Ласточки
— Тебе сколько лет? — интересуюсь я в трубку.
— Семнадцать, — отвечает он, улыбаясь. — А тебе?
— Шестнадцать, — признаюсь я, и добавляю, — будет.
— Ого… Меня Ильёй зовут, — представляется он, наслаждаясь полётом, а я на посадку иду.
— Валя, — отзываюсь, доворачивая на посадочное «Т». — Садимся, — предупреждаю его.
— Жалко… — оправдывает Илья мои ожидания.
Я знаю, мы можем больше никогда не увидеться, но сегодня я познакомилась с парнем, разделяющим мою любовь к небу. Я почувствовала себя… Странно я себя ощутила, на самом деле, никогда со мной такого не было. Сегодня в небе я была не одна… И что это на меня нашло?
Зарулив на стоянку, я только и киваю инструктору, а она подходит поближе, чтобы услышать моё мнение. Это приятно просто до визга — ко мне как к инструктору относятся. Это огромное доверие и не меньшее счастье. Я, конечно, понимаю, если бы не дядя Олег и не папа, она не стала бы со мной заниматься, да и с аэродрома меня бы прогнали, но даже признавая, что не совсем честно летаю, не смогу от этого отказаться.
— Он такой же, как я, — говорю я товарищу Воронцовой, точно зная — она поймёт.
И судя по улыбке, она ещё как понимает! Мне кажется, что я подтвердила какие-то её мысли, и от этого тоже радостно. Очень мне радостно на душе от таких слов, ведь значат они, что меня как равную принимают. Что может быть более ценным?
***
Две недели пролетают незаметно. Илья о себе знать не даёт, зато я получаю первое письмо от папы. А Варя — от мамы! И мы очень радуемся этому факту, потому что родные наши живы, получается. А тётя Зина тоже радуется, потому что в газете написали, что её младший сын награждён орденом «Красное Знамя». Это тоже весточка, ведь не стоит нигде зловещее «посмертно».
— Товарищ инструктор, а почему всё же?.. — обращаюсь я к той, кто меня учит летать.
— Почему я вожусь с тобой? — понимает она суть вопроса. — Не только потому, что попросили. Ты обещаешь быть очень хорошим лётчиком, если выживешь.
Это её «если выживешь» тревожит меня, но не сильно, потому что война скоро закончится. Она обязана совсем скоро завершиться, ведь нас не могли же обманывать! А ополчение в Ленинграде—это чтобы люди были заняты делом. И рытьё укреплений, куда студентов, по слухам, увезли, — тоже, чтобы не бродили просто так. Ну, наверное, потому что иначе очень страшно становится.
И вот сегодня у меня будет первый ночной полёт. В мирное время меня бы быстро на выход наладили, да ещё ускорение придали, а вот теперь война, и Родине нужны летчики. Даже, получается, такие, как я. Хотя вряд ли я понадоблюсь, но почему-то же со мной возятся? Загадка, на самом деле, даже большая, но однажды я её разгадаю, я это знаю.
Десять вечера. Давно стемнело, светит прожектор посадочный. Из-за того, что время военное, район полётов очень ограничен, а если в сторону Москвы заблудиться, то и сбить могут, а жить мне нравится, поэтому нельзя мне. Лечу я не одна, с товарищем Воронцовой, которую зовут Марья Петровна. Случайно услышала, как к ней обращались, и запомнила. Мне-то она не представлялась, а раньше я только её фамилию знала.
— Синичка, готова? — интересуется она, когда я уже одета и рассматриваю самолёт с фонариком в руках.
— Готова, Марь Петровна! — докладываю ей, на что она улыбается.
— Тогда пошли, полетаем, — предлагает Марья Петровна, направляясь к самолёту, а вот я…
Я не боюсь, вот не пугает меня ночной полёт совершенно, но я товарища Воронцову хорошо знаю — она обязательно какой-нибудь сюрприз приготовила, и не обязательно приятный. Поэтому надо держать ухо востро и внимательно смотреть на приборы и ориентиры, как учили. Хотя именно ночью я не летала никогда, да и в тумане тоже, но теоретически, как ориентироваться, знаю.
Вот звучит привычное «от винта», я подруливаю к старту и начинаю разбег, чтобы затем взлететь. Поднимаюсь вытянутой спиралью, чтобы не отклониться слишком далеко от аэродрома, а вокруг тьма. Только звук мотора моего «утёнка», только тусклый свет приборов, только луна присматривает за мной. Немного боязно, но при этом — я в небе! Небо не предаст меня, никогда не предаст!
— Мария Фёдоровна ещё до войны хотела создать женский полк, — неожиданно звучит в переговорной трубке. — Именно поэтому дали зелёный свет на твою подготовку, чтобы проверить.
— Вот чувствовала я, что не всё так просто, — вздыхаю я в ответ. — Как-то необычно всё было, а мне же ещё и по возрасту…
— С возрастом твоим что-нибудь придумаем, — уверенно отвечает она. — Когда началась война, Маша хотела на фронт, но ей отказали. И сейчас она пытается добиться создания части. Если сумеем тебя подготовить…
— Тогда это может помочь, — понимаю я, а затем задаю вопрос, который не собиралась, но тут нас подслушать некому. — Скажите, там… очень тяжело?
— Догадалась, да? — звучит в ответ. — Очень, Синичка, очень.
Тогда понятно. Если потери большие, могут и женщин взять, кто ж запретит? В нашей стране у нас с мужчинами права одинаковые! Только на деле выходит иначе, конечно, ведь я помню, как на меня смотрели курсанты, когда ещё не знали, что я умею. А тут, наверное, ещё и из-за возраста смеяться будут.
А небо вокруг чёрное с вкраплениями звёздочек, Москва и не видна — светомаскировка. А нет, что-то блестит, мигает будто. Где же это мигает?
— Марь Петровна, смотрите, никак сигнал подаёт кто-то? — обращаю я её внимание на мерцание.
— Вижу, — её голос становится суровым. — Срочно на посадку!
Я произвожу боевой разворот и двигаю сектор газа до упора, стараясь поскорее добраться до прожектора, сейчас помаргивающего только время от времени. Поворачиваю от него, потом ещё раз, просто по памяти, потому что не вижу ничего. У самой земли можно будет, наверное, увидеть посадочный знак. Но в тот момент, когда я почти отчаиваюсь, прожектор вдруг разворачивается вдоль земли, показывая мне направление. Я читала, что так можно указать направление посадки. Мысленно поблагодарив неизвестного мне диспетчера, с ходу сажусь, затем некоторое время качусь, чтобы подъехать к небольшим домикам.
Марья Петровна отстёгивает парашют и чуть ли не на ходу покидает самолёт, ну а я качусь к стоянке. На сегодня, насколько я понимаю, наши полёты закончены, теперь шпиона искать будут. Всё же как-то необычно, мне и шестнадцати нет ещё, только в октябре будет, а меня учат, как взрослую. И, главное, получается у меня! Понятно, что никто на войну не пустит, но, может, я хоть на что-то сгожусь? Почту развозить или раненых?
Кажется, моя вера в то, что война очень скоро закончится, постепенно меркнет. Я же не глупая, очень хорошо понимаю: если речь о партизанских отрядах, значит, оставлена большая территория, а раз говорят об ополчении, а не о Красной Армии, то ситуация может быть ещё горше. Я дочь командира Красной Армии, а папка много где бывал, поэтому, наверное, я могу осознать происходящее. Если фашисты дотянутся своими самолётами сюда, тогда я права, а если нет, то нет. Вот и поглядим…
Я оставляю парашют, сама выкручиваю свечи, чтобы слить остатки масла, а тут Варенька ко мне подходит. Она молча пристраивается рядом, и вместе мы обслуживаем мой «утёнок». Марья Петровна всё не показывается, что совершенно меня не беспокоит — мне нужно погладить мой самолётик. Улыбчивая Варя работает молча, и я вижу,она получает удовольствие. Ровно такое же, как я от неба, она получает сейчас, когда занимается самолётом. Значит, мы с ней просто особенные, вот и всё.
Наверное, так и есть — мы особенные. А в нашей стране принцип какой? Можешь? Делай! Вот я могу и делаю, и Варя тоже, а если у Фальковой всё получится, то и мы пригодимся там, где гибнут мужчины. Мы встанем плечом к плечу с ними и отстоим нашу Советскую Родину от полчищ кровавых фашистов!
Предчувствие
«Для успешной организации противовоздушной обороны очень важно, чтобы каждый советский гражданин мог быстро и безошибочно распознавать самолёты и уметь отличать вражеские машины от советских. Общеизвестно, что фашисты часто маскируют свои самолёты, помещая на крыльях советские опознавательные знаки. Поэтому необходимо научиться распознавать машины по внешним очертаниям. Откликаясь на многочисленные запросы читателей, „Комсомольская правда“ решила опубликовать данные о наиболее распространённых типах машин»11[10].
Отчего-то неспокойно мне сегодня. Тётя Зина сегодня не в Москве, она вместе с начальником госпиталя по делам «в восточном направлении» уехала. Значит, нельзя говорить куда. Секретность угнетает, конечно, сводки не радуют. Месяц уже целый идёт война, а сводки не самые радостные. Иногда можно услышать страшное слово «оставили». Редко, очень редко, но можно.
От папы опять пришло письмо, необычное — в виде треугольника. Мы его сначала долго разглядывали, а потом уже открыли. Папка пишет, что бьёт проклятых фашистов, что здоров и что вокруг виды, напоминающие то время, когда мне было пять. От этого я всхлипываю, да и Варя присоединяется, потому что это Смоленск. Мы обе знаем, где находились в пятилетнем возрасте, понимая, что папа так дал понять, где он сейчас. А раз истребители так близко, то «на чужой территории» не вышло, это уже понятно и мне, хотя есть надежда на то, что всё обойдётся.
Дядя Олег тоже письмо прислал, его сейчас тётя Зина к груди прижимает, а вот от Варькиного папы писем нет. Только мама время от времени весточку присылает, и то редко. Ну, по её мнению редко, хотя за месяц мы все по два письма получили, а это не так чтоб сильно плохо, по-моему. На аэродроме некоторые курсанты и за одно благодарны, так что…
— Синичка, готова? — интересуется Марья Петровна.
— Готова, — киваю я, глядя на то, как Варя осматривает самолёт.
Её теперь на обслуживание под наблюдением, но фактически одну ставят. И готовит Варенька мой самолёт к вылету, улыбаясь радостно. Вот бы так было всегда… Но если нас возьмут на войну, то там будут другие приказы и никто не спросит. Меня могут не взять в лётчики, например, а только младшим протирателем дутика12[11]. Это шутка такая авиационная. Грустная, на самом деле, но тут ничего не поделаешь.
— К машине! — командует товарищ инструктор, и я подхожу к Варе, чтобы вместе с ней осмотреть самолёт.
Инструкции очень важны, так что мы внимательно смотрим, а затем я залезаю в кабину. Пробую рули, педали, надеваю шлем, проверяю переговорную трубку, затем уже поверх ложатся и очки — специальные, чуть выпуклые, защищающие от ветра. Всё, я готова, о чём сообщаю поднятой рукой. Сегодня меня в полёт Варенька провожает. Она крутит винт, помогая мне завестись, и улыбается. Всё точно в порядке будет, раз она улыбается.
— На взлёт, — командует товарищ Воронцова, и я послушно трогаю газ, разбегаясь по полосе.
Небо чистое, звёзды сияют, а вот луна убывающая, да и того уже нет. Пусто на небе, черно, закатилась луна давно. Неподалёку громада Москвы возвышается, но приближаться к ней нельзя, это мне известно. Я набираю высоту, сливаясь в единении с небом. Тут некстати вспоминается тот парень, Илья. Ему бы сейчас понравилось лететь так… Чего это я о нём вспомнила?
Взлетаю всё выше, но тут у меня появляется какое-то тревожное предчувствие. Не с чего ему появиться, но всё же. Несколько минут борюсь с ним, но справиться почему-то не могу. Надо на посадку, но как я объясню прерывание полёта? Смеяться будут, могут и прогнать, ведь суеверия у комсомолки… Нехорошо это. Может, соврать? Ну, сказать, что в туалет…
— Что, Синичка? — слышу я озабоченный голос Марьи Петровны.
— Предчувствие… — от неожиданности говорю правду.
— Предчувствие… — повторяет она за мной. — Ну-ка, быстро на посадку!
— Есть! — радостно улыбаюсь, уже устав бороться с собой, и устремляюсь обратно к аэродрому.
Сажусь я как-то очень быстро, как будто кто-то помогает, заезжаю на стоянку и только тут расслабляюсь.
— И что теперь? — негромко спрашиваю я.
— Теперь идём интересоваться, не было ли тревоги, — спокойно отзывается товарищ инструктор. — Разгоняем всех и ждём.
Она что… Она, выходит, мне верит? Верит моему предчувствию? Я вылезаю из самолёта, чтобы взглянуть в глаза Марье Петровне, — не шутит ли? Но в глазах её нет смеха, только беспокойство. Она действительно мне, получается, поверила и уже готова идти разбираться в том, что меня могло встревожить. Такого доверия я ещё не встречала. Товарищ Воронцова спрыгивает с крыла, и в этот самый момент над аэродромом повисает красная ракета. «Полёты запрещены».
— Вот и дождались, — удовлетворённо кивает Марья Петровна. — Пошли узнаем, что случилось.
— Ага, — ошарашенно соглашаюсь я.
Всё освещение на аэродроме гаснет, вообще всё: и посадочное, и навигационное. Становится темно до невозможности, но товарищ инструктор ловит меня, застывшую от неожиданности, за руку и ведёт за собой. Я не вижу, куда иду, хоть глаза и начинают постепенно привыкать к темноте.
— Синичка, чего случилось? — из темноты, будто проявляясь на фотокарточке, появляется Варя, вмиг хватая меня за руку.
— Предчувствие, — вздыхаю я.
— Ого! — сразу же реагирует она, теряя улыбку. — Твои предчувствия — не игрушки.
— Да ну, — отмахиваюсь я. — Всего-то разок и было.
Мы доходим до домика, в котором, по-моему, штаб расположен. Прямо у дверей стоит кто-то, только я не вижу, кто это. Я и его больше угадываю, чем вижу, поэтому останавливаюсь, лишь чудом на Марью Петровну не налетев.
— Что, Василич? — негромко спрашивает она.
— Летят, — вздыхает он. — Так что…
— Ну-ка, девушки, за мной! — командует товарищ инструктор, уводя нас, по-моему, за пределы аэродрома. — По правилам, тут и щели быть должны, но…
Эта фраза её мне сейчас совершенно непонятна, но Марья Петровна достаёт фонарик и, подсвечивая им себе под ноги, куда-то целеустремлённо идёт. Наконец нам встречается неглубокий овраг, в который она и спускается. Не понимая, что делать нужно, я застываю, да и Варя тоже.
— Залазьте сюда, — приказывает нам товарищ Воронцова, и мы немедленно слушаемся. — Вот тут и посидим. Посидим и послушаем.
Сначала вокруг очень тихо, а затем я начинаю что-то слышать, как будто где-то вдали шмель гудит, такой примерно звук. А вот позже, спустя ещё некоторое время, не знаю даже, как долго, впереди и по бокам начинают стрелять зенитки. Звук такой характерный, я слышала один раз в детстве. Вся Москва, кажется, стреляет, а ещё прожекторы шарят по небу, ловя самолёты. Меня немного пугает происходящее, потому что я его совсем не понимаю.
Что-то взрывается в воздухе, затем свист раздаётся, и возникает ощущение, что земля трястись начинает. Потом я опять слышу свист, заворожённо наблюдая подсвеченный красным разрыв на аэродроме. Но цель, по-видимому, не он, а наша столица, отчаянно грызущая сейчас врага зубами зенитной артиллерии.
***
Мы привыкаем.
Тётя Зина работает заместителем по политической части в госпитале, она не доктор, но очень важный человек. В госпитале есть бомбоубежище, у нас на аэродроме тоже уже есть, а бомбят часто ночью, потому что ночных истребителей у нас мало. Днём-то пробиться не могут, а вот ночью… Поэтому метро временами не работает — точнее, только убежищем работает, а мы ездим на пригородном поезде.
Мы привыкаем к бомбёжкам, к тому, что смерть может прийти в любой момент, и тогда среди привычных уже треугольников писем вдруг появляется страшный серый конверт извещения. Варианта только два: или «пропал без вести», что, скорее всего, означает плен, или «погиб». И ещё неизвестно, что хуже, потому что если без вести, то есть шанс. Маленький, но есть. Поначалу мы ещё не знаем этого страха, пока беда не приходит и в наш дом.
— Я почту возьму, — улыбчивая, но уставшая сильно Варя тянется к почтовому ящику. Тётя Зина придёт лишь вечером, а мы сейчас будем спать. Ночью у нас опять полёты, при этом Марья Петровна хочет меня к чему-то полезному, кажется, пристроить.
— А я пока чайник поставлю, — отвечаю ей, направляясь на кухню.
Надо позавтракать и спать. К вечеру проснёмся, и тогда опять летать. Товарищ инструктор настаивает именно на ночных полётах, получается, что-то знает. Мысли в голове шевелятся неохотно, хоть летаю я не одна, ещё с десяток курсантов пытаются за Синичкой угнаться. А сегодня дымовую завесу для нас ставили, учили аэродром искать. Устала — жуть как. А Варю всю ночь в противогазе продержали — учили производить ремонт в условиях химической атаки.
И в этот момент я слышу всхлип, а потом тоненький такой писк, будто котёнка задавили. Бросив спички, опрометью несусь в прихожую, где на полу сидит Варя, сжимая в руке какой-то листок, а глаза у неё… Потерянные глаза у моей сестрёнки. Пусть не по крови, но Варя мне сестра, ведь ближе мы с ней подруг. И я бросаюсь к ней, поднимаю с пола, пытаюсь достучаться.
— Варя, Варенька, что случилось? — я тормошу её, а она будто и не здесь совсем, но затем…
— Папа… — срывается с её губ, и мир на мгновение гаснет.
Я сразу же понимаю, что означает это «папа». Обнимая её так же, как она меня, когда мама… Я обнимаю сестрёнку, только что узнавшую, что папы больше не будет. Подлые фашисты убили её папу, весёлого, никогда не унывающего человека. Человека, в отличие от них! Я прижимаю Варю к себе, желая разделить это горе на двоих, и через мгновение мы плачем вдвоём. Что может быть страшнее этого известия?
Я не знаю, сколько времени проходит, потому что в какой-то момент мы обе засыпаем. А потом нас находит пришедшая с работы тётя Зина. Она обнаруживает клочок извещения на полу и всё сразу же понимает. Наверное, в госпитале уже видела такое, да только, когда мы с Варенькой вдвоём просыпаемся, рядом сидит тётя Зина, поглаживая нас обеих по головам.
— Вот и пришла к нам в дом беда, — вздыхает она, о чём-то задумавшись затем.
— Папа… папа… — шепчет Варя, я же её пытаюсь растормошить, не дать упасть в пучину своего горя, как она меня когда-то давно.
Как успокоить её, узнавшую, что папы больше нет? Не найти таких слов, что могут пригасить жгучую боль внутри. А ведь завтра на таком же сероватом листочке, может быть, окажется имя и моего папы. Каждый из них может погибнуть в любой момент, идёт война. Она такая — не только летящие сверху бомбы, не только заполошный стрекот зениток, но ещё и смерть. Каждое мгновение кто-то гибнет. Это я теперь хорошо понимаю.
И здесь, в тылу, можно погибнуть — от бомбы, от обрушения, от чего угодно. Лучше на войне, если уж суждено. Хоть что-то полезное сделать, хоть одного фашиста убить. Очень мне хочется за Вариного папу отомстить. Вот об этом я ей и говорю: мы выучимся и обязательно полетим убивать фашистов. Чтобы их дочери плакали, а не наши! И мы снова с Варей плачем, потому что вынести это просто невозможно.
— Поешьте, девочки, — зовёт нас тётя Зина, и я поднимаю Варю с кровати.
— Пойдём, надо есть, — я буквально тащу её на себе, ведь для моей сестры сегодня рухнул мир.
Папа… Самый родной, близкий человек, он всегда рядом. Мы к этому с ней привыкли, и теперь война отняла его у Вари. Кто знает, не отнимет ли у меня? Кто это может предсказать? Я не представляю себе, что она сейчас чувствует, просто не представляю. А вечером надо ехать на аэродром, причём успеть до запрета. И мы поедем обязательно. Потому что нам нужно учиться, чтобы, если вдруг выйдет, отправиться на фронт. Нам есть за кого мстить.
Но беда не приходит одна. Плач, буквально вой тёти Зины мы слышим ещё с улицы. И снова история повторяется. Мы вдвоём обнимаем её, уговариваем, кормим и в постель укладываем, а на столе сереет страшное извещение о её старшем сыне. Я помню его всегда серьёзным, внимательным, он относился ко мне, как к младшей сестрёнке, однажды даже в угол поставил, не помню за что. Он всегда был готов помочь, рассказать, объяснить, и вот теперь его больше нет. Война забрала и его, ещё в начале июля забрала. Вот почему писем не было, а извещение просто долго шло.
Я слышала, такие конверты начали называть «похоронками», потому что несут они горе в семью. Страшное горе… «Ваш муж, отец, брат пал смертью храбрых…». Я боюсь теперь этого конверта, просто боюсь, и всё, потому что выдержать такое никак невозможно. Одно за другим два извещения полностью выбивают из меня ожидание скорого конца войны, потому что теперь я отомстить хочу. И Варя хочет, я знаю.
— Мы отомстим, тётя Зина, обязательно! — обещаю я ей, а тётя Зина обнимает нас обеих и называет доченьками.
Скольких мы ещё потеряем, сколько похоронок придёт ещё, кто знает? Никто этого сказать не может, но сейчас мы все вместе укладываемся в постель, надо поспать хоть немного. Нужно отдохнуть, чтобы потом учиться летать. Я не знаю, получится ли на фронт, но понимаю — пока учусь, я занята правильным, важным делом. Значит, нужно учиться ещё лучше.
Сейчас я впервые задумываюсь ещё об одном — о мытье. Вчера я перемазалась в земле, когда пряталась от бомб. Дома помыться не проблема, а что, если воды не будет? Или мы окажемся где-то в поле? Ходить с грязными волосами — мысль очень плохая, значит, нужно постричься, но мама так любила мою косу… И я сажусь писать письмо папе, решив затем поговорить и с тётей Зиной, и с Варей. Мне важно их мнение.
Испытание
«Ещё в дни, когда передовые части Красной Армии принимали первый удар механизированных гитлеровских полчищ, по почину патриотов Москвы, Ленинграда, Киева и других городов повсеместно начали формироваться могучие полки народного ополчения. По всем городам и сёлам в отрядах народного ополчения, в истребительных батальонах, в дружинах боевого резерва, в сотнях тысяч кружков военным делом овладевали многие миллионы патриотов. Отныне всеобщим и обязательным военным обучением будут охвачены все граждане СССР мужского пола в возрасте от 16 до 50 лет, способные носить оружие. Руководство этим делом первостепенной важности возложено на Наркомат обороны и его органы на местах»13[12].
На самом деле, это нечестно — только о мужском поле говорить. Такое ощущение, что женщины вообще игнорируются, а это обидно. Именно поэтому хочется всем доказать. И похоже, сегодня у меня будет такая возможность, раз нам с Варей приказано прибыть вечером, а не ночью. То есть взлетать будем в сумерках. Интересно, с какой целью?
Когда мы с Варей в конце августа задали вопрос Марье Петровне, она показала нам бумагу о том, что мы курсанты, то есть уже учимся. Товарищ Воронцова говорит, что всё должно решиться до первого ноября. Или у нас будет изменение судьбы, или нет, а сейчас пока сентябрь. Погода меняется быстро, но учат меня очень интенсивно зачем-то. И меня, и Варю. Кпрактике добавляется теория. Действительно теория, и много её! Тут сильно помогает, что я отличница — проблем освоить для меня нет. Всё же к чему меня готовят?
На аэродром сегодня тётя Зина едет вместе с нами. Впервые, кстати, после долгого перерыва она с нами, поэтому мы приезжаем на автомобиле, минуя все посты и оставляя за собой сильно удивлённых милиционеров. Юных девчонок с такими документами они ещё не видели.
— Сегодня у вас обеих важное испытание, — негромко говорит нам тётя Зина, потеснившая нас на заднем диване. — Варе нужно действовать чётко, а Вале быть внимательной и во время «аттракциона», и во время «театра».
Тот факт, что она знает наши названия, меня не удивляет, ведь не мы их придумали. А она, явно волнуясь, рассказывает мне, что сегодня я буду вывозить двоих старших командиров. Сначала мужчину, потом женщину, и вот первому нужно устроить «аттракцион», чтобы показать, что я могу, а второй — «театр», который мы последние два дня тренируем.
— Очень многое от этого зависит, Валя, очень, — повторяет тётя Зина, вздохнув. — Если убедишь этих двоих в том, что умеешь летать, то и летать будешь, а иначе…
— Я правильно понимаю, что речь не только обо мне? — внимательно гляжу я в её глаза, читая в них ответ.
За прошедшие месяцы я избавилась от мечтаний о том, что война скоро закончится, начала лучше понимать происходящее. Герой Советского Союза Фалькова хочет создать женские полки в авиации, чтобы позволить нам встать плечом к плечу с мужчинами. Но одно дело опытные, обученные лётчицы, а другое — с нуля. Полк —это не двадцать человек и не тридцать, а больше сотни. А ещё нужны штурманы, техники, специалисты по вооружению… Много кто есть в полку, поэтому Фалькова хочет показать, что можно научить.
Теперь мне всё понятно, о чём я и сообщаю. Варя тоже кивает. Подумать только, уже сентябрь. По слухам, о которых говорить нельзя, окружён Ленинград, что-то нехорошее в Киеве и потерян Минск. Всё хуже ходит почта, всё тревожнее на душе, и очень страшно получить серый конверт. В «Комсомольской правде» недавно писали о том, что фашисты хотят нас всех убить, что-то такое было в письмах убитого немца, а это значит, что подниматься на бой должны все: и мужчины, и женщины!