Продуктов и капусты ротам взять с собою примерно на две недели.
Мясо будет доставляться на место расположения рот из С.-Петербурга, для чего ежедневно высылать сюда к подрядчику Смирнову с требованиями приемщиков. Если окажется возможным и выгодным покупать мясо на местах расположения рот, то не возбраняется отказаться от поставки мяса подрядчиком Смирновым, о чем немедленно сообщить телеграммой.
Нижним чинам взять с собой по одному фунту вареного мяса.
Во все время нахождения на железной дороге, нижним чинам будут отпущены, кроме приварочных денег, еще по 15 коп. на человека в сутки.
Хлеба взять с собою на три дня, а затем привозить его из С.-Петербурга, по мере надобности по железной дороге, для чего хлебопеков оставить в городе.
Во время нахождения на линии железной дороги нижним чинам водки не выдавать, а выдавать чай и сахар.
При выступлении всем чинам быть в походной форме, в фуражках, нижним чинам в мундирах срока 1882 г., при шанцевом инструменте, в ранцах, со скатанными через плечо шинелями, при одной патронной сумке, имея при себе по две пачки боевых патронов, непременно осаленных, а в ранцах иметь каждому нижнему чину 2 пары портянок, 2 рубашки и вторую пару сапог.
Людям взять с собой мундиры 1883 г., новые фуражки, фуфайки, гимнастические рубашки, одеяла и мешки для спанья, а также разрешается взять по одной подушке и все это затюковать и отправить с прочими тяжестями. Соломою для спанья обеспечить людей на месте.
Полковнику Пенскому во всем руководствоваться в точности правилами, изложенными в инструкциях и наставлениях.
Для подания медицинской помощи нижним чинам, находящимся на линии железной дороги, с ротами отправиться ротному фельдшеру Терентию Богомолову.
Сухарного запаса с собою не брать.
Обо всех заболевающих, отправляемых в лечебные заведения, немедленно давать знать в полковую канцелярию, с указанием, куда отправлен и с какого числа следует исключить с довольствия.
Ни в каком случае не разрешается брать с собою другой прислуги, кроме казенной».
В Бологое мы приехали в 11 час. утра с небольшим опозданием. Ехали мы отлично, нам, офицерам, был предоставлен спальный вагон 2-го класса. Я устроился очень хорошо и прекрасно спал от 8-ми вечера до 3-х ночи, когда должен был заступить дежурным по поезду, т. е. по нашему Преображенскому и Семеновскому полкам, оба полка ехали в одном поезде. По приезде на станцию Бологое первым делом нас продержали целый час на запасных путях. Когда же высадили людей из вагонов, мы отправились с жандармом и урядником приискать помещения для нижних чинов, но все предложенные нам помещения оказались до того загрязненными, что мы не согласились там устроить наших людей, и тогда нам предоставили 14 товарных чистеньких вагонов, где и поместили наших людей очень хорошо.
Устроив нижних чинов, мы, офицеры, пошли со становым приставом искать помещения для себя. Пенский – наш командир и Кашерининов – командир моей роты устроились на станции, мне же, Гартонгу и Зурову отвели очень хорошее помещение в доме купца Бехтелеева на берегу озера в полуверсте от станции. Мы прекрасно разместились в трех комнатах. Устроившись, пошли знакомиться с отведенными каждому из нас участками на линии железной дороги. Мне достался участок весьма небольшой у самой станции, но по охранению его самый серьезный из-за массы сооружений и стрелок.
На другой же день я нарисовал кроки моего участка и, осмотрев все здания и сооружения, наметил посты и сделал все распоряжения. Обедали и завтракали мы все вместе на станции, меня выбрали за хозяина, и я сговорился с буфетчиком по 1 рубль 50 копеек в день с человека за завтрак из 2-х блюд и обед из 3-х, кроме того закуски и кофе. С нами вместе в Бологом разместились и кавалергарды – ротмистр Казнаков с 10-ю кавалеристами, назначение их было – передача приказаний.
