поджавши хвост, уходит

В сумрак ночи — мир подземный,

Где среди крутых оврагов

Притаится от стихии

И укроется от гнева,

Снизошедшего на землю.

Перед грозной бурей небо

Помертвело над степями,

И нависло над рекою

Белокаменной палатой.

И свинцом покрылись воды,

Панцирем оделись тучи,

Словно всадники, несутся

По полям Стрибожьи внуки.

И несут они с собою

Только ужас и руины,

Вместо леса пней обломки

Оставляя после бури.

Ветер мнёт ковыль высокий,

В чистом поле гонит волны,

И столетние деревья

С треском валит он в яруги.

И укрыться от ненастья

Зверь бежит в лесную чащу,

Где под пологом древесным

Он покой желанный ищет.

Здесь и рыжая лисица,

И косой ушастый заяц,

Позабыв вражду дневную,

Под корнями затаились.

И среди глухого леса,

Средь лесного бурелома,

Где стеной лежит валежник,

Где не слышно воя ветра

И куда по доброй воле

Не заносит даже птицу,

Пробирается сквозь чащу

В одиночку пеший путник.

Не звенит на нём кольчуга —

Лишь рубаха, что истлела

За четыре дня скитаний,

Слабо укрывает тело

От коварных острых сучьев,

Что, цепляясь за одежду,

Обагряют кожу ровной

Струйкой алой свежей крови.

Не легко ступают ноги:

В них вонзаются иголки

Можжевельника густого,

Обжигая кожу ядом, —

Сапоги в болотной рясе

Потерял усталый путник,

Только грязные ону́чи

По земле лишь волочатся.

Не укроет щит червлёный

Бледного лица скитальца

От колючих лап еловых,

Что впиваются нещадно

В белую, как небо, кожу,

Лишь отметины рябые

Оставляя на ланитах, —

Щит затерян в дебрях леса.

Не сверкает больше в ножнах

Меч булатный, золочёный,

Верный нож простой, железный

Лишь на поясе мерцает.

Правда им, верней, нарежешь

Белый хлеб на равны части,

Чем врагу увечья в битве

Нанесёшь в победной пляске.

Им рубил безмолвный странник,

Ветки терния сухие,

Что ковром покрыли землю

Острыми, как меч, шипами.

Но терновые коренья

Только крепче обвивали

Ноги путника, как змеи

Из-под дёрна выползая.

Медленно себе дорогу

Прорезая через корни,

Шёл, сильнее увязая

В дебрях чащи непролазной,

Точно так росток во мраке

К свету бледными листами

Тянет тонкий, слабый стебель,

Безнадёжно засыхая.

Так бредёт на ощупь путник,

Тишиною оглушённый,

И, куда бредёт, не видит,

В темноту вонзая руки,

Он не помнит, как с дороги

Сбился и не знает верно,

Как пробиться через чащу

Сможет он к родному дому.

Да и есть ли дом на свете

Он не знает. Даже имя,

Данное ему с рожденья,

Он не помнит. Пеленою

Прошлое его покрылось

За четыре дня скитаний

По глухой, опасной чаще

Между небом и землёю.

В памяти едва забрезжит

Тусклый отсвет дней недавних:

Вспомнит, как разверзлись тучи,

Среди ночи мрак рассеяв,

Из тумана появились

Девы в белых одеяньях…

Но на этом обрывает

Нить его воспоминаний.

И опять кромешной мглою

Разум будто заволочет,

И среди враждебной пущи,

В тишине мертвецкой только

Бьётся сердце под рубахой,

Ровным стуком тьму лесную

Оглушая; сердце бьётся,

Но слабей с минутой каждой.

Кровь ещё бежит по жилам,

Тело жизнью наполняя,

И велит с лесной подстилки

Вновь подняться и продолжить

Путь бесцельный и опасный.

И опять поднимут ноги

Тело слабое, в лохмотьях,

И шагнут навстречу смерти.

Шаг, другой — и путник снова

На колени опустился

И упал во мрак кореньев.

