Хотя разницы, кто использовал Ники как одноразовый инструмент, для девонек никакой: Дина-Лера в моменте озабочены «грозящей катастрофой» — ещё чуть-чуть, ещё один удар нейролептический — и всё, нет больше мужа и брата! — и разрешением мысли очевидной — «как нам её избежать».
А для меня есть: чует вещее, на пути нашем тернистом ждут нас ямы волчьи, засады разбойничьи да людишек лихих легион, и кто шлёт на нас стаи злейших гарпий58 — губер или магнат? — вопрос не риторический, а весьма, весьма практический: не получив на него точного ответа, не поймёшь, «в какую сторону повернуть пулемётные тачанки»59.
***
На хаус вернулся вечером конягой загнанной, но с деньгой подъёмной, билетами в спальный (меньшее зло: не взял бы — мир семейный тектоника чувств амазонки, словно извержение Везувия, перемолола бы в пепел), амуницией, необходимой для дела благородного, хотя и криминального (бальзам на раны душевные Дины), и печалью тёмной.
Полный предчувствиями дурными, хотел было, собрав в кулак могучий волю и здравый смысл, изобразить пророка ветхозаветного, девонек вразумляющего, от новых бед отвращающего, но где там: Лера с Диной всерьёз в поход собрались, мечи точат, на картах стрелы красные победоносные рисуют! Да уж, цугцванг60 хренов: скажешь слово прозорливое, Дина в момент забьётся в рыданиях, меж завываниями наставит на мне тут и там клейма чёрные «Трус несчастный!», «Иуда московский!» и много чего прочего, сильно неблагозвучного, Лера слезу чистую уронит, схватится за голову, потом за животик… В общем, вместо консолидации-сосредоточения разброд и шатание в рядах ратных на радость врагам. Ладно, придержу здравый и волю стальную и не буду сегодня плевать против семейного ветра61…
Омыл прах бойких мест, вкусил, что Лера сочинила, усадил Дину за «клаву»62, сам улёгся на диван и велел валькирии стучать по клавишам откровения в высокие инстанции (Кремль, Лубянка63, Охотный ряд64 и далее по списку), осенившие светлую голову вождя.
Дина, настроившись на стремительный рукопашный в «заведении» Н-ском, взбрыкнула (признаю, не без резона):
— Зачем вся эта лабуда65?! Даже если… Всё равно перешлют… губеру и местным! Те Москву отписками лживыми отбомбят! (И в этом ты, воительница, права: безответственность хроническая развращает людей государевых по полной программе!)
Схватилась Дина за сердце, скривилась (от боли душевной, надо полагать) и добавила хрипло:
— Ты же понимаешь, что в воскресенье… И тогда поздно будет правду искать! — И ожгла, словно изменника, взглядом свирепым. В общем, назначила меня на роль змеюки, на семейной груди пригретой.
Не возроптал я на спич воительницы, зевнул сладко, потянулся котиком ласковым, изрёк мягко, но безапелляционно:
— Права, во всём ты права, Динуля! «Губер и сыновья» — если это они, а не кто-то другой, ну хоть твой магнат-работодатель (зерно брошено, буду ждать всходов!) — ход сделали умный и хитрый! Я, пока по столице носился, всё размышлял, почему психушка, а не, скажем, маузер, дорожно-транспортное или, на худой конец, каземат? (Напряглись девоньки — вот и славно!) На вокзале посетило откровение: жур в психушке и статью крамