Одержимые

Когда же его отец уехал в провинцию на заработки, мальчик окончательно перебрался к Мечковскому. Он стал подрабатывать в клубном ресторане, а точнее, в закусочной, которую Мечковский постепенно и незаметно превращал в «ресторан» – и не только для членов клуба.

Но Вальчак пустился во все тяжкие – и на корте, и в ресторане. Ему наскучило тренировать дилетантов, он хотел играть сам – и начал больше заботиться о собственной игре, чем о партнере, «добивая» мячи убийственными драйвами, вместо того чтобы аккуратно подавать их сопернику, да и вообще сделался неприятен, упрям, непослушен, угрюм, недоволен, капризен. Он скучал. Почему – и сам бы не сумел объяснить. Ходил в кино, читал дешевые бульварные романы и мечтал о другой жизни. Ему казалось, что он лишь теряет здесь время – один час за другим; что вместо того, чтобы болтаться у Мечковского, он мог бы что-то сделать: куда-то поехать, что-то начать, придумать что-нибудь такое, что позволило бы ему наконец достичь чего-то большего…

По вечерам на него иногда накатывала такая тоска, что буквально хотелось руки на себя наложить. Юноше чудилось, будто он тратит себя впустую и может бесследно исчезнуть. Он почитывал «Спортивное обозрение», знал на память имена всех выдающихся игроков и представлял себе их заграничные вояжи, турниры, успехи, овации… Почему, черт возьми, он должен сидеть в провинциальном городишке, в жалком клубе, вместо того чтобы путешествовать и побеждать, как они? Да, у них был талант – они были настоящими игроками… А он, хоть и обыгрывал всех местных неумех, настоящей игры в глаза не видел.

Вальчаку настолько все опостылело, что, когда знакомый инженер предложил ему съездить на пару недель в Полыку, юноша моментально согласился и стал умолять Мечковского отпустить его. О панне Охоловской в «Спортивном обозрении» писали как об одной из наиболее перспективных теннисисток молодого поколения.

– Я бы хотел поехать! – упрашивал он Мечковского. – Она же сидит в деревне, там в округе никаких игроков нет, играть ей не с кем! Буду ее тренировать и ракетки чинить, да еще и на всем готовом. Какие-то несчастные две недели вы без меня точно справитесь! Хоть что-то новое!

Так он вырвался из города… А теперь, глядя в окно на неподвижные деревенские липы, начинал жалеть, что вырвался. Может, эта старая усадьба, а может, печаль, какой веяло от этих глухих мест, рождали в нем беспокойство и какое-то странное чувство горести. Он вспоминал все, что случилось с ним в дороге: загадочное восклицание князя, письмо, которое он прочитал, сон панны Охоловской, ее смех, ее взгляд, деньги, спрятанные где-то здесь, в шкафу… и сам не понимал, что же могло так его взволновать.

Вальчак сладко потянулся – так, что суставы хрустнули. А-а-ах! – и тихо, беззаботно рассмеялся при мысли о неожиданных событиях, великое множество которых еще ждет его в жизни.

В этот самый момент панна Охоловская в своей комнате, полураздетая, тоже потягивалась – с такой же улыбкой на губах, размышляя о некоторых своих планах и проектах на ближайшее будущее. Поднялся легкий ветерок, и липы за окном зашумели.

На следующее утро Вальчак и панна Майя медленно шли по лужайке к теннисному корту, откуда уже доносились голоса детворы, которую позвали подавать мячи. День был чудесный, безветренный, только белые перистые облачка плыли по бледно-голубому небу.

Оба были в белых теннисных костюмах, у каждого под мышками две ракетки.

Вальчак, прекрасно разбиравшийся в закулисной жизни «белого спорта», знал, что панне Охоловской неофициально (она еще не участвовала в крупных турнирах) случалось одерживать победу над ведущими ракетками, причем среди мужчин. Знатоки не раз отмечали ее на редкость разносторонний стиль игры, сулящий большие надежды и обещавший громкий успех за рубежом.

Что касается Вальчака, в клубе никто и мечтать не мог выиграть у него сет, но ведь там ни одного высококлассного игрока и не было. Поэтому с панной Охоловской он решил ограничиться только подачей мячей и отработкой отдельных ударов. Впрочем, барышня, похоже, и не ждала ничего из ряда вон выходящего. Хмурая и рассеянная, она шла молча, глядя себе под ноги, и, казалось, думала о чем-то своем. Выйдя на корт – отличный, как сразу оценил Вальчак, – девушка не проронила ни слова, лишь быстро отошла за заднюю линию.

– Форхенд! – крикнула она.

Юноша ударил по мячу, тот попал в сетку. Второй ушел в аут. Третий удар у него наконец получился, но панне Майе пришлось подбежать, чтобы отбить. Следующие мячи падали беспорядочно – то слишком близко, то слишком далеко. В конце концов она крикнула:

– Да как вы так играете?!

Он, не задумываясь, парировал:

– Как кто умеет, так и играет.

Она остановилась.

– Жаль, что вы не умеете лучше, – сказала она, пожимая плечами. Еще серия ударов – она возвращала мячи красивыми, отточенными движениями.

Вальчак поклялся себе, что не станет отбивать, но продемонстрированное девушкой пренебрежение слишком сильно задело его за живое.

Теперь панна Охоловская начала отрабатывать бэкхенд, особенно высокие мячи, которые отбивала с поворотом корпуса, заводя ракетку обеими руками почти за спину. Ее удары под заднюю линию были так хороши, что Вальчак не выдержал и, когда мяч оказался у него на ракетке, ударил. Мяч пролетел в дюйме над сеткой. Партнерша согнула колени, отвела ракетку далеко назад и молниеносно отбила кроссом.

Он бросился за мячом чуть ли не до того, как тот был отбит, и только благодаря этому сумел его принять.

Удар.

– Что-о-о?! – воскликнула она уже на бегу, наклонившись.

Между ними завязалась серия молниеносных кроссов с бэкхенда – ракетки зазвучали ритмично и быстро. Панна Майя сама не заметила, как оказалась вытеснена с корта мощными ударами партнера. Вальчак же подбежал к сетке и, когда девушка попыталась вывернуться при помощи высокого лоба, выдал убийственный смэш, против которого она оказалась совершенно бессильна.

– Играем сет! – крикнула она.

Для самого Вальчака его успех тоже был неожиданностью. Он понимал, что розыгрыш оказался исключительно удачным… но похоже – о диво! – особой разницы в их игре нет? Он сосредоточился и правильно принял ее резкую и точную подачу. Ракетки снова зазвенели. Первые пятнадцать очков были его!

«Либо она играет хуже, чем я думал, – мелькнуло у него в голове, – либо я играю лучше…»

И вдруг он ощутил где-то в самой глубине своего существа почти мистическое единение с природой; его посетило то чувство уверенности и непогрешимости, которое знакомо удачливому игроку – спортсмену или картежнику. Он понял, что действительно находится в отличной форме. Прищурился и «убил» ее мяч безошибочным ударом в самый угол, выиграв первый гейм.

В следующем гейме панна Майя начала играть осторожнее: мяч долго летал над сеткой, успех оказывался то на одной стороне, то на другой. Тем временем на скамейках у корта появились гости пансиона, привлеченные звуками игры. Присутствие зрителей еще больше возбудило теннисистов, и партия незаметно превратилась в одно из тех исключительных, стихийных состязаний, которые в равной мере пьянят игроков и публику. Что касается Вальчака, то у него к увлеченности и самозабвенности примешивалась безумная радость открытия собственного таланта: теперь он уже не сомневался – каждый удар подтверждал это! – что превосходит панну Охоловскую, что у него есть «класс», что он на пути к подлинному мастерству! Вдобавок юноша ощущал некое удовлетворение оттого, что именно Майю он «бьет как хочет».

Внезапно Вальчак, неизвестно отчего, испытал чудовищное ожесточение по отношению к партнерше; стиснув зубы, он бил по мячу, словно бил по ней самой, напряженным взглядом ловил все ее движения, со звериным чутьем предугадывал ее действия.

Но и в панне Майе, помимо изумления, появилось такое граничащее со злостью ожесточение, что она сама поразилась.

Пара сражалась в совершенном молчании, а публика на скамейке, хоть и не разбиралась в технических деталях игры, была настолько захвачена ее яростью, что даже перестала аплодировать.

Во время решающего розыгрыша в полной тишине отчетливо прозвучала негромкая реплика одной из наблюдавших за игрой дам:

– Как они похожи!

– В самом деле, – отозвалась другая. – Это поразительно!

И тут панна Охоловская не побежала за мячом. Она остановилась и вышла с корта.

– Спасибо, – сказала она. – Хватит.

– Как так? – удивился Мариан. – Сет доигрывать не будем?

Оба тяжело дышали. Она взглянула на него:

– Нет.

Она была бледна. Вальчак тоже побледнел и с трудом сдержался, чтобы не чертыхнуться. Что с ней? Но он промолчал.

Публика встретила их возгласами:

– Почему вы прервали игру? Это было невероятно захватывающе!

– Вы прекрасно играете! – воскликнула пани Охоловская, обращаясь к Вальчаку. – Уж я-то немного в этом разбираюсь… Где вы прятались? Кто вас учил? Вы делаете элементарные ошибки, но талант поразительный! Вы не тренер, вы игрок – вам самому нужен тренер!

– Феноменальный удар! – вскричала одна из дам, полная блондинка с глазами навыкате. – Особенно эти косые удары… Исключительные!

– Потрясающие! – вынесла вердикт другая дама, худая, даже костлявая. – Хотя, на мой вкус, слишком сильные. Моя дочка с подругой держат мяч гораздо дольше. Конечно, это не аргумент – вы играете великолепно, а ваша дочка, – обратилась она к пани Охоловской, – играет ангельски, ангельски!

– Дьявольски, пожалуй! – возразила толстушка. – Что за темперамент!

– Ну-ну, – заметил советник Шимчик, – не стоит преувеличивать. Не следует злоупотреблять похвалами. Знай мы, как сильно похвалы кружат голову, были бы осторожнее. Атмосфера здоровой критики гораздо полезнее, – добавил он, протирая пенсне. – И не надо преувеличивать значение спорта!

– Вы играли восхитительно! – воскликнула, экстатически вздохнув, дородная докторша. – И вообще, прелестная пара! И как похожи – можно подумать, брат и сестра.

– Не вижу никакого сходства, – холодно ответила пани Охоловская.

– Разумеется, разумеется, голубушка, как же иначе! Естественно! И все же есть у них нечто общее: схожий темперамент, схожая ожесточенность, азарт – конечно, это лишь поверхностное впечатление, голубушка… Не надо понимать это буквально.

Пани Охоловская тихонько вздохнула. Чрезмерный критицизм и назидательность советника Шимчика – ничто в сравнении с проблемами, которые создавали ей эти дамы. Худая любезничала кисло и холодно, а толстая – приторно и горячо, но ни та ни другая не упускали случая уколоть хозяйку и сказать что-нибудь обидное.

Обе были убеждены, что пани Охоловская, помещица, которую финансовые проблемы вынудили открыть в имении пансион, считает это унизительным и испытывает к своим гостям неприязнь. Поэтому (хотя пани Охоловская никакой неприязни никогда не проявляла и даже в глубине души была им искренне благодарна) они на всякий случай решили занять оборонительную позицию и дать помещице понять, что тоже не лыком шиты.

Обычно Охоловская воспринимала их саркастические реплики абсолютно невозмутимо, но на сей раз замечание толстой докторши задело ее за живое. В нем была доля правды! Майя действительно чем-то походила на тренера, и это сходство встревожило мать, поскольку заключалось оно не в чертах лица, а в чем-то ином, неуловимом… Мать, что так тряслась над дочерью, ощущала в этом сходстве нечто дурное, хотя никак не могла понять, в чем заключается связь между Майей и этим… как его… паном Вальчаком.

О, в ее чувствах не было никакой спеси – мать Майи совершенно не страдала всякого рода шляхетскими заскоками, она слишком хорошо понимала суть великих социальных переворотов, которые медленно, но неумолимо стирали границы между классами и кастами. Так что если ее это встревожило и даже задело, то не из-за неуместного снобизма, а по причинам нравственного порядка.

Ей казалось, что связывает их некая общая черта характера, родство натур… Что-то неуловимое, но определенно дурное, даже зловещее. Пани Охоловская провела рукой по лбу: а может, ей только кажется?

– Пойдемте обедать, – сказала она.

– Ах, обедать, душечка вы моя! – разливалась соловьем расплывшаяся пучеглазая докторша. – Представляю себе эти деликатесы! Уж в деревне-то умеют покушать – право, тут едят с утра до вечера!

– Сколько людей умирает с голоду, пока мы тут обжираемся, – кисло заметила худая дама, поднимаясь со скамьи.

– Регламентация питания, – заговорил советник. – Реорганизация и нормализация как поглощаемых, так и выделяемых веществ с точки зрения экономики является государственной необходимостью, которая должна быть реализована посредством специальных норм. Каждый гражданин обязан потреблять ровно столько, сколько требуется для надлежащего выполнения обязанностей перед государством.

Они медленно направились к дому.

Вальчак, который сразу после игры отошел на другую сторону площадки, чтобы немного успокоиться, не слышал, о чем они говорили, но ощущал на себе их взгляды. Однако теперь он почувствовал, что за ним наблюдает кто-то еще. И это была не Майя.

Панна Охоловская разговаривала чуть поодаль с высоким, широкоплечим и очень тщательно одетым мужчиной, в котором он сразу узнал господина, сопровождавшего в поезде князя Гольшанского.

Видимо, он приехал верхом, так как был в соответствующем костюме и постукивал хлыстом по голенищам сапог. Вот этот-то хорошо выбритый, рослый, холеный секретарь князя Гольшанского, жених Майи, и смотрел на него. Разговаривая со своей невестой, он не сводил с Вальчака глаз, держась с бесцеремонностью человека, весьма уверенного в себе и не заботящегося о чужом мнении. Вальчаку была знакома эта бесцеремонность, свойственная золотой молодежи, иногда посещавшей клуб и ресторан Мечковского.

«Чего он на меня уставился?» – подумал он зло.

Вальчака трясло от ярости. Игра с Майей скорее разозлила его, чем ошеломила. Причем больше всего разозлило юношу то, что после девушка не сказала ему почти ни слова, а теперь беседовала с женихом так безмятежно, будто не она четверть часа назад билась из последних сил на корте.

Но за обедом (на сей раз Вальчак ел вместе со всеми внизу, в столовой) равнодушие панны Охоловской перестало его раздражать. Наоборот, оно начало его забавлять.

Должно быть, девица в бешенстве из-за того, что он ее победил и явно превосходит в игре. Это было не равнодушие, а как раз наоборот – злость и чувство унижения оттого, что он, простой тренер, оказался лучше.

«Переживает!» – подумал юноша, и это буквально опьянило его и одновременно сблизило с панной Охоловской.

Сидя на дальнем конце стола, он вдруг почувствовал себя ближе к этой девушке, чем все остальные – даже чем жених, и отчего-то его охватила уверенность, что она нарочно притворяется, будто не обращает на него внимания, хотя на самом деле вся сосредоточена на том, что он делает.

Чтобы проверить, он взглянул на нее через стол – она не смотрела в его сторону, но мгновенно покраснела как маков цвет.

Она опустила голову, однако в этот момент жених, пан Холявицкий, начал рассказывать какую-то смешную историю, и все рассмеялись.

Непонятно. Почему она покраснела? Только ли из-за проигрыша?

А почему она смотрела на него в экипаже? А почему разглядывал его Холявицкий?

А почему остальные украдкой переводили глаза с нее на него и с него на нее, словно не в силах удержаться? То один, то другой будто случайно бросал взгляд на него, потом на нее или наоборот, даже пани Охоловская…

Сразу после обеда Мариан отправился в лес и быстро зашагал вперед по заросшей тропинке среди молодых деревьев, отмахиваясь от тяжелых, крупных мух, которые садились на его голые плечи.

Безумная радость распирала юношу. Он не мог думать ни о чем, кроме этой партии в теннис, вновь и вновь переживая все моменты игры; в голове у него звенели струны ракеток.

Неужели он и в самом деле талантлив? Почему никто прежде не говорил ему этого? Правда, в клубе он играл небрежно и у него просто не было возможности продемонстрировать, на что он способен, – ни себе, ни окружающим. А ведь у него всегда было предчувствие, что он лучше их, – оттого-то он и был недоволен! Оттого и чувствовал, что зря тратит время! Оттого и хотел вырваться в большой мир! Ах, надо любой ценой добраться до Варшавы, пусть его увидят, оценят его возможности, подучат немного – а потом он станет колесить по миру, как Тлочинский! Его обдало жаром, и от этой нахлынувшей волны счастья юноша даже остановился.

И снова разгоряченное воображение напомнило ему о нескольких великолепных ударах, которые он сделал в моменты почти безнадежные. Нет, он играет определенно лучше ее! На класс выше! Что́ она в сравнении с ним! Вальчак решил вечером поговорить с Майей и попросить оказать содействие в знакомстве с варшавскими теннисистами. Вряд ли она будет долго ревновать к его игре, она ведь женщина – какая между ними конкуренция…

Вальчак неожиданно оказался у реки, лениво катившей свои воды через лес. Он разделся и погрузился в теплое, медленное течение. Проплыл немного, выбрался на маленькую песчаную отмель, где солнце сильно припекало. И вдруг почувствовал себя совершенно обессилевшим.

