Ласточки

Командирская дочка

«Безграничная любовь к родине — неотъемлемое качество нашей молодежи. Каждый молодой человек, каждая девушка стремятся активно включиться в социалистическое строительство. Об этом свидетельствуют сотни заявлений добровольцев. В них выражены стремления советской молодежи как можно быстрее и лучше овладеть профессиями, как можно быстрее стать активными участниками созидательного труда, множить богатства страны социализма»1.

Я лёгкая, на самом деле.

И для «У-2» лёгкая, и для планера тоже. На планере большой проблемой это было, пока папа в рюкзак не насовал песка, отчего центровку нарушать я перестала. На самолёте-то это проблема небольшая, да и инструктор во второй кабине не позволит машине завалиться. Вот такие у меня мысли в голове реют, когда я завершаю выход на посадку.

Подо мной знакомая до последней выщербинки взлётно-посадочная полоса родного аэроклуба, чуть поодаль обвисла «колбаса» на высокой штанге, показывая отсутствие ветра. Жаркий в этом году июнь выдался, летать одно удовольствие. Я очень летать люблю, с раннего детства, когда папа впервые меня в кабину посадил. Ой, как была мама недовольна!

Мама… Второй год заканчивается, как её не стало. Если бы не небо, я бы и не пережила ни болезни её, ни смерти. Мама… Я помню её руки, её ласку, её последний взгляд. И наказ её последний помню. Мама… Я выдюжу, ведь я комсомолка. В октябре мне шестнадцать исполнится, в школе последний класс, а там и лётное училище очередным этапом к мечте станет. Я хочу быть истребителем — защищать небо родной страны. И буду!

Инструктор дядя Вася управление не трогает, позволяет мне сесть самой, за что я ему очень благодарна. По правилам, его надо называть «товарищ инструктор», а «дядя Вася» для дома останется, потому что он папин друг. Папа меня научил летать и заразил любовью к небу, поэтому я всё-всё сделаю для того, чтобы летать. И вот сейчас доворачиваю, прибирая газ, точно выходя на полосу. Тут нужно правильно рассчитать, чтобы коснуться колёсами в самом начале полосы — это считается мастерством, шиком пилотским, и я очень люблю делать именно так.

Вот поскакал «утёнок» мой по полосе. Теперь главное не подпрыгнуть и не «скозлить», но у меня не получится; я с четырнадцати летаю, а материальную часть с раннего детства изучаю. Помогала техникам на папином аэродроме, ещё когда мне десять было. И в кабине сидела, и в планере… А ещё на руках летала, хотя это нельзя, но папе было можно, его командир разрешил, потому что я хорошо умею жалобное лицо делать.

Мой папа комэска в противовоздушной обороне. Его сюда из Москвы перевели, ну и меня вместе с ним, а мама там осталась. И месяца не прошло с её смерти, когда папу перевели. Я уезжать не хотела, но кто меня спрашивал? Я комсомолка, и если партия сказала «надо», значит, ничего не поделаешь. Вот я сейчас зарулю на стоянку, вылезу и пойду замечания получать.

На самом деле, в моём возрасте ещё в аэроклуб не положено, но разрешили в порядке эксперимента. Ну и те, кто постарше, видят же, как летает совсем юная девчонка, стараются не хуже летать, отчего успеваемость растёт, и это уже польза великая. Значит, Родина получит более подготовленных лтчиков. А меня ещ и к дисциплине приучают, поэтому я привыкла и замечания получать, и докладывать. Ну я же истребителем стать хочу, а им это надо.

— Товарищ инструктор! — выбравшись из кабины прямо с парашютом, начинаю докладывать. — Курсант Синичкина упражнение закончила, готова получить замечания!

— Молодец, курсант Синичкина! — улыбается дядя Вася. — Можешь отдыхать.

— А прыжки? — удивляюсь я.

— Вечером, — коротко отвечает он, на что я киваю, а потом, увидев папку, спешу к нему.

За мной папа приехал! И я бегу ему навстречу, как маленькая, чтобы обнять самого родного человека на земле. Одни мы с ним на свете, нет больше никого. Папины родители в Гражданскую сгинули, а у мамы вообще никого не было, папа её спас в двадцатом году от бандитов. Она тогда память потеряла, но он её выходил, так она моей мамой и стала. Я синеглазая, волосы у меня светло-русые, в тугую косу собранные, как мама любила. С косой в кабине не очень просто управляться, но мама же хотела…

До города Калинина, в котором мы на Пушкинской улице живём, каких-то десять километров, можно и пешком, но на папкиной «эмке», конечно, приятнее. И вот я обнимаю его, а он улыбается с гордостью, как только мой папка может. Ну и на автомобиль показывает, конечно.