Из окон нашего дома, где мы жили, открывался чудный вид на озеро, погода была чудная, все зеленело, цвело, воздух ароматный, прямо одно удовольствие. Хозяева наши оказались очень симпатичными людьми, у них были две прелестные дочери. В первый же вечер мы совершили с ними очень приятную прогулку по озеру на лодке.
На следующий день я со своим ротным командиром расставлял посты, и все готовили к высочайшему проследованию. В течение двух дней до приезда государя к нам приезжало начальство, поверяло нас, мы должны были представить сделанные нами кроки наших участков. С одним из поездов через Бологое проехал великий князь Сергей Александрович с Евреиновым, и выходили на станции. Мы их все встретили, князь очень любезно с нами поздоровался, а обратившись ко мне, сказал шутя: «Как это вы всегда все успеваете, и посты расставлять и одновременно посылать букеты, да еще какие красивые, на ваш букет все обратили внимание».
Дело в том, что на другой день нашего выезда из Петербурга был день серебряной свадьбы графа и графини Граббе, и я поручил сестре заказать и отвезти им букет от меня. Букет произвел такой фурор, потому что был необыкновенный, и это дошло до великого князя, который меня и поддразнил. Проезд высочайший проследовал вечером в 9 часов, государь не выходил из вагона, только один Посьет – министр путей сообщения вышел на платформу. По проезду государя нас оставили в Бологом дожидаться обратного проезда, и потому у нас было 4 дня совсем свободных. По линии ходили только патрули.
Мы воспользовались этим, устроив пикник, на лодке переехав на другой берег, взяв с собой самовар и закуски и пригласив также дочек нашего хозяина. Было очень весело. А на следующий день к нам приехали в гости Евреинов и Гадон Сергей Сергеевич – брат адъютанта, и в честь их мы устроили вечеринку. Было вино, закуски, чай, кофе. Всего собралось 14 человек. Не обошлось без приключения, которое могло бы кончиться фатально. Я заварил кофе, и мне показалось, что весь спирт уже сгорел, я взял бутылку спирта и поднес ее, чтобы подлить еще.
Бутылка моментально лопнула, и сразу громадное пламя зажгло скатерть и стол. Первым делом я схватил самовар и кофейник и сдернул скатерть, которая представила уже из себя порошок. Кашерининов снял сюртук, чтобы кинуть его на пламя, кто-то кинул тигровую шкуру, которая была у меня, и пламя потухло. Обгорел весь стол и часть обоев. Моментально прибежал разный люд и стал поливать водой, когда это было уже не нужно, и пришлось употребить силу, чтобы их успокоить. Убыток хозяев тотчас же приведен был в известность: три стакана, два блюдечка, молочник, стол, скатерть, три платка и бутылка спирта. На другой же день был командирован от нас вестовой в Петербург, откуда привезен был чайный сервиз, скатерть, салфетки, стол купили в Бологом – все это было преподнесено хозяину.
Через час после пожара у нашего дома открылось гулянье бологовских жителей, и оказалось, что какой-то спирит предсказал хозяину, что у него 1-го мая будет пожар, и он держал ведра наготове с водой. Пожар не повлиял на нашу дружескую беседу, все было прибрано, и мы отлично потом закусили, стало даже оживленнее.
Обратный проезд прошел также благополучно, поезд проследовал ночью. На следующий же день мы двинулись обратно в Петербург.
Когда мы уезжали от наших милых гостеприимных хозяев и поднесли им на память о нашем пребывании подарок, то они простились с нами со слезами на глазах. Подарок этот состоял из серебряного стакана с надписью: «Благодарные преображенцы за гостеприимство и радушие». Затем даты и подписи факсимиле.
Оба проезда государя прошли благополучно, никаких инцидентов не было, начальство осталось очень довольно службой наших частей. Такого рода командировки войск на охрану пути высочайшего следования продолжались в течение всего царствования Александра III и Николая II и были отменены мною с высочайшего разрешения в начале 1914 года, в бытность мою товарищем министра внутренних дел и командиром Отдельного корпуса жандармов, когда я взял всю ответственность по охране государя во время его путешествий на себя и охранял государя своими средствами. Но об этом я буду говорить в свое время.[203 - …в свое время… – речь идет о следующих частях записок. См. Джунковский В. Ф. Воспоминания. М., Из-во им. Сабашниковых, 1997. Т.2. С.296–297.]
Итак, в середине мая мы вернулись с охраны, и в скором времени полк отправился в лагерь в Красное Село. Началась лагерная жизнь, я опять жил в своем старом бараке вместе с моими товарищами Шиповым и Гольтгоером на одной половине и с Зейме и Патоном на другой.
В это время на юге, в Крыму, мой брат женился на Е. В. Виннер, которая жила с родителями в Артеке, близ Гурзуфа. Мысль о женитьбе на крестьянке мой брат, к счастью, оставил, встретившись о Е. В. Виннер, идеи коей совпадали с его идеями, она тоже была последовательницей Толстого. Мы были очень рады такому финалу, так как семья Виннер была очень уважаемая и почтенная. Моя belle-soeur[204 - belle-soeur (фр.) – невестка.] оказалась необыкновенной, можно сказать, прямо святой женщиной, имела она прекрасное влияние на брата. Это была добрейшая чудная женщина. Мы все ее искренне полюбили, с годами она становилась все лучше и лучше. Душа ее была необыкновенной красоты, сейчас ее нет в живых, но я не могу ее забыть и никогда не забуду.
В начале лагеря великого князя не было, командовал полком полковник Евреинов. Великий же князь приехал к 23-му июня, ко дню, когда наследник цесаревич был зачислен на службу в полк в качестве младшего офицера Его величества роты. <…>[205 - Приказ по л. – гв. Преображенскому полку № 174 от 23 июня 1887 о назначении наследника цесаревича (опущен. – Примеч. ред.]
Это было большой честью для полка и большим для нас событием.
Наследник цесаревич приехал в полк 23-го июня вместе со своим воспитателем генерал-адъютантом Даниловичем в коляске с конвойным казаком на козлах. Мы, офицеры, в парадной форме во главе с нашим командиром великим князем встретили его у подъезда барака командира полка.
Великий князь, будучи назначен командиром полка, сохранил себе свой барак батальонного командира и остался в нем, барак же командира полка был заново отделан и отремонтирован гофмаршальской частью высочайшего двора для наследника, который и поселился в нем вместе со своим воспитателем генерал-адъютантом Даниловичем. Наследник очень любезно поздоровался со всеми офицерами, поцеловал своего дядю великого князя, который представил ему всех офицеров, называя каждого по фамилии. Это было к вечеру, скоро был обед, и потому все пошли переодеться, чтобы придти к обеду уже в кителях.
Наследник за обедом занимал место по правую сторону командира полка, генерал-адъютант Данилович – по левую сторону, по другую сторону наследника – старший из полковников Евреинов. Со следующего же дня наследник начал службу в полку, принимая участие во всех без исключения занятиях и стрельбе. Командиром роты у него был капитан Гартонг, младшими офицерами, кроме наследника, были еще подпоручики Зуров и князь Оболенский (сын бывшего командира полка, офицер выпуска 1885 года). Наследник был в то время в чине поручика и потому в строю стоял выше их, командуя 1-й полуротой. Перед занятиями первым в роту должен был явиться князь Оболенский и командовать «смирно» подпоручику Зурову, который в свою очередь должен был быть в роте раньше наследника и командовать ему «смирно», «глаза направо». Наследник же должен был приходить раньше своего ротного капитана Гартонга и командовать ему «смирно, глаза направо», став на правый фланг и отдавая честь.