И затихло всё. Из мрака

К телу бренному навстречу

Потянулись корни злые,

Легким шорохом нарушив

Тишину болот окрестных.

Но лесная глушь внезапно

Огласилась трубным воем,

Исходящим из тумана,

Из глубин глухой чащобы.

Вой негромок был, но эхо

Разнесло его стократно

Громовым ударом неба

По затерянному мраку.

Странник дрогнул, этот голос

Оглушил его раскатом:

Отзвуков живого мира

Он не слышал будто вечность.

Здесь и ветер не тревожил

Шелестом листву сухую,

Здесь и птицы перестали

Петь свои печальны песни.

Путник на руки поднялся

И пополз в глухую темень,

Где тревожный вой чуть громче

Эхом в небе отражался.

Он прислушался: как будто

То не вой, а плач звериный,

Или разум шутки злые

С ним опять, как прежде, шутит?

И затихло всё… А может,

Это леший с ним играет?

И видениями злыми

Погубить его стремится?

Он прислушался, но тщетно:

Слабое его дыханье

Из груди лишь нарушало

Тишину полночной бездны.

Он заплакал бы, но слёзы

Высыхали, не родившись,

Стали руки как коренья

Без воды в четыре ночи:

На пути не попадался

Ни родник с водой прохладной,

Ни ручей — одни лишь топи

Да болотная трясина.

Вот опять пронзило воздух

Завывание, чуть ближе

Эхом донесли до уха

Будто жалобные вопли.

Из последних сил на звуки

Путник двинулся, надежда

В слабом сердце тлела искрой

И угаснуть не желала.

Вот уж несколько саже́ней

Кажется, ему осталось,

Но не смерти ли навстречу

Странник движется в потёмках?

И, желая осмотреться,

Он поднялся на колени,

Обхватив сухие сучья,

Дуба старого, как друга.

Но едва ли другом старым

Древо было для скитальца:

То ли корень обломился,

То ли отказали ноги —

Он упал и вниз по склону,

По сухой листве и глине,

Покатился, точно камень,

Сброшенный с крутого склона.

Он упал на дно оврага

И лежал, раскинув руки,

Точно павший в чистом поле

После битвы скоротечной.

Сверху свесились коренья,

Словно чёрной паутиной,

И накрыли, точно саван,

Погружающий в забвенье.

И настала тьма густая,

Без видений и без звуков,

Без нужды и без печали,

Без конца и без начала.

Только где-то, в самом сердце,

Там, где теплилась надежда,

Билась тоненькая жилка,

Продолжая спор со смертью.

Глава 2. Бахвальство

И во тьме на дне оврага

Вспомнил путник пышный праздник,

Где с дружиной пировал он

Так давно и так недавно:

Залитый свечами терем

Оглушён безумной пляской,

Дребезжат, трепещут стены,

С треском в пляс идти готовы.

И рекою мёд и пиво

Льются по столам дубовым,

Слуги еле успевают

Подносить гостям кувшины.

И едва успеют с бочки

Срезать прочные печати,

Как она пустою станет,

И за новую берутся.

Чуть не ломятся от яства

Все столешницы и блюда:

На столах кабаньи туши,

Запечённые до корки,

Мёдом смазанные терпким,

Пироги с речною рыбой,

Горы хлеба и солений

И перепела в сметане.

Воздух пряный и тяжёлый:

Горница полна народу;

Жители всего посада

Собрались на пир беспечный.

У дверей толпится челядь,

Со столов куски хватает;

Из покоев дальних лица

Любопытные мелькают.

Все смеются и кувшины

С мёдом быстро осушают,

Стукнув чашей чашу друга

Под торжественные речи,

Князю молодому славу

И хвалу воздать желая.

Под ногами псы шныряют,

Доедая их объедки.

А гусляр на возвышенье

Ласково тревожит струны.

Сам он в возрасте преклонном,

Пальцы скрючены годами,

Но поёт он «Славу князю»

Так, что сердце замирает.

Рядом с ним — мальчишек двое

Учатся искусству пенья.

Что постарше держит бубен

И подыгрывает старцу,

Точно в ритмы попадая.

А второй, помладше, тоже

Подражает, как умеет:

Он подстраивает голос

Под былинный лад куплетов,

Но, сорвавшись в визг, краснеет.

А в углу у печи белой

Игрищами скоморохи

Приглашённых развлекают,

Славный бой изображая.

Двое их: один высокий

И костлявый, как лучина,

А другой не в меру толстый

И похож на бочку мёда.

Долговязый для потехи

Глиняный горшок огромный

Вместо шапки надевает

И отыгрывает змея:

В рот набрав хмельного кваса,

Он горшок приподнимает,

Брызжет в стороны слюною,

Точно змей, огнём он дышит.

И, завидев злую нечисть,

Толстый падает на спину

И разыгрывает приступ.

Он хватается за сердце,

Дрыгает ногами с криком:

«Ой, спасите, убивают!»

Гости весело хохочут,

В них кидая корки хлеба.

А у самого порога

Поводырь медведя водит

Старого, с потёртой шерстью,

Цепью скованного крепкой.

Зверь ревёт и вперевалку

Бродит, головой мотая.

Дети ближе подбегают,

Женщины к себе их тянут.

Тот взревел - и отшатнулись

Гости, кто-то опрокинул

Жбан вина на стол дубовый.

Поводырь угрюмый дёрнул

Цепь надежную и крикнул:

«Поклонись младому князю,

Извинись перед гостями!» —

Зверь согнулся неуклюже.

Вот гусляр окончил песню —

Бубны грянули победно.

В воздухе запахло гарью,

Будто от костра лесного.

Створки двери распахнулись.

Гости замерли в испуге:

Три дружинника вносили

На щите трофей тяжёлый.

Голову большого змея,

Отсечённую у шеи.

Из её открытой пасти

Сотни острых длинных зубьев

В несколько рядов торчали.

Терем ахнул. Всё застыло.

Рёв медведя раздавался.

Бубны били славу бою.

Первым шёл Богдан степенно,

Щит неся одной рукою

И придерживая ношу,

Чтобы на пол не упала.

Был он лучшим следопытом,

Что живут на свете белом.

Был он князю близким другом

И невесты князя братом.

И лицо его спокойно,

Ровный свет из глаз струится.

Нет в нём гордости и спеси,

Он не жаждет славы громкой,

Каждый шаг его уместен.

Каждый жест наполнен смыслом,

Дышит честью и покоем.

Слово каждое — златое.

Рядом с ним идёт Добрыня.

Старший воин в княжьей рати.

Он широк в плечах и кряжист,

Нос в сраженьях перебитый.

Борода густая скрыла

Шрам от темени до шеи,

Что проходит через тело,

Молнией рубцы оставив.

Держит щит двумя руками

И несёт легко, как будто

Не главу змеиной туши,

А мешок со старым сеном.

Он один взирает прямо

И на князя молодого,

И на двор его беспечный.

В нём достоинство и гордость.

Позади шагает юный

Глеб, ему почти семнадцать,

Он светловолос и тонок,

Но в глазах искрится удаль.

Голова большого змея

Тяжела ему немного:

Он не видел столько крови,

Сколько старшие видали.

Бой со Змеем — первой битвой

Стал для отрока младого.

Он на князя с восхищеньем

Смотрит, затаив дыханье:

Быть достойным ратным мужем

Хочет он перед гостями,

Перед князем, пред собою,

Перед вечностью грядущей.

И дружинники к престолу

Щит торжественно подносят

И кладут его у трона,

Где Гордей сидит беспечный.

Князю двадцать два — он молод

И лицом, и дерзким сердцем,

Но уже он землю предков

Держит твёрдою рукою.

Три весны назад отважный

Князь-отец его скончался.

От набегов кочевых он

Выступил с дружиной в степи

И разбил степное племя,

Но его шальной стрелою

Ранило в бою победном,

И смертельной стала рана.

И теперь Гордей единый

И хозяин, и защитник

Всех земель и сёл окрестных,

Справедливости мерило.

Тихое настало время:

Степь покорно подчинилась,

Опустела, и набегов

Не случалось на деревни.

