Ласточки

Москва

«Мы чувствуем себя готовыми исполнить свой священный долг перед родиной. Вчерашние школьники, мы завтра станем бойцами. Тут и гордость, и радость, и ответственность, и захватывающий интерес, и мечты… Мы сразу почувствовали себя как-то взрослее. С благодарностью и нежностью вспоминаем юность и всё, что с ней связано, и без страха идём вперёд, к другой поре жизни, к зрелости. Сделать жизнь содержательной,нужной советскому народу и любимой родине зависит прежде всего от нас самих»6[5].

По-моему, от меня были рады избавиться.

Поезд у нас в двадцать сорок, пассажирский номер сто один. Мы с папой уже на вокзале, и вся его эскадрилья здесь. Вчера нас провожали в его части, и столько было тёплых слов, а меня… В школе меня встретили холодно, в комитете комсомола равнодушно, но я не обиделась. А в папиной части — совсем иначе. Меня обнимали, форму подарили, и шлемофон ещё! И очень тепло прощались, как будто я действительно им близкая. И вот от этого контраста я и расплакалась.

— Может, ты и прав, — вздыхаю, глядя вдаль. — Закончу в Москве, если…

— Зина тебя, как дочь, любит, — всё отлично понимает папа, все мои недоговорённости. — И школа твоя там поблизости…

— И школа моя там поблизости, — киваю я, припоминая, где живут Васильевы. — Раз уж мне так сложно оказалось.

— Лётную книжку не забыла? — спрашивает папа и улыбается затем. Да, я бельё забыть могу, а её никогда!

С лётной книжкой тоже подарок получился — по-моему, даже самый большой мой подарок. Мне проставили полное окончание курса с разрешением самостоятельного пилотирования. А ещё вписали и технические, и штурманские, поэтому меня в любой аэроклуб примут, не глядя даже на возраст. Обычно так не делается, но у лётчиков свои правила.

В Москву я озорства ради в форме еду — в штанах, гимнастёрке и пилотке моей. И документ есть о праве ношения формы, командиром части подписанный. Обычно-то нельзя, конечно, но мне, получается, можно. Не так это комфортно в поезде, как в платье, но зато красиво, по-моему. Зинаида Павловна иначе считает, но мне так хочется.

Я не глупая девчонка и понимаю, что до лётчика мне ещё очень далеко, но, во-первых, в училище научат, а, во-вторых, в аэроклубе с такими допусками у меня будет больше практики. В Москве просто здоровский аэроклуб есть, а если и не возьмут, то всегда можно к дяде Стёпе напроситься. То есть варианты есть. Да, я вся стремлюсь в небо, всё во мне стремится туда, потому и мечтания у меня такие, но папа говорит, что это не плохо, а просто есть.

Громко лязгнув сцепками и противно заскрипев тормозами, поезд останавливается. У нас полчаса, чтобы забраться внутрь. И билеты, и плацкарта купейная у папы, конечно. Ему, как командиру, положено с комфортом ездить, ну и я с ним, как же иначе?

— Ну, пора, — вздыхает папа, а лётчики принимаются меня обнимать.

— Держись, Валя! Вспоминай нас! — говорят они на прощание, а я чувствую подступающие слёзы.

— Я вас никогда не забуду! — обещаю я им. — Мы обязательно встретимся!

— Встретимся! — слышу я в ответ и, успев только взвизгнуть от неожиданности, вдруг оказываюсь в тамбуре вагона.

Спустя мгновение тут же обнаруживаются наши с папкой чемоданы, а затем, наобнимавшись, заскакивает и он. Купе у нас третье, а вагон жёсткий. Вот зачем ради четырёх часов пути… Впрочем, мне действительно так комфортнее — просто смотреть в окно на ночь. А ведь и ночью, бывает, летают. Интересно, как это? Надо будет уговорить кого-нибудь показать, как оно бывает ночью.

Вагон полнится весёлыми голосами, за окном своего командира провожают те, к кому я привыклаза два года. Мгновенно приняли они тогда меня, старались показать свою поддержку, приобнять, но не грубо, а как дочь. Наверное, поэтому мне было не так больно тогда и очень хочется плакать сейчас. Я откуда-то знаю — в Калинин мы не вернёмся. Он станет такой же строчкой в моей биографии, как и многие другие города, ведь я дочь командира, а они на одном месте не сидят.

— Садись, Валя, — предлагает мне папа. Он тоже грустит от расставания, но ничего не поделаешь — приказ.

— Да, я сейчас, — киваю я, глядя в знакомые лица лётчиков. У многих есть свои жёны, дети, но они пришли сюда, чтобы попрощаться с командиром и сказать пару тёплых слов мне.

Длинный гудок заставляет меня вцепиться в коридорный поручень. Поезд медленно трогается, а я срываю пилотку с головы и машу ею, я машу остающимся здесьс надеждой на то, что в будущем мне будут встречаться только такие люди — понимающие, честные, настоящие. Советские люди. Я очень надеюсь на это, потому что страшно немного от неизвестности. Ладно, Москва, а потом?

— Поспишь, может? — негромко спрашивает он, а я качаю головой.

— Нет, посижу пока… — я достаю книжку, подаренную мне штурманом полка. — Почитаю.

Если освою книгу, тогда смогу лучше ориентироваться в полёте. Ну и кое-каким хитростям ещё научили, конечно. Вот поэтому я сейчас читаю, разбирая случаи, и чувствую себя при этом в небе. Как будто в полёте нахожусь, отчего не думается вообще ни о чём.

— Ну а я подремлю, — решает папа, укладываясь поудобнее.

Он говорит, что именно так кадрового можно определить — каждая свободная минута на сон. Я, как он, пока не умею, но, будет нужно если, обязательно научусь. Сегодня у нас заканчивается двадцатое июня, поезд идёт не слишком быстро, останавливаясь на каждой станции. Уже была Куприяновка, а теперь за окном едва освещённая табличка «Кузьминка». Поезд останавливается, беря в общие — без плацкарты — вагоны людей. Те, кто с плацкартой, так близко не ездят, нет в этом смысла.

В нашем купе нет никого, кроме нас, хотя ещё два места пустуют. Но оно забронировано для военных, так что вряд ли кто появится. Папа может поспать, я почитать, представляя себя в полном тумана небе. Туман — самый страшный враг лётчика, оттого и важно понимать, как самолёт водить в таких условиях. Ну, по-моему.

Я читаю, читаю, сама не понимая даже, что погружаюсь в дрёму. Слышится мне мерный рокот двигателя «утёнка», а под крылом плывут клочья облаков. В задней кабине никого нет, я совершенно одна. Мне нужно найти аэродром, но не видно просто ничего, потому что облачность низкая. Снижаться слишком сильно нельзя — можно в опору какую влететь или горку задеть, вот и вспоминаются наставления из книги.

Примерно представляя, где нахожусь, снижаюсь до двух сотен метров, где облака вроде бы пореже уже, высматривая хоть какой-то ориентир. Почему-то внизу глубокая ночь, только огонёк какой-то бежит. Интересно, что это? И я снижаюсь, переходя на бреющий почти, пока по запаху не понимаю — это же поезд! Недлинный поезд спешит вперёд, а я отворачиваю в сторону, уже заметив посадочный прожектор.

— Валя, просыпайся, — будит меня папа. — Прибываем.

Я распахиваю глаза, не понимая ещё со сна, где нахожусь, а за окном уже наплывает очень знакомая мне громада Ленинградского вокзала. Яркие огоньки, почти полное отсутствие людей, и только в отдалении кажется мне, что вижу я знакомые лица. Не могу же я их видеть? Но всё равно, я чувствую — нас там ждут.

Хорошо, когда ждут.

***

Зинаида Петровна, статная суровая женщина с короткой стрижкой и пронизывающим взглядом серых глаз, совершенно меняется, когда меня обнимает, становясь доброй тётей Зиной. Её старший сын сейчас заканчивает артиллерийское училище, а младший в морях плавает. Она всегда хотела девочку, но получилось два сына. Вот поэтому она, привычная к строгости, сейчас обнимает полусонную меня, пока мы домой едем на их «ЗИСе».

— Не отогрели Валю, — замечает тётя Зина. — Будто застывшая она у тебя.

— Только в небе оживает, — вздыхает папа, о чём-то негромко беседуя с дядей Олегом. — Ни подруг, ни друзей, со всеми ровно, только у меня в части…

— Оно и понятно, — кивает она, поглаживая меня по голове, как маленькую.

А мне не хочется отталкивать её руку, ведь очень ласково у неё получается, а я… Я устала от Калинина и сейчас вернулась домой. Утром обязательно поеду к маме, а потом надо будет Варе позвонить. И с аэроклубом…

— С аэроклубом уже решили, знаменитость ты наша, — улыбается мне тётя Зина, а я не понимаю её. — Заметка была о том, как школьница решает задачи по пилотированию, так что тебя с радостью «Испытательный» примет.

— Ой… — тихо реагирую я.

Это что-то из разряда сказок, потому что «Испытательный» — не аэроклуб. И выходят у меня сказки какие-то необычные, как будто и не проснулась ещё. Но тут может быть связь и с папиным вызовом, или же его вызов со мной связан как-то. Для Красной Армии невыполнимых задач не бывает, и логика, случается, что непонятна. Но пугаться мне лень, потому что ничего плохого не происходит.

Автомобиль останавливается у знакомого дома, пора вылезать. На дворе два часа ночи, луна светит с неба, а у меня ощущение внутреннего счастья: я домой вернулась. Меня не торопят, тётя Зина очень хорошо меня понимает. Затем, я, конечно, захожу в дом. Приветливо кивает никогда, кажется, не спящий дед за небольшой конторкой прямо у входа, и мы идём к лестнице. Лифт тут тоже есть, но ради пары этажей…

Квартира у Васильевых пятикомнатная, большая, поэтому мне место найдётся. Их сыновья, кстати, меня сестрёнкой принимают, отчего мне на душе тепло бывает. Но сейчас мне сонно, даже слишком, поэтому я не очень хорошо соображаю, а только падаю, куда показали, моментально уснув. И снится мне сегодня мама. Так давно она не снилась мне, и вот теперь я вижу её. Мы разговариваем, гуляя в Сокольниках, где ей так нравилось. Кажется, я в форме своей, только немного отличной — юбка имеется. Ну это понятно, мама не любила штаны на девушке.

А вот о чём мы говорили во сне, я, проснувшись, и не помню. Я просыпаюсь в руках тёти Зины, обнимающей меня. Почему она так, я сразу понимаю — плакала во сне, наверное. Но вот что меня беспокоит — мы о чём-то очень важном говорили с мамой там, во сне, а я не помню, о чём, совсем не помню, отчего плачется мне только горше.

— Держала, видимо, себя в руках, — гладит меня тётя Зина. — Ты поплачь, поплачь, я никому не скажу.

— Спасибо, — шёпотом отвечаю я ей.

Очень она меня хорошо понимает, как мама… Меня так только мама понимала, и вот теперь тётя Зина. Но пора успокаиваться, ведь день за окном давно. Надо вставать — зарядка, завтрак, и задачи на сегодня. Ну это папины термины, расписание военное такое. Мне же нужно вытереть слёзы, и… Тут тётя Зина сразу же снова чувствует меня и помогает усесться.

— Десятый час, — отвечает она на незаданный вопрос. — Мужчины вернутся через час, и тогда поедем.

— Спасибо… — сквозь не отошедшие ещё слёзы улыбаюсь я ей. — Ты такая… понимающая.

— Не думай об этом, Валюша, — гладит она меня ласковой своей рукой. — Лучше занимайся гимнастикой пока, а я чай согрею.

Я киваю, поднимаясь из постели. Судя по аккуратно сложенной на стуле форме, раздеться я забыла, так что меня тётя Зина раздевала. Ой, стыдобища какая! Взрослая же уже, а раздевали меня, как маленькую! Но долго себя упрекать я не хочу, занимаясь утренним комплексом упражнений. Сегодня мы к маме поедем, а завтра, наверное, в Сокольники… Или в аэроклуб? Вдруг разрешат мне завтра полетать? Или, может быть, даже сегодня? Надежда заставляет сердце сжиматься, и я более энергично выполняю упражнения.

Ну а после душа отправляюсь завтракать. Пара бутербродов, гречневая каша с маслом и исходящий паром чай в большой кружке. Настоящий чёрный чай, душистый, отдающий полевыми травами, что выдаёт добавки. Это тётя Зина любит — зверобой положить, боярышник, и не просто так, а чтобы мне легче было. Она понимает, что сегодня будет много слёз, потому что я еду к маме.

— А папа по делам? — интересуюсь, как могу, нейтрально.

— Формируется полк на новых самолётах, — объясняет тётя Зина. — куда его направят, пока неясно, зато известно, кого на командира.

— Так я и думала, что в Калинин больше не вернусь, — киваю в ответ. — Вот и хорошо. Значит, полгода где-то я с тобой, а то и дольше, если не надоем.

— Ты мне как дочь, — она понимает, что я шучу, но поддержать шутку не хочет, а я не желаю ранить её, поэтому с удовольствием глажусь. То есть она меня гладит, а я её не отталкиваю, потому что это приятно.

Сегодня у нас двадцать первое число, суббота. Надо связаться с Варей, например, по телефону, номер я не забыла ещё, и договориться встретиться, скажем, завтра. Сегодня я буду ужасной плаксой, а вот завтра уже и погуляем, и посидим в парке… Ой, к маме нужно платье надеть! А они все в чемодане наверняка измялись! Я быстро заканчиваю с завтраком, благодарю и спешу к чемодану, но он пуст.

— В шкафу всё лежит, а платье я погладила, — сообщает мне тётя Зина, даже не встав из-за стола.

Я возращаюсь, чтобы заобнимать чудесную женщину. Она действительно очень хорошая, ведь позаботилась обо мне, вещи разложила, погладила даже. Я не ребёнок, чтобы видеть в этом покушение на свою самостоятельность, совсем нет. Я вижу в её действиях заботу и, хотя не люблю, когда трогают мои вещи, не могу сердиться сейчас. Тётя Зина действительно как мама.

— Спасибо, — шепчу ей в процессе обнимания.

— Всё ладно будет, Синичка, вот увидишь, — в её устах моё школьное прозвище словно звание звучит. Вот как она так умеет?

Ничего, это просто грусть на меня напала. Она точно пройдёт, и буду я снова улыбаться и веселиться. Жалко, что папу, возможно, далеко переведут, но тут уже ничего не поделаешь — у него такая работа. А вот смогу ли я год без него? Если разрешат летать, наверное, смогу. Хочется, конечно, чтобы случилось чудо и его в Москве оставили, очень хочется, но…

На пороге испытаний

«Партия Ленина-Сталина предоставила в распоряжение трудящихся поистине богатейшие возможности для отдыха. К сожалению, мы не всегда их полностью используем. Очевидно, здесь немалая доля вины падает и на комсомольских активистов. Не всегда они энергичны и инициативны, не всегда понимают простую истину, что отдых работнику необходим, как привал бойцу в походе. Встречаются и такие, которые считают, что организация отдыха в выходной день должна быть строго регламентирована скучнейшими мероприятиями»7[6].

Не знаю, откуда Варя узнала, почувствовала, что ли?

Мы идём по дорожке старого кладбища. В папиных руках букет цветов, а в глазах его такая боль, такая тоска, что и сказать-то нечего. Третий ряд, четвертый, пятый, направо теперь… Я всё борюсь с собой, чтобы не замедлить шаг, ведь кажется мне, что снова тот день приходит — гроб, много людей вокруг и тётя Зина, отрывающая ревущую меня от маминого гроба. Два года прошло, два…

Всё ближе то самое место, всё тяжелее мне идти, но тут вдруг — объятия. Кто-то, враз не узнанный, обнимает меня, прижав к себе, не давая остановиться, идёт вместе со мной.

— Ты справишься, ты сильная, — Варин знакомый голос как гром среди ясного неба. — Я рядом.

— Варя! — взвизгиваю я, обнимая её так, будто мы вечность не виделись. — Ты как здесь?

— Не оставлю же я тебя одну, — знакомо улыбается она. — Пойдём, твоя мама ждёт.

— Пойдём, — согласно киваю я.

И будто нет больше никого, а только моя самая верная и лучшая подруга ведёт меня к маме, как когда-то очень давно. В первом классе? В пятом? Так жеона вела меня за собой, защищая и поддерживая. Так же и я её успокаивала в другие разы. Это наша дружба, сложившаяся навеки. Валя и Варя — неразлучные подруги. Так всегда было, и только эти два года, давшиеся мне ужасно тяжело, лишь они чуть меня не уничтожили. Я хорошо понимаю это сейчас. Если бы не небо…

Вот она. Каменная плита, мамина фотография, где она с доброй, ласковой улыбкой, и годы жизни. Моментально размывшееся изображение, затем толчком приблизившееся, и, кажется, весь мир вздрагивает. Замирает на мгновение и сотрясается в ответ на моё отчаянное:

— Ма-а-ама! Мамочка! — я не могу сдержаться, сейчас будто вернувшись в тот самый день.

Я цепляюсь за холодный гранит,и, наверное, нет такой силы, что может оторвать меня от него. Я зову её, отчаянно зову, ведь ничего не заживило прошедшее время. И слёзы, они льются из глаз, а мне больно, очень больно где-то в груди, потому что здесь моя мама лежит, мамочка. Как жить без её рук? Как без улыбки встречать день? Как идти дальше?

— Синичка, Синичка, не реви, не надо, — уговаривает меня Варя, а папа просто стоит, будто застыв от моего крика.

Нет ничьей вины в маминой болезни. Судьба, злой рок не дал ей выздороветь. Нет его вины, но сейчас папа видит, что пережить мамину смерть я всё равно не смогла. И улетая в небо, я не хочу возвращаться на землю, ведь на ней нет мамы. Но когда кажется, мир гаснет, меня обнимают руки тёти Зины.

— Ты зачем маму расстраиваешь? — звучит её полный строгости голос. — Она на тебя смотрит. Как ты думаешь, нравится ей, что ты делаешь?

От этих вопросов я даже плакать забываю. Мама смотрит? Я заглядываю в глаза тёти Зины, а в них уверенность. И хотя в речи её поповщина сплошная, не может же она меня обманывать? Значит, мама смотрит на то, как я рву себе сердце, вместо того чтобы… И хотя где-то внутри я понимаю, что сказала это тётя Зина для успокоения моего, становится как-то вмиг легче.

— Ты как хочешь, а Валя останется в Москве, — строго говорит она папе.

И он соглашается, опуская на плиту цветы. Очень бережно он укладывает их, а потом берёт меня на руки, унося от мамы. Он идёт, а по щекам его бегут слёзы. Папе тоже плохо, очень плохо без мамы. Зачем, за что она умерла? Почему она? Почему не я?

Не поняв ещё как, я оказываюсь в машине, и Варя рядом со мной. А мы куда-то едем, и не знаю куда, потому что не могу успокоиться. Мне кажется, боль, что поселилась во мне, хочет закружить и увести туда, где нет ничего. Туда, где есть только мама. А вдруг действительно? Что мне скажет мама, узнав, что я папку одного оставила?

— Ты уверен? — строго спрашивает папу дядя Олег.

— Её утешит только небо, — грустно отвечает хорошо знающий меня папка. — Так что…

И я успокаиваюсь, потому что небо. Я понимаю, куда меня везут, и успокаиваюсь, ведь скоро я смогу… Ну, если разрешат, конечно, я же не маленький ребёнок, всё понимаю. Автомобиль, сыто рыча двигателем, едет куда-то прочь, а я вспоминаю маму. Варя держит меня как куклу, не давая вновь разрыдаться. Что со мной? Ведь два года прошло? Почему я опять реву, как в первый день?

— Не дали девочке проплакаться, — кажется, я задаю этот вопрос вслух, потому что мне тётя Зина отвечает. — Затаилась боль у неё внутри, и все подумали, что прошло. А такую боль выреветь надо…

— Это потому что они быстро уехали, — кивает ей Варя, сильней меня к себе притиснув. — А при чужих Синичка не будет. Она не любит чужим себя показывать.

— Сильная девочка, — кивает ей тётя Зина. — Вот и аэродром. Сейчас наши мужчины надавят авторитетом на кого нужно, и порскнет Синичка в небо ласточкой.

Я надеялась, конечно, но в этот миг у меня слёзы исчезают. Будто кран перекрывают, и плач останавливается. Я поднимаю голову, вглядываясь в окно, а там — поле с самолётами. Самые разные самолёты там стоят, и «У-2», конечно, тоже. Будто что-то рвётся из меня навстречу знакомым очертаниям машины. Ой, а как же, я же в платье? Или…

Папа протягивает мне свёрток перед тем, как выйти из автомобиля. Я разворачиваю его и вижу — форма моя! Водитель тоже выходит, а я начинаю лихорадочно переодеваться, как будто от этого моя жизнь зависит. В не таком уж и большом салоне «ЗИСа» я как-то моментально оказываюсь в штанах и гимнастёрке, пока папа с дядей Олегом объясняют кому-то необходимость выпустить в небо никому неизвестную девицу, то есть меня. Не самая обычная ситуация, насколько я знаю, но моё дело одеться, а их — добиться, они же командиры!

— Валя, смотри, — Варя показывает мне что-то, а я приглядываюсь и вижу папин жест.

Выскакиваю из машины, очень быстро подтягиваю ремень, надеваю пилотку и бегу к папе со всех ног. Я в туфельках, не в сапогах, но кому какое дело сейчас? Высокий улыбчивый дядька со шпалами в петлицах с улыбкой смотрит на то, как я подбегаю, как перехожу на строевой шаг, а вот потом, во время доклада, лицо его становится ошарашенным. Такого он точно не ожидал.

— Товарищ капитан, — начинаю я, потому что представиться нужно. Мой голос разносится по всему полю, и я вижу — люди работу приостанавливают, чтобы посмотреть, кто это там такой голосистый.

— Убедили, — только и может сказать этот начальник. — Берите тройку.

«Утёнок» номер три и мне уже приглянулся, ведь он такой красивый! Я буквально чувствую, как он тянется ко мне, а значит, скоро мы станем единым целым, отправившись в небо. И все слёзы, печали, вся грусть моментально покидают меня, ведь небо ждёт!

***

Просыпаюсь я радостная. Всю ночь мне снилось, как я летаю, и вчера я была счастлива. Прав папа: небо меня лечит, когда я летаю, то все горести исчезают. К тому же я верю теперь, что мама смотрит на меня, а потому нельзя плакать, надо показать ей, что мною можно гордиться. И я докажу это! Сегодня меня тоже ждут на аэродроме, чтобы продемонстрировать другим, как умеет совсем юная девчонка, хотя по мне и не скажешь, что мне ещё шестнадцати нет.

— А что тут за лежебока?! — на меня откуда-то падает Варя.

— Ты как тут? — не понимаю я, притом часов не вижу совсем.

— Пришла, а ты спишь! — хихикает она. — Ты только посмотри, какой день прекрасный! Разве ж пристало тебе, как настоящей комсомолке, и вдруг спать?

— Ой, — сообщаю я ей, силясь подняться. — А час который?

— Девятый! — страшным шёпотом сообщает мне подруга, что как сестра. — А ну, вставай!