Я наклоняюсь к нему ниже, собираю слюну (это нелегко, потому что во рту сухо, как у монашки между ног) и спускаю ее в открытый рот Луца. Между нами протягивается тонкая струйка и через секунду пропадает. Я вытираю губы.
– Доволен?
Вместо ответа он подминает меня, прижимает к песку, наклоняется и лезет языком мне в рот. Я не сопротивляюсь, но и активности никакой не проявляю.
– Дай мне свой язык, – говорит Луц.
Я прикусываю его губы – сначала легко, потом сильнее, но он не останавливается. Краем уха я слышу вдалеке возню. Ее прерывает визг:
– Слезь с нее! Да сука, что же ты делаешь, дрянь такая? Всё уделал, а кто стирать будет? Кто стирать будет, мразь ты конченая?
Мы отрываемся друг от друга и поворачиваемся в направлении визга. Приземистая, опухшая баба в расстёгнутом пальто орет на парнишку лет семи, прижимающего к песку девочку примерно того же возраста. Одета вся троица убого, дети – недокормленные и на вид дебиловатые. Девочка рыдает, задыхаясь от слёз и соплей; беспомощно бьется под весом малолетнего бандита. Мальчик встает, уныло разглядывая носки дешевых обтрепанных кроссовок; его жертва продолжает лежать на песке, пока мамаша рывком не ставит ее на ноги. Баба отряхивает своих отпрысков, награждая их мощными шлепками и подзатыльниками, но дети, привычные к такому обращению, даже не орут. В присутствии малышей, особенно девочек, Луц начинает грузиться: замолкает и смотрит куда-то в сторону. Я засовываю ему язык в ухо. Луц чуть ли не подпрыгивает на месте и потирает пострадавший орган.
– Ты что?
– Не грузись.
Я притягиваю его к себе. Хотя на нем тонкий свитер, а воздух по-весеннему прохладный, от Луца исходит тепло. Нам нравится трогать друг друга и быть гораздо ближе, чем друзья. Мы как малыши, которые вечно таскают за собой любимых кукол, кормят их с ложечки, кладут с собой в постель, целуют пуговичные глаза. Не хочу, чтобы мы когда-нибудь стали взрослыми и забросили друг друга на чердак.
Бабе всё-таки удается довести свой выводок до слёз, они орут, соревнуясь, кто кого перекричит. Через пляж мог бы проехать поезд, а мы бы и не услышали.
Увидев, что мы смотрим на нее, баба переключается на нас.
– Что, блядь, уставились? Стыда у вас нет! Тут люди с детьми ходят, нашли место, идиоты ебаные, блядь!
Мы переглядываемся, раздумывая, послать ее нахуй или проигнорить. Луц машет бабе рукой:
– Иди, куда шла; хуле надо? – и мне: Вот люди, посидеть спокойно не дадут.
– Да ваще охуевшие, – соглашаюсь я.
Баба тоже раздумывает, поорать еще или пойти своей дорогой, но дети тянут ее куда-то, и наконец они втроем сваливают к ларьку с кебабами.
– Может, тебе там что-нибудь купить? – спрашивает Луц, кивая в сторону палаток.
– Я не ем кошатину.
– Может, они из собак готовят.
– Собак вообще не люблю, даже жареных.
– Тебе не угодишь.
– Я принцесска, сам же сказал. – Я потрясаю рождественским подарком Луца – браслетом с подвеской-короной.
– Принцесска, да. – Луц ухмыляется краешком рта, и на его щеке – почему-то только на одной – появляется ямочка. Он помогает мне встать, отряхивает меня от песка, приглаживает волосы. – Моя любимая принцесска.
– Можно у тебя кое-что спросить?
– Ну.
Я прижимаюсь к нему, обнимаю за шею и говорю на ухо:
– У тебя встал?
– Сама потрогай.
Трогаю через штаны.
– Стоит… Классно вообще…
– Ты голодная сегодня. Давно не было?
– Давно было.
– Это не дело.
– Знаю. У тебя у самого-то когда было?
– Всё по расписанию.
– А что стоит тогда?
– На тебя всегда стоит. Хочешь мороженко?
– Хочу.
– Сейчас принесу.
Он уходит к палаткам с фаст-фудом. Я ложусь на бушлат и смотрю в небо. Наверху ни облачка, никакого движения, и чем дольше я смотрю в неподвижную голубую пустоту, тем сильнее мне кажется, что я сама куда-то плыву. От воображаемой качки меня начинает подташнивать, я выпрямляюсь, прикладываю к глазам ладонь, прикрываясь от солнца, и высматриваю Луца. За стойкой у палаток тусят две малолетки, они не отводят с моего мальчика жадных взглядов, хихикают и закатывают глаза. Заключаю сама с собой пари: подвалят они к нему или нет. В арсенале у них нарощенные волосы, китайские угги на посиневших от холода голых ногах и короткие дермантиновые курточки. Малолетки решают, что этого достаточно, и направляются к Луцу. Теперь я могу спорить, пошлет он их нахуй или внесет в свое плотное расписание – конечно, обеих сразу, он не тратит время на персональные аудиенции. Они перекидываются парой слов, но результат неясен: малолетки возвращаются к стойке, а Луц с мороженым идёт ко мне.
– Ну что, пополнил график «сунь-вынь», малыш Алекс?
– Милая Франциска, ты, должно быть шутишь. Эти юные леди гораздо ниже моих стандартов. Ешь, пока не растаяло.
«Франциска» я только для Луца, и всегда только «милая Франциска». Для прочих – просто Франка.
– Что не так с юными леди?
– Разве я могу трахать леди, которые не читали Кьеркегора?
– Я тоже не читала.
– Но ты хоть что-нибудь читаешь?
– InStyle в туалете. В моем случае это профессиональная литература.
– Для этих кис профессиональная литература – учебник биологии за девятый класс. Так что отказать.