Но пришла беда внезапно:

Змей повадился крылатый

Навещать родные земли,

Превращая в горы пепла

Отдалённые селенья.

Возроптали люди: княжич

Молодой, в боях не бился,

Негде, мол, искать защиты.

И тогда Гордей с дружиной

Выступил в поход отважный,

Укротил он злого змея,

Усмирил его мечами,

Шее ношу облегчил он.

И сейчас взирал он гордо

На червлёный щит у трона,

На гостей и на дружину.

Выступил вперёд Добрыня

И густым, тяжёлым басом

Начал так: «Пускай запомнят

Этот вечер стар и молод

И поведают в преданьях

Всё, как было в самом деле.

Было так. Его дыхание

Землю жгло на сто саженей.

И трава сама собою

Вспыхивала, как лучина.

И вода в реке кипела,

Пар с неё клубами вился.

Страшно вдруг заржали кони

Их подковы раскалились,

Будто на углях стояло

Войско, а не в чистом поле».

Скоморохи рты раскрыли,

А гусляр едва коснулся

Струн своих, как будто вторя

Дивному сему рассказу.

И к Добрыне Глеб подходит,

Будто слово перенявший,

И рассказ нетерпеливо,

Торопливо продолжает.

«Конь под князем пошатнулся,

Замертво упал на землю,

Князь отбросил щит горящий,

И с одним мечом на Змея

Он пошёл вперёд по углям!

Змей дохнул огнём смертельным,

Храбрый князь успел укрыться

За широким старым дубом.

А когда, — взмахнул руками

Глеб и чуть не опрокинул

Чашу со стола соседа, —

Змей его хвостом ударил,

Князь так ловко увернулся,

Что сумел почти вплотную

К чудищу пробраться смело.

И мечом ударил в шею.

Только чешуя у змея,

Точно камень, и со звоном

Княжий меч, как лед, в осколки

Превратился от удара.

И тогда Богдан отважный

Князю кинул меч булатный,

Змей надул большие щёки,

Пламя захотел извергнуть

И дохнул. И мы простились

С нашим смелым, добрым князем.

Всё вокруг огнём пылало —

Подступиться невозможно!

И едва лишь дым улёгся,

Прямо из огня выходит

Наш Гордей, неся с собою

Эту голову лихую».

«Под крылом у Змея кожа

Нежная, как у младенца, —

То Добрыня речь продолжил,

Прерванную юным Глебом, —

И как раз туда, где сердце,

Меч вошёл, как вилы в сено.

Поднимаю эту чашу

За победу. Слава князю!»

И взорвался терем криком!

Потекло вино рекою.

Скоморохи на потеху

Славный бой изображают.

Толстый кочергой под мышку

Тычет тощему, как будто

Он мечом его поранил.

Тощий падает, танцуя.

И Богдан наполнил чашу

И поднял её за князя,

Он был рад, что славят друга,

Что Гордей в живых остался.

И в его молчаньи было

Уважения не меньше,

Чем в чаду хмельного крика,

Раздававшегося рядом.

И, разгорячённый славой

И вином, Гордей поднялся

И промолвил: «Зря он думал,

Что палить мои деревни

Это славная затея.

Зря решил он, что бессмертен,

Он забыл, что в этих землях

Только я решаю это.

И сейчас поднимем чашу

За судьбу, какую сами

Мы творим себе, имея

Только волю и отвагу».

И Добрыня рявкнул басом,

Глеба тонкий, звонкий голос

Подхватил Гордея речи,

Лишь Богдан слегка помедлил.

Он взглянул в лицо Гордею,

И лицо казалось страшным

И красивым в то же время.

Он не просто победитель,

Он как будто возгордился,

Перед ним не друг, а словно

Бог стоял в свечах лучистых.

Может быть, в вине причина.

А Гордей обвёл глазами

Терем и столкнулся взглядом

С Мирославой, что сидела

На другом конце застолья

Среди женщин и смотрела

На Гордея с удивленьем,

А потом переглянулась

С братом и коснулась чаши.