1-го июля впервые наследник был назначен дежурным по полку. <…>[206 - Приказ по л. – гв. Преображенскому полку № 174 от 23 июня 1887 о назначении наследника цесаревича опущен. – Примеч. ред.]
Дежурство по полку в лагере состояло в следующем. Ежедневно назначались дежурными двое: один офицер в чине поручика и выше – дежурным по полку, а другой в чине подпоручика – ему в помощь, он же считался дежурным и по лазарету. Дежурный находился безотлучно в районе расположения полка, в свободное время в дежурной комнате при офицерском собрании; на занятия он ходил со своей ротой только в дежурной форме; помощник дежурного же никуда с передней линейки отлучаться не мог в течение круглых суток; для дежурного была поставлена палатка как раз в середине расположения полка, где стояло знамя, за караулом. В палатке был кожаный диван, стол, стул, умывальник. Отлучаться он мог, только если дежурный по полку придет посидеть за него. Это и бывало всегда – позавтракав и пообедав в собрании, дежурный [по] полку шел на переднюю линейку сменить своего помощника, который шел в собрание, в свою очередь, позавтракать или пообедать.
По вечерам в 9 часов происходила перекличка по ротам во всем лагере, чтобы убедиться, что все нижние чины на лицо. По окончании переклички все выстраивались на передней линейке. Дежурный по полку в 20-ти шагах впереди ее, помощник – в 10-ти. Взвивалась ракета на дежурной батарее, по которой барабанщики начинали бить «зорю», музыканты подхватывали, затем играли «Коль славен», раздавалась команда «на молитву, шапки долой», и по всему лагерю раздавалось пение «Отче наш», затем «накройсь» и отбой.
На мою долю один раз и мне пришлось удостоиться быть назначенным помощником дежурного по полку, когда дежурным был наследник. Помню, до чего он был деликатен и любезен, он не только сейчас же, не задерживаясь в столовой по окончании завтрака или обеда, шел меня сменить, чтобы я мог пойти позавтракать или пообедать, но еще несколько раз в течение дня приходил ко мне, сидел со мной, предлагал мне пойти к себе, что он побудет на передней линейке за меня. Вообще он поражал своей воспитанностью, любезностью и деликатностью. Держал он себя исключительно просто, видимо, наслаждаясь отсутствием в полку придворного этикета, был, можно сказать, хорошим товарищем и, стараясь не выделяться среди офицеров, смешивался в их массе. Мы держались все тоже просто, как со старшим товарищем, но, конечно, никогда не забывали, что перед нами наследник престола. Вечером в собрании после обеда он не оставался долго, аккуратно в 9.30 вечера уходил к себе, этого требовал всегда его воспитатель генерал Данилович, так как утром часто занятия начинались в 6 часов, и надо было, значит, встать в 5 часов, чтобы быть готовым и придти в роту до прихода ротного командира. Генерал Данилович представлял собой старого требовательного и педантичного воспитателя и не всегда тактичного, как мне казалось. Называл он цесаревича не «ваше высочество», а «Николай Александрович», часто подходил к нему и что-то говорил вполголоса. Только во время несения службы цесаревичем Данилович был далеко от него. Мне казалось, что присутствие Даниловича неприятно наследнику, хотя наружные отношения его к своему воспитателю были безукоризненно корректны. Но такие случаи, которые и меня, и всех других офицеров коробили, не могли, конечно, быть приятными наследнику.
Данилович, как большой педант, строго следил, чтобы цесаревич уходил из собрания не позже 9.30 вечера, и когда он в дружной беседе с офицерами иногда пропускал этот час, Данилович к нему подходил, вынимал часы и говорил: «Николай Александрович, половина десятого прошло, пора спать». Наследник делался бледным, ему это было, видимо, неприятно, меня же и всех товарищей это коробило, мы находили, что со стороны Даниловича это бестактно ставить наследника в такое неловкое положение. Наследник ни слова не произносил, сейчас же вставал, прощался и уходил, стараясь показать вид, что ему это не неприятно, иногда прибавлял: «однако, как скоро время идет», «однако пора спать». Выдержка у него была удивительная, впрочем, это была характерная черта у всех лиц царской семьи.
В середине июля на полковом стрельбище произведено было предварительное испытание офицерам в стрельбе из винтовок для допущения их к участию в состязании стрельбы в цель на призы.
Это испытание было значительно труднее зимнего, так как тогда испытание происходило в закрытом помещении, атмосферные явления и ветер не влияли на полет пули, на воздухе же малейший ветер уже отклонял пулю и надо было сообразить, насколько надо целить правее, левее, выше или ниже, чтобы попасть в центр цели. Я все же выполнил условия на право участия в состязании, не сделав ни одного промаха, но сумма квадратов была значительно больше, чем когда я стрелял зимой, а именно 342.
Всех офицеров, выполнивших условия, из бывших на лицо было 11, я среди них был пятым. Наследник был очень хорошим стрелком и также выполнил условия – был третьим, у него число квадратов было 237.
29-го июля состоялось состязание на Красносельском лагерном стрельбище. В приказе по полку[207 - Полный текст приказа по л. – гв. Преображенскому полку № 209 от 28 июля 1887 (ГА РФ. Ф.826. Оп.1. Д.39. Л.71 и об.) опущен. – Примеч. ред.] было отдано:
«Завтра в 9 ч. утра в Красносельском лагерном офицерском стрельбище будет произведено в присутствии начальника гвардейской стрелковой бригады состязание в стрельбе в цель на призы из винтовок.
Список гг. офицеров, выполнивших условия на право участия в состязании в стрельбе в цель на призы из винтовок:
Одетыми быть в сюртуках».
На этом состязании я осрамился, был в каком-то нервном состоянии и сделал один промах. Очень мне это было досадно. Наследник, хотя и не сделал ни одного промаха, но у него оказался большой квадрат, не дающий право на приз.
Накануне этого дня был маневр верстах в 15-ти от Красного близ деревни Пески, погода была ужасная, лил дождь, было сыро, неприглядно. По окончании маневра сделали привал, пили чай и закусывали под огромной березой. Бывший с нами фотограф снял с нас группу, когда мы сидели за столом. Наследник был в накинутом пальто, великий князь в бурке. Группа вышла в тумане из-за дождя, моросившего все время.
31-го июля состоялся высочайший смотр войскам на военном поле. <…>[208 - Приказ № 211 по л. – гв. Преображенскому полку от 30 июля 1887 (ГА РФ. Ф.826. Оп.1. Д.39. Л.71 об. – 72), подробно описывающий участие полка, опущен. – Примеч. ред]
6-го августа полк праздновал свой полковой праздник как обычно, с тою разницею, что наследник, как служащий в полку офицер, был одним из хозяев праздника наравне со всеми офицерами, и принимал гостей, и угощал их. Ночью, с разрешения Даниловича, наследник оставался в собрании до двух часов.
По окончании лагеря наследник был отчислен, мы провожали его, сохранив самую лучшую благодарную память о первой его службе в полку.
Дома у меня все было в течение лета благополучно. Моя мать жила на Каменном острове у Грессеров, младшая сестра с нею. Старшая же на Сергиевке у своих друзей Лейхтенбергских. Я каждую субботу приезжал из лагеря и обыкновенно заезжал к двоюродному брату градоначальнику Грессеру и с ним на его чудном катере отправлялся к ним на дачу, где и ночевал. Моя мать была окружена лаской и любовью, и я был за нее спокоен. В Петергофе я бывал иногда и навещал там осиротевшую семью Миллера и милую ему Эмму Егоровну Флуг, с которой так легко всегда было говорить, вспоминая покойную Алису Михалкову, которую она воспитала и так страстно любила.