— Молодец, отлично летаешь, — хвалит меня папа, заставляя просто растекаться от удовольствия. Папа же похвалил!

— Спасибо! А у меня вечером ещё прыжки! — хвастаюсь я. — Или у тебя другие планы?

— Поехали к реке, посидим, — на мой вопрос папка не отвечает, а это может многое значить.

— Ага! — согласно киваю я.

А в душе ещё звонкой песней звучит небо, маленькие с высоты домики и почти не видные люди, облака и припекающее солнышко. Настроение — лучше некуда, и только жалко очень, что больше пока нельзя, так бы и поселилась в небе, но я Синичкина, а не Облачкина, а птицы всё же на землю садятся. Фамилия у меня такая — небесная, с полётом связанная. Здоровская очень…

Папка заводит мотор, я же сажусь рядом с ним. Сегодня у нас день воскресный, а завтра с утра в школу — последние уроки, последние испытания. После девятого класса тоже уходят, бывает, потому у нас и экзамены. Тоже как эксперимент, потому что только у нас, в первой школе, насколько я слышала. Но к испытаниям я готова, потому что отличница. Семь классов я с отличием закончила, да и в последнее время «держу фасон», как Венька говорит. Это парень из нашего класса, он мне даже нравился в прошлом году, но потом небо вытеснило всех.

Вот мы выезжаем на берег Волги, по которой пароходик как раз плывёт. Длинный белый пароход, наверняка «Ленин», потому что очень похож по силуэту, а названия я отсюда и не увижу, но для лётчика названия не важны — не увидеть на скорости названий. Я в лётной своей одежде — военная форма из папиной части, по фигуре подогнанная.

— А давай после обеда ко мне? — интересуется моим мнением папа. — Ты же летать хочешь, а не прыгать.

— Мне до тридцати двух не хватает, — напоминаю я ему. — А…

— Это можно и у нас, — улыбается он. — Давай вместе полетаем?

— Ой… — от такого предложения я улыбаюсь пуще прежнего. — А не заругают?

— Не заругают, — качает головой самый лучший человек на свете. — Так как?

— Да! Да! Да! — взвизгиваю я. — С тобой же!

Я очень люблю с папой летать, потому что это такое единение в небе, что и не объяснить словами. Мы с ним не просто семья, а будто одно целое. И понимание у нас, и доверие на высшем уровне, и кажется мне это правильным. Поэтому мы сейчас сидим на берегу Волги, глядя, кажется, в будущее, а затем поедем в часть. И там я буду с папой летать, борясь с собой, чтобы не завизжать от счастья. Это же папа.

***

Папа, оказывается, не просто полетать хочет, он мне фигуры показывает! Учитывая, что я даже пока не летаю полностью самостоятельно, это просто сказка. И вот он закручивает «мёртвую петлю», а потом начинаются развороты, бочки, да одна фигура за другой следует, отчего я взвизгиваю. Восторг же, вот и взвизгиваю, а папа выводит самолёт горизонтально и учит уже меня.

— Ручку резко на себя, — командует он, и я тяну её, поднимая нос. — Стоп, в таком положении держишь машину. Как только скорость скинется до двух третей, выравниваешь.

— Ой! — вскрикиваю я, когда мне кажется, что сейчас «утёнок» посыпется, но он продолжает лететь, отчего мне очень радостно на душе.

— Этот манёвр называется «горка», — объясняет мне самый лучший человек на свете. — А сейчас ты его попробуешь несколько раз, затем я тебе покажу разворот.

— Здорово! — я действительно радуюсь тому, что меня сейчас учит папа.

Он, в отличие от дяди Васи, совсем не осторожничает, как будто и не думает о том, что у меня голова закружиться может. Она не может, но всё же… И вот я снова повторяю манёвр, раз за разом, раз за разом, пока у меня не начинает получаться само собой. Ну, мне так кажется, на самом деле. Хотя говорить о том, что я уже умею, рано, конечно. Мне ещё многому научиться необходимо, вот только кажется мне, что папа будто начал торопиться куда-то… Вот об этом я с ним в самолёте точно разговаривать не буду, мало ли что.

— Ещё раз повторяем — и на посадку, — информирует меня папа.

— Есть, — отвечаю я.

Несмотря на то, что он самый-самый близкий мой человек, понятие о дисциплине я имею. Когда-то давно только с этим условием он меня подпустил к самолётам. Сначала я их только гладила, потом внутренность изучала, потом, когда чуть подросла, и устройство мне рассказывали. Вот тогда пришлось попотеть, потому что механики на своём языке говорят, а я не понимала, вот и пришлось на физику подналечь. Зато я в школе лучшая!

Я знаю устав, только применять его умею не всегда, у меня хорошие знания физики, а моего «утёнка» я наизусть знаю, как он устроен. Случись что, наверное, и починить смогу, только не очень уверена, потому что не пробовала. Но думаю, если папа разрешит, то можно будет к механикам попроситься, и тогда научусь. Есть у меня ощущение, что папа начинает торопиться.

— К посадке готова, — сообщаю я в переговорную трубу. Чуть не забыла!

— Посадку разрешаю, — звучит папин голос, и я, сориентировавшись по посадочному знаку, принимаюсь уже привычно сажать машину.

И вот только тут до меня доходит, почему папа может торопиться — в августе комиссия прибывает обычно. Она в аэроклуб приезжает для приёма зачётов по пилотированию, ну и в части типа папиной. И вот тогда я могу получить допуски, пусть мне ещё и нет положенных лет! Хитрость тут такая: после получения допусков все полёты идут в лётный стаж! А вот лётный ста-а-аж очень сильно зачтётся при поступлении. Папка молодец, он до всего додумался, а я не догадалась. Вот поэтому он командир, а я ещё школьница.

На посадке чувствую навалившуюся усталость, но вывожу самолёт нормально и докатываюсь потом до стоянки. Ну, чтобы механики не ругались, оттогочто им работа дополнительная. Усталость уже серьёзная, всё-таки помоталась я хорошенько, факт! Выскочив из самолёта, подхожу к папе, но обниматься не лезу, хоть и хочется, а докладываю о том, что задание выполнила.

— Отлично, — кивает в ответ папа. — Обслужите самолёт.

— Есть, — я удивлена, но вида не подаю.

А почему я не подаю вида? Потому что догадалась же уже, папка-то этих комиссий видимо-невидимо пережил, так что он знает, что говорит. И вот я, чувствуя себя очень утомлённой, тем не менее сбрасываю парашют и лезу мешать механику. Толку от меня сейчас чуть, но я надеюсь, что Василий Павлович слышал папино распоряжение и даст мне что-то посложнее сделать, чем ключ полировать.

— Масло проверь, — даёт мне указание механик, потому что сейчас старший он.

— Есть, — отвечаю я, ведь папа никуда не ушёл и смотрит.

Присматривает за мной мой самый близкий человек на свете. Я вижу тревогу в его глазах, но и решимость. А выполнять приказ надо, тут никаких скидок быть не может. Мало ли что устала! Может, папка ещё проверяет меня, и если справлюсь, то будет мне какой-нибудь подарок. Ну помечтать-то можно? Вот я и мечтаю… О небе я мечтаю, потому что мороженое… После маминой смерти я боюсь его, ведь она заболела после того, как поела мороженого в кафе. Я знаю, что не из-за него, но где-то внутри считаю, что именно оно и было виновато. Переубедить меня невозможно, папка уже и не пытается.

— Молодец, — хвалит меня Василий Павлович. — Отлично справилась. Иди доложись.

— Спасибо, — улыбаюсь я.

Понятно же, что ничего посложнее мне делать не позволят, поэтому и такое формальное исполнение приказа — оно тоже правильно. И я иду докладывать папке, а он уже что-то задумал, я вижу. По хитринке в его таких родных глазах вижу, значит, что-то будет… Любопытно просто до писка, но мне надо быть серьёзной.

— Товарищ командир, приказание выполнено! — поднимаю я руку к мягкому пушистому шлему.

— Ну пойдём, курсант Синичкина, — зовёт он меня за собой, улыбаясь так, как только мой папка умеет. — Лётная книжка с собой?

— Да, — киваю, сразу же залезая в верхний карман гимнастёрки, чтобы достать документ.