Мирославе восемнадцать,

Родом из земли соседней,

Дочь союзника, который

В степь ходил со старым князем.

Три весны назад помолвку

Справили отцы, и дева

Молча воле покорилась,

Но любовь пришла внезапно.

И сейчас она глядела

На Гордея с восхищеньем:

Он оправдывал надежды,

Был героем, был любимым.

Только взгляд его порою

Становился отчуждённым, —

И тревога наполняла

Сердце, полное надежды.

Дева видела, что холод

Иногда Гордея застит,

И с тревогой Радомиру

Свои чувства поверяла.

Радомир — наставник князя,

Дядькой был к нему приставлен,

И среди гостей сидел он,

Тоже хмурился, вздыхая.

Мирослава Радомира

Взглядом беглым поискала,

Но, услышав гуслей звуки,

Спохватилась — скоро песня:

По обычаю невесте

Песнь хвалебную исполнить

Должно будущему мужу.

Это долг её и право.

Гусли громче разливались,

Постепенно всё смолкало,

Мирослава встала с лавки

С легким шелестом волненья.

И полился голос нежный,

Точно ландыш из-под снега

Раннею весною, свежесть

Среди чада источая:

«Не во поле ветер веет —

То Гордей с победой едет.

Не река весной разлилась —

То дружина возвратилась.

Он в бою не знал преграды,

И любовь его награда,

Он наполнил дом отвагой,

А моря и реки…»

«Брагой!» —

Произнёс Гордей и хохот

Грохотом взорвался в гридне.

«Брагой!» — шутку скоморохи

Подхватили: «Я, старуха,

На рыбалку собираюсь!» —

Тощий толстому промолвил,

Гордо головой качая.

Толстый же платок на плечи

Вдруг накинул — он старуха —

И грозит проныре пальцем:

«Только помни: в рот ни капли,

Чтоб водицы не попало!»

Хохот пуще. Князь смеётся.

Глеб смеётся, потому что

Князь хохочет. Гусли смолкли.

Мирослава замирает.

Вместе с песней оборвалось

Будто что-то ей родное,

И сейчас она не верит,

Что могло всё так случиться,

И стоит не шевельнувшись.

Ровный на лице румянец

Постепенно угасает.

Заглянув в глаза Гордею,

Дева ровною струною,

От стола, едва помедлив,

Отошла — и прямо к двери

Ровным шагом устремилась,

Взор её блуждать не может,

Она смотрит только прямо,

К выходу из душной гридни.

С каждым шагом будто тише

Становилось у застолья.

Пьяных толпы расступались

Перед будущей княгиней.

И когда коснулись руки

Створки двери, всё молчало,

И разрезал рык медвежий

Тишину, как гром Перуна.

И Богдан от изумленья,

Замер будто. С полной чашей

Он стоял, смотря на князя

И на выходку хмельную.

Он смотрел, как створки двери

За сестрою закрывались.

После чашу он поставил

И ушёл за девой следом.

Тишина повисла в гридне.

Люди, звери — всё молчало.

Радомир нахмурил брови.

И Гордей, пожав плечами,

Разрешил и напряженье,

И неловкую минуту:

— Перепутал, что ль, я слово?

Но без браги что за песня?

Всё вздохнуло, разразилось

Пуще прежнего весельем.

И гусляр, и скоморохи

Облегчённо оживают.

Долговязый продолжает

Роль свою играть смешную:

«Князь сказал, что, мол, без браги —

Не рыбалка и не песня!»

Радомир, наставник князя,

Общей радости не делит.

С детства он учил Гордея

И мечом владеть искусно,

И достойным быть владыкой.

Он уже немало видел,

Видел взлёты и паденья,

И теперь он зорко видит.

Видит он, к чему гордыня

Может привести любого.

Помнит он отца Гордея,

Знает, что нужды в сраженье

И его походе личном

Крепкой не было, однако

Старый князь хотел прославить

Этой битвой имя рода.

И совет остаться дома

Князь-отец тогда отринул.