И уснул…

Когда Вальчак проснулся, солнце уже клонилось к закату. Вода в реке сделалась зеленоватой, фиалковой с серебристыми бликами, лес благоухал. Мариан вплавь вернулся обратно и оделся. Он направился к усадьбе, но мысли о карьере, поездках, путешествиях, триумфах не оставляли его ни на мгновение, шагали вместе с ним по этому редкому высокоствольному лесу.

Его охватила бешеная жажда действия. В конце концов он побежал, чтобы выплеснуть энергию, помчался вперед, словно удирая от самого себя…

Так он бежал километра два, пока в изнеможении не остановился у подножия большого дуба, где, рухнув наземь, уткнулся лицом в сырой мох.

И вдруг сверху донеслось:

– Там кто-нибудь есть?!

Парень в изумлении задрал голову. На дубе, где-то очень высоко, среди ветвей, виднелась человеческая фигура. Голос раздался снова:

– Помогите!

– Что случилось?! – закричал он.

– Помогите мне спуститься. Я не могу спуститься, голова кружится.

Вальчак с легкостью вскарабкался на дерево и, добравшись до середины, обнаружил… профессора, который, сидя верхом на ветке почти у самой вершины, судорожно цеплялся за ствол.

Зрелище было настолько комичным, что Мариан фыркнул.

– Сейчас! – крикнул он.

– Быстрее, не то я упаду! Ради бога, спасите!

Однако это оказалось не так просто. Ветви наверху были такими тонкими, что вряд ли выдержали бы двоих. Хрупкий ствол опасно раскачивался, к тому же профессор, вцепившийся в Вальчака обеими руками и впившийся в него ногтями, дрожал всем телом. Парень начал спускать Сколинского вниз, перебираясь с ветки на ветку и нимало не заботясь о том, какие следы это путешествие оставит на одежде несчастного, который лишь стонал:

– А-а-а!

Упав на мох, профессор несколько минут не мог прийти в себя, но наконец воскликнул:

– Где мой бинокль?

– Вот он, – ответил Вальчак, гадая, что старик делал на дереве с биноклем.

– Юноша, – торжественно произнес профессор, – если бы не вы, я бы упал, потому что не переношу высоты.

– Зачем же вы туда полезли? – спросил Вальчак, прикинувшись дурачком. – На замок хотели посмотреть? – вдруг догадался он.

Проследив за взглядом профессора, он увидел начинавшиеся за лесом болота; подальше, в нескольких километрах, высились стены и две угловые башни, над которыми громоздилась главная часть замка с островерхой крышей. Примерно из середины строения торчала самая высокая – четырехгранная – башня, замеченная юношей, когда они ехали со станции. Кое-где виднелись черные проемы узких окон; изъеденные временем грубые стены дышали надменным, мертвым одиночеством. Отсюда замок выглядел еще величественнее и как-то еще более фантастично…

– Гм… в том числе… – осторожно сказал профессор. – В том числе хотел и замок рассмотреть. А вы откуда здесь взялись?

– Я был в лесу и заблудился.

Профессор внимательно разглядывал его.

– Вы здесь чужой, – сказал он, словно размышляя о чем-то.

Вальчака забавляла его сморщенная, румяная физиономия, находившаяся в постоянном движении.

– Юноша, – наконец произнес ученый, – прежде всего знайте, что я разбираюсь в людях и сразу понимаю, с кем имею дело. Характер человека записан в его конституции – конечно, если уметь читать. Вы куда более опасный тип, чем кажетесь на первый взгляд. Хотите спросить, из чего я это заключаю? Да вот отсюда! – И он коснулся пальцами лица собеседника. – Сочетание ваших скул с линией губ, комбинация носа и глаз… Будьте осторожны, ибо, если не обуздаете свои страсти, окажетесь на скользкой дорожке, с которой… гм… Впрочем, не в этом дело. Мне кажется, нрав у вас буйный, но благородный. Итак, я готов посвятить вас в одну тайну, при условии, конечно, что вы ее сохраните. Я намерен попасть в замок, и, если вы мне поможете, я вас отблагодарю.

– А что, в замок разве нельзя войти?