И будто смывает волной усталость, потому что папа меня в штаб полка ведёт. Конечно же, я знаю, где и что здесь находится, ведь я частая гостья у папки, да и его командиры ничуть не возражают. Вот идём мы, идём, а я пытаюсь понять, что папа задумал, и не могу никак. Поэтому следую чётко за ним, а он заходит в дверь, на которой «Начальник штаба» написано. Ну и я за ним, потому что другой команды не было.

— Видел, — начальник сегодня вроде бы важный, а вроде и нет — он улыбчивый очень. — Согласен.

А потом, будто и не замечая меня, что-то пишет в моей лётной книжке и ставит печать. Я от любопытства, наверное, сейчас взорвусь, а эти военные переглядываются и улыбаются, но ничего не говорят. Так нечестно же, и я уже хочу об этом сказать, но тут в дверь входит самый главный начальник, который командир полка. Я от неожиданности по стойке «смирно» становлюсь, ну, как я её себе представляю, конечно. Учитывая, что папка старается не смеяться, так себе у меня получается… Эх…

Воспитанница

«От того, насколько верно в соответствии со своими склонностями и способностями молодой человек изберёт себе специальность, во многом будет зависеть качество будущего специалиста — активного участника строительства коммунистического общества. Популяризировать учебные заведения своей республики, области, города — первостепенная задача местной печати и в первую очередь комсомольской»2[1].

С самого утра я всё ещё под впечатлением произошедшего. Я не знаю, как папке это провернуть удалось, да и вообще никогда о таком не слыхала. Получается, меня из аэроклуба в часть перевели… Ну не совсем перевели, хотя в документах именно так и будет. То, что командира части, я, кстати, не знала, но вот произошедшее — что-то из разряда невозможного. Поэтому я со вчера под огромным впечатлением, а уж слова замполита части о том, что это политическая мера…

Так я вся в думах, что не замечаю ничего вокруг, механически одевшись, умывшись, позавтракав и сбежав в школу. Папа говорит, что за полгода я научусь летать очень даже хорошо, а потом стану достаточно сильной, чтобы и на истребитель пересесть. Там нужна недюжинная сила, абы кто и не справится. И мне надо качать руки, ноги, тренировать выносливость…

— Тяните билет, — спокойный голос Петра Евсеича, учителя географии, выводит меня из раздумий.

Встрепенувшись, я оглядываюсь с удивлением. Обнаруживаю себя в классе, ставшем мне за это время родным. Ничем он почти не отличается от привычного старой московской школы, где остались все друзья. Здесь-то у меня друзья тоже появились, но те, старые, навсегда в сердце и в письмах.

Летнее солнце заглядывает в кажущиеся прозрачными окна, старый дуб стремится защитить нас от острых утренних лучей, за окном же, будто подбадривая меня, скачет воробей. Я осознаю себя на испытании по географии. Оно предпоследнее, впереди только физика, и всё. Письменные прошли в первые дни лета, математику я в субботу сдала, а вот теперь и география.

Моя рука даже без участия головы выбирает билет. Несмотря на то, что я всё знаю, но на удачу всё равно надеюсь. Вот и билет, который мне чем-то нравится, хотя полоски бумаги все одинаковые. Я переворачиваю его, всё ещё находясь в своих мыслях, отмечаю номер…

— Билет номер семь, — громко произношу я. — Первый вопрос…

Учитель слушает мой голос, это заметно. И тут я понимаю почему — вчера же весь день летала, а потом меня товарищ замполит правильным докладам учил. В сентябре будет смотр авиационных частей, вот на нём я и предстану эдакой диковинкой. Может, даже благодарности удостоюсь… Опять я отвлекаюсь.

— Чётко, по-военному, — улыбается Пётр Евсеич. — Идите, готовьтесь.

— Разрешите без подготовки? — спрашиваю я, чем его немало удивляю: вопросы у меня непростые в билете. Но папка сказал, что нужно быть уверенной в себе, вот и буду тренироваться.

— Извольте, — кивает наш учитель.

Я сосредотачиваюсь. Интересно, почему моя рука выбрала именно этот билет? Это что-то значит,или же просто так случилось? Но нужно отвечать, поэтому я вдыхаю, выдыхаю и начинаю свой ответ, отрешившись от яркого синего зовущего неба за окном. Конечно, оно зовёт меня, ведь я живу им, мечтая снова оказаться в самолёте.

— Донецкий угольный бассейн — один из важнейших промышленных районов Советского Союза. Он расположен на территории Украинской ССР, главным образом в Сталинской области, — подойдя к карте нашей страны, висящей на доске, уверенно обвожу указкой его контуры. — Крупнейшие города… — указка скользит по карте, — Сталино, Горловка, Макеевка, Ворошиловград.

Я рассказываю о Донбассе, перечисляю угольные районы, указываю на его стратегическую важность, а учитель слушает, не прерывая. Выстраивая фразы в голове заранее, я продолжаю свой доклад, но меня останавливают. Видимо, поняв, что говорить я могу долго, Пётр Евсеич поднимает руку ладонью ко мне.

— Достаточно, товарищ Синичкина, переходите ко второму вопросу, — мягким голосом произносит он.

Вторым вопросом у меня Кубань. Я начинаю говорить о сельском хозяйстве, а в голове рисуются удобные для посадки площадки. Но военной авиации именно на Кубани делать нечего, при любой войне она будет глубоким тылом, как и Донбасс, кстати, так что эти знания мне совершенно точно не пригодятся. Вот капиталистические страны — вот там интересно, но больше, наверное, для бомбардировщиков.

— Кубанские колхозы — одни из самых передовых по механизации, используются тракторы, жатки, комбайны. Также развиты животноводство и птицеводство, — добавляю я, принявшись ссылаться затем на слова товарища Сталина о Кубани.

— Остановитесь, — просит меня пожилой уже учитель. — Вы прекрасно подготовлены, Валентина. Превосходно, просто превосходно!

И с очередным «отлично» я выхожу из класса, чтобы не мешать моим одноклассникам. Мне кажется, полдня прошло, но солнце против такой оценки, а когда я перевожу взгляд на круглый циферблат часов, висящих посреди школьного коридора, то и сама вижу, что с начала испытания всего полтора часа прошло. На сегодня я свободна, но мне ещё в комитет комсомола зайти надо.

Дело в том, что в воскресенье всесоюзный кросс будет. И я, как комсомолка, бегу вместе со всеми, поэтому мне нужно уточнить детали, взять номер и привести в порядок спортивную одежду. Вот за этим мне и нужно будет зайти, а потом я, наверное, к папе на аэродром отправлюсь. Может быть, разрешат ещё разок полетать? Все мои мысли о небе, я хорошо понимаю это, но папка говорит, что нет в том ничего плохого, и я не задумываюсь.

Выйдя на школьный двор, оглядываю двухэтажное здание школы, застывшее посреди зелени. С улицы слышится позвякивание трамвая, вокруг птицы поют, радуясь лету, а над всем этим висит голубое — ни облачка — летнее небо, будто обнимая, как мама. Мама… Надо будет папу попросить в отпуск в Москву съездить — к маме. Мне ей столько надо рассказать! И пусть она не ответит, но разве ж это главное? Мамочка…

Неожиданно для себя я всхлипываю, сразу же быстро оглядываясь — не видел ли кто? Но школьный двор пуст — младшие совсем не здесь, а старшие ещё на испытаниях. Отчего-то настроение становится на мгновение минорным, но я быстро беру себя в руки, изменив тем не менее планы. Отправлюсь-ка я сейчас к папе. Если и нельзя полетать будет, то хотя бы посижу в тени крыла. Хочется мне сейчас этого, просто очень.

В Москве бы Варька меня сейчас утащила в кино, а тут вот настолько близких друзей у меня пока не случилось. Это потому что времени, наверное, мало прошло, ведь с Варей мы с детства самого дружим. И родители наши всегда вместе летали, а вот в этот раз что-то не вышло у её отца, так и получились мы по разным городам.

И, приняв решение, я иду к трамвайной остановке.

***

Папка сегодня не летает, поэтому мы сидим сейчас с ним под крылом учебного самолёта на самом краю поля и разговариваем. Я уже переодета в привычную форму — штаны, гимнастёрка, потому что в платье на аэродроме неудобно, отчего сижу вполне комфортно, без опасений, что подол задерётся. Папа грызёт травинку, глядя вдаль, куда-то в сторону от города, где виднеется лес.

Я синими глазами в папу пошла, а густыми светло-русыми волосами в маму. Папа у меня, как богатырь, плечистый, высокий, а я пока не очень длинная получаюсь, но это и хорошо — в любой самолёт помещусь. Я очень люблю такие моменты посиделок с ним. Дома-то можно чай заварить с баранками, но вот так, рядом с самолётами, мне нравится больше. Будто нет никого в мире — только папка и я.