И сейчас как будто то же

Происходит и с Гордеем:

Ослеплён он бурной славой

И победой справедливой,

Но как будто вместе с этим

В сердце холод поселился.

И шестидесятилетний

Радомир сейчас поднялся,

Каждое его движенье,

Старой раной отзывалось.

И к воспитаннику старец

Подошёл и очень тихо

Произнёс ему на ухо

То, что в воздухе висело:

«Ты зачем же с Мирославой

Поступил неблагородно?»

«Ну, подумаешь, не в рифму

Слово вставил, что ж, за шутку

Ты меня казнить надумал?» —

Отвечал Гордей лениво.

«Твоё слово горькой рифмой

Сладилось со словом отчим.

Тоже думал он, что равных

Не было ему на свете.

Знаешь сам, к чему гордыня

Привела его в итоге», —

Молвил старец. Но ответом

Были речи ледяные:

«Мой отец погиб в сраженье,

Он не с чучелом сражался.

И советую в дальнейшем

Поминать его с почётом.

Ты мне не отец. А значит,

И указывать не смеешь.

Мне теперь не нужен дядька.

Ты свободен. Можешь сеять

Мудрости свои на поле,

А не в княжеских палатах».

С сожалением на князя

Радомир взглянул, давно он

Мог покинуть княжий терем,

Но поддерживал Гордея,

Как умел, в его сиротстве.

И теперь двойною болью

Князь пронзил словами старца:

Заменить отца не смог он.

Он помедлил, развернулся

И сказал, едва вздыхая:

«Князь, моё больное сердце

Ранил ты, как ранил Змея.

Я не злюсь, я сожалею,

Что не смог тебя направить.

Будь поласковей с невестой», —

И ушёл он с ней проститься.

А Гордей смотрел угрюмо

В спину старца Радомира:

«Пусть идёт, — Гордей подумал, —

В новой жизни места старцу

Не найдётся, а невеста

Погорюет и забудет.

Что такого натворил я,

Чтоб от мужа отрекаться?»

«А, Гордей? Ну что ответишь?» —

Молвил голос из дружины.

И Гордей чуть встрепенулся,

Оторвавшись от раздумий.

«Ты сказал, на этих землях, —

Продолжал упрямый голос, —

Только ты глава единый,

Всем защитник и мерило.

Но забыл упомянуть ты,

Что Купальской ночью тёмной

На горе, что просто Лысой

Именуется в народе,

Нечисть тоже власть имеет.

Вот скажи о власти крепкой

Им самим, взойдя на гору,

А в хоромах всяк храбрится», —

И поднялся старый воин,

Что сидел с Добрыней рядом.

Он с отцовскою дружиной

Выступал не раз отважно.

И сейчас он бросил вызов,

Но не боем, а словами

Молодому князю-сыну,

Чтобы не ослеп от славы.

Он смотрел в глаза Гордею

Прямо, он великий воин.

На его счету немало

Ратных подвигов, он делом

Заслужил почёт и славу.

«Что ты! Князю ли бояться

Нечисти на Лысой горке?» —

Глеб вступился за Гордея.

Тут Добрыня, приподнялся,

Жестом Глеба усадил он

И промолвил: «Вот добыча,

Что яснее солнца в небе

Смелость князя освещает», —

Указав рукой на Змея.

Но ответил старый воин:

«Змей — из плоти и из кожи,

А попробуй-ка мечами

Одолеть без тела нечисть», —

Его голос крепче камня

Прозвучал во гридне князя.

«Правду молвит!» — раздавалось

Кое-где в пиру всё громче:

«Это может быть везенье,

А не подвиг в битве равной».

Гости разом присмирели:

Что Гордей на это скажет?

Не упустит ли возможность

Подтвердить поступком слово?

И Гордей, послушав это,

Ощутил прилив горячей

Крови, что вскипела в жилах

От сомнений этих дерзких.

Он с лицом окаменелым

Сильным громовым раскатом

Произнёс: «Пусть каждый воин,

Кто сомнения имеет,

Завтра выступит со мною

Супротив нечистой силы

И свидетелем победы

Лично станет после боя.