– Вот именно что нельзя! В этом-то все и дело, что нельзя! – страстно воскликнул профессор. – Старый князь – сумасшедший, и отец его был сумасшедший, и дед. Уже сто лет никто не может попасть в этот замок, тем более что… тамошние секретари недоброжелательно относятся к людям, которые… Я хотел войти туда обычным образом, через ворота, но мало того, что они крепко заперты, так еще и выглянувший из окошка старый камердинер, полнейший склеротик, буркнул, что князь не велел впускать чужих. Во всем этом здании живут всего три человека – князь, секретарь и этот камердинер, и больше никого. Остальная прислуга не имеет доступа внутрь и ютится в уродливых лачугах, вон там, слева. Никого чужого в замок не пускают, а мне туда позарез нужно – всенепременно, хоть бы меня даже собаками вздумали травить.

– А зачем вам? – Вальчак с любопытством наблюдал за тем, как старик сердится. Тот скривился и посмотрел на Вальчака презрительно:

– Да что толку объяснять! Вы же и за сто лет не поймете! Юноша, если мои предчувствия, подозрения, выводы и знаки, на которые я наткнулся во время своих исследований, меня не обманывают, то этот замок – бесценное сокровище, единственное во всей Польше! В нем таятся залежи, слышите, залежи чудес! Это уникум! Раритет! Сенсация!..

От волнения у него перехватило дыхание.

– Понимаете, наружные стены были возведены для обороны. Этот замок строился не для красоты, вот почему снаружи он выглядит как древняя крепость: суровая, военная… Я и сам всю жизнь думал, будто замок в Мыслочи ничем особенным не выделяется, кроме разве что своей древностью, – да будет вам известно, что возраст северного крыла исчисляется едва ли не шестью столетиями. Но однажды в римской библиотеке я наткнулся на письма нунция Альмари, это семнадцатый век. И оказалось, что нунций во время своих путешествий по Польше навестил в Мыслочи князя Гольшанского. Так вот, рассказывая о замке, Альмари упоминает великолепные росписи, которые он якобы там видел. Это меня поначалу не слишком заинтересовало, так как я решил, будто итальянец попросту льстит магнату. Однако в архиве рода Радзивиллов, близких родственников Гольшанских, я нашел, тоже случайно, документ «Реестр выплаченных сумм», составленный в Мыслочи в восемнадцатом веке, и обнаружил там – господи боже мой! – вот какие пункты: «Художнику за обновление двух древних плафонов, расписанных Долабеллой… Реставрация и украшение двух картин Йорданса… одна из которых изображает Поклонение, а другая – Цереру»… Уверяю вас, когда я это прочитал, меня прямо-таки в дрожь бросило… Ладно, юноша, не буду вам объяснять, вы все равно не поймете! Скажу лишь, что стулья Габриэль д’Эстре, знаменитые стулья, которые она получила от своего любовника, французского короля Генриха Четвертого, также фигурировали в этой описи. А кроме того, шкафы Гуго Самбена! Представляете? А ведь там было перечислено только то, что надлежало реставрировать. Так сколько же еще бесценного антиквариата скрывается за этими стенами?! Что там внутри?! Какие чудеса?! Какие шедевры кисти и резца?!

Профессор, который только что упрекал Вальчака в страстности, теперь сам оказался в ее плену. Он был близок к слезам. Страсть старца и страсть юноши взглянули друг другу в глаза, не в силах понять друг друга, обе поглощенные лишь собой, почти незрячие…

– О! – воскликнул профессор. – Я должен это увидеть, должен прикоснуться к этому, должен точно выяснить, что там внутри. Ведь все это пропадает, разрушается с каждой минутой… Надо спасать, спасать!

– Сколько же может стоить такая картина? – спросил Вальчак.

– Смешной вопрос! – воскликнул профессор. – Такие вещи не оцениваются в деньгах. Но я вам скажу. Одна такая картина может стоить целый миллион!

– И что же – никто не знает, что там столько ценностей?

– Это-то меня и поражает! Каким образом в Польше сохранился такой оазис, такой никем не обнаруженный заповедник? Но я все понял, когда узнал, что на протяжении ста пятидесяти лет ни одно цивилизованное существо не допускалось за ворота замка. И что последние три поколения этой семьи – пьяницы, картежники, гуляки, люди, не имеющие ни малейшего представления о том, чем владеют, неспособные отличить ренессанс от готики. А раньше? Да разве эти господа хоть вот столечко разбирались в искусстве? Шедевры переходили от отца к сыну, и постепенно Гольшанские настолько привыкли к их присутствию, что просто перестали обращать на них внимание. Вдобавок всегда найдется секретарь, у которого имеются собственные причины не пускать в замок компетентного человека – под тем предлогом, что, мол, князь категорически это запретил!