— Будет, дочка, — вздыхает он на мой прямой вопрос. — По слухам, пятнадцатого чуть не началось, да изменилось что-то, так что точно будет, и, наверное, скоро.

— Ты поэтому торопиться начал? — интересуюсь я.

— Ты пойдёшь летать, я тебя знаю, — усмехается папка, обняв меня за плечи. — Не знаю, как, но своего обязательно добьёшься.

— Так меня и пустили, — вздыхаю я, хотя примеры, конечно, в газетах есть.

— Кто знает… — он вздыхает, прижав меня к себе, отчего я счастье ощущаю. — Как отец, я бы не пустил тебя никуда, но… Я тебя знаю.

Он меня действительно хорошо знает. Если будет хоть какая-нибудь возможность, я рванусь в небо, тут он прав. Да только если война какая-нибудь и случится, то я просто не успею — ведь всё за пару месяцев закончится. Наша армия самая сильная в мире, она быстро любого агрессора отучит нападать, так что готовиться, наверное, надо, но в моём случае я буду только грустно вздыхать и за папу беспокоиться.

— Пойдём, дочка, — внезапно прервав наши посиделки, приглашает меня папа.

И я вскакиваю, конечно, потому что он же не просто так зовёт! А папа шагает к столовой, как будто чувствует, что я уже проголодалась. Я поспеваю за ним, хотя это трудно — шаг у него широкий, идёт он быстро, ведь ему так привычно, а я скачу следом, как собачка на верёвочке. Вот такая у меня сейчас ассоциация смешная. Значит, меня сегодня в части покормят. Интересно, а что будет потом?

Я не очень хорошо поняла объяснения заместителя командира по политической работе вчера. В той части, что меня будут учить летать хорошо, то понятно, а вот всё остальное — не слишком. Что значит «участвовать в работе полка»? Как именно? Вот это и неясно. Но сейчас я вижу группу военлётов, подходящих туда же, к столовой, и среди них даже знакомые мне. Уже думая радостно подбежать к ним, я вспоминаю, что мне папа говорил о военной службе, поэтому пытаюсь идти строевым шагом, вмиг от папы отстав. А он по-военному здоровается с сослуживцами и останавливается, явно меня поджидая. И тут я понимаю — это проверка. Моей решимости, моей готовности, моего понимания оказанного доверия.

— Здравствуйте, товарищи, — здороваюсь, встав по стойке «смирно», насколько я её понимаю.

— Здравствуйте, товарищ воспитанница, — слышу в ответ. — Да, командир, ты прав, — это дядя Сеня говорит, он старший лётчик в папиной эскадрилье. — Вольно.

А затем мы все в столовой оказываемся, где я получаю полную тарелку густого наваристого борща, поверху которого сметана плавает. Усевшись рядом с командирами, делаю вид, что всё происходящее меня никак не касается, но слушаю, конечно. А папка объясняет, с чего это я вдруг воспитанница и почему именно так. Вот тут очень интересно — меня можно было иждивенкой при отце записать, но товарищ замполит счёл, что именно воспитать лётчика в части, да ещё и девушку — это очень хорошая мысль, которая может показать, что и другие авиационные полки могут делать то же самое.

— Но есть же аэроклубы, — возражаю я, не сдержавшись. — Там тоже готовят и лётчиков, и парашютистов.

— Есть, — соглашается неизвестно откуда взявшийся Иван Петрович. — Ещё как есть! Но мы хотим доказать, что передавать опыт можно прямо в ежедневной работе, понимаешь меня?

— Не очень, — честно признаюсь ему. — Но вам виднее, значит, потом пойму.

— Умная она у тебя, — смеётся замполит. — Про кросс все помнят? Валя бежит с первой эскадрильей.

— Не со школой? — сильно удивляюсь я. — Но…

— Нет, — качает он головой. — На кроссе будут корреспонденты… Понимаешь?

— Ой, — реагирую, едва не подавившись картофелиной из борща.

Да, получается, что бежать я должна с эскадрильей. Я же не малышка, всё отлично понимаю — корреспонденты напишут хорошо, будет и мне проще потом. С женщинами в авиации, на самом деле, не всё просто, поэтому папа и решил мне помочь. И командиры тоже решили, ну а то, что замполита при этом погладят, разве ж плохо?