– А коли бабу кто силой взял, и она понесла? – безжалостно спросила старица. – Или роды последние все соки выжали, так что следующие верной смертью станут? Что, и тогда ручки да сердце замарать побрезгуешь?
Рогнеда упрямо кивнула.
– Дура, – выплюнула старица. – Вон пошла.
Той ночью Рогнеда не спала.
Она вспоминала, как в канун Йоля одного охотника зверь погрыз. Мужик умирал, помочь нельзя было, да ещё и долго, мучительно жизнь из него вытекала. Старица тогда ему в рот капнула одну из тех притирок, что она под замком хранит. Мужик выдохнул, улыбнулся и тихо отошёл к праотцам.
Или весной – дочку пахаря в сарае какой-то ирод зажал. Так она в слезах к старице прибежала, та ей травки какой-то пожевать дала, и всё! Уже к осени девку замуж выдали за красавца-менестреля, а через зиму она родила ему таких же красивых близнецов. Законных сыновей.
Чем больше Рогнеда вспоминала, тем глупее себе казалась. Где это видано, делить мир только на чёрное и белое? Как теперь явиться к старице, как уговорить взять обратно в ученицы?
Впервые Рогнеда искренне жалела, что не может говорить, ведь выскажи она травяной бабушке всё, что надумала за эту ночь – та бы сразу её простила.
Наутро девица быстро натянула платье, подвязала длиннющие белые пряди лентой и, не дожидаясь тренировки с отцом, побежала к старице.
Долго она колотила в дверь, заглядывала в тёмные слюдистые стёкла, но из дома не доносилось ни звука.
Перепугавшись, Рогнеда сбегала за отцом, и тот, схватив инструменты, отправился к избе старицы.
Локка быстро снял дверь с петель, но не успел зайти в избу – мимо него вихрем пронеслась Рогнеда.
Забежав в дом, северянка остановилась в центре комнаты, и расширившимися от ужаса глазами уставилась на свою наставницу.
Старица лежала на скамье, по горло укутанная в шкуры. Её восковое лицо утратило вечно ехидное выражение. Уголки морщинистых губ опустились, дряблые щёки обтянули острые скулы.
Рогнеда, сбрасывая оцепенение, бросилась к запасам трав, что-то жестами на ходу объясняя отцу.
– Нет, не болеет она, – тихо отвечал Локка. – Оставь. Слышишь? Отставь. Старице нашей теперь навсегда хорошо.
Рогнеда вновь замерла посреди избы, с корнем радиолы в одной руке и листьями ежевики в другой.
Локка укрыл старицу простынёй и попытался увести дочь из дома, но Рогнеда заупрямилась, резко чертя в воздухе:
«Веди, кого должно. Я с ней посижу».
Кузнец взглянул в полные слез, серьёзные глаза дочери и молча вышел из избы.
Рогнеда опустилась на колени у ложа старицы и беззвучно заплакала. Она гладила ледяную руку травяной бабушки, пыталась запомнить аромат, исходящий от её платья. Сколько бы времени Рогнеда ни проводила со старицей и травами, от её собственной одежды всё равно пахло металлом и хвоей. Никакой теплоты, как та, что всегда исходила от бабушки.
Наконец, Рогнеда утёрла слезы и осмотрела, как будто опустевшую избу. Вот стол, на котором не бывало муки – лишь коренья и ягоды. Вот, засушенные пучки трав, всех, какие только можно сыскать в здешних лесах. А тут сундучок, на замок закрытый. В этом сундуке у старицы самые опасные склянки хранились.
Посмотрев на сундучок, Рогнеда удивлённо моргнула. Ключ от замка старица всегда на шее носила, даже на подвески к Самайну никогда не отдавала. Так что же он делает в замочной скважине?
«Она тебя ждала. Знала, что всё поймешь и вернёшься», – Рогнеде показалось, что эти слова прошептало дерево остролиста, погладив ветвями окно.
За дверью послышались шаги.
Рогнеда вскочила с колен, выдернула ключ из замка, и сжала его в руке так крепко, что побелели костяшки.
В избу вошли староста с женой и Локка.
Со скорбным лицом староста поклонился уже почившей травнице, и повернулся к Рогнеде:
– Будешь присматривать за избой. И дело её продолжать. Поняла?
Северянка кивнула, стараясь не разреветься с новой силой.
Вся деревня погрузилась в мрачную тишину, когда сжигали тело старицы. Она, как и северяне, осталась для них чужачкой, но эта чужачка спасла слишком много жизней, отдала всю себя другим и даже ушла тихо, чтоб никому хлопот не доставить.
Её уважали, любили, боялись. Она была матерью всем и никому.
Она была их старицей. Ей доверяли, и проводили со всеми почестями.
А когда по деревне разнеслась весть, что Рогнеда теперь травница-ворожея, то у всех сразу болячки прошли, да нужды в травах не сталось. Вот, какими чудодейственными средствами обладает снадобье под названием: «недоверие к лекарю».
Северянку такой расклад не печалил. Меньше всего на свете ей хотелось занимать место старицы в сердцах людей. Только вот у самой Рогнеды сердце было не на месте.
Ей хотелось помогать людям. Продолжать дело травяной бабушки. Но страшно было… Вдруг, не выйдет? Испортит? Погубит? Как жить потом с этим?
Слишком взрослые и тревожные вопросы роились в голове северянки. И найти ответы, было не дано. По крайней мере, пока люди не перебороли свою недоверчивость к новой травнице.
И покуда это не произошло, Рогнеда продолжала по утрам тренироваться с отцом, а после, до самой ночи изучала всё, что старица оставила ей в закрытом сундуке.
К новому Самайну северянка точно знала, что не побоится замарать ни руки, ни сердце во имя помощи тем, кому старица посвятила свою жизнь.
Охотница
Уже давно все в деревне поняли, что Рогнеда, дочь Локка, не от застенчивости молчит. Поняли, сторонились девчонки, косо на неё глядели, но в ночь Самайна непременно звали её и кузнеца в круг из костров.
Рогнеда сидела с мужчинами, окружённая деревенскими бабами, и чувствовала себя самой несчастной девицей на свете.
Ей не нравилась Песнь.
Звуки Песни покрывали руки Рогнеды гусиной кожей, северянка потела, на щеках у неё вспыхивал болезненный румянец, и к заре, когда Песнь затихала, Рогнеде хотелось бежать из круга огней так далеко, как это возможно.
Из года в год переживать эту ночь Рогнеде помогало небо.
Сидя в кругу, она запрокидывала голову и до самого рассвета не сводила глаз с грозовых туч, молний, разрезавших небо и кровью растекающегося по ночной тьме солнца.
Рогнеде виделся в перине облаков всадник. Она не могла разглядеть его черт, но замечала серебряную уздечку вороного коня. В отблеске молний ей являлись бледные тонкие пальцы, сжимающие чёрную гриву. И глаза. Глаза всадника Рогнеда видела так ясно, будто он действительно скакал по небу, а не был её воображением.
Сияющие, как только что отлитое золото, полные голода глаза смотрели прямо в душу северянке. Они звали её. И она шла.
По крайней мере, утром об этом Рогнеде рассказывал Локка, каждый год, крепко сжимавший руку дочери, чтобы она не вышла за защитные костры. Не последовала за видениями, одной ей дарованными.
На счастье кузнеца, Самайн пленял умы людей лишь один раз в году. Многих беспокоило то, что девица не может говорить, а значит и Песнь ей спеть не дано, но, несмотря на предостережение старицы, никто клеймить Рогнеду юродивой не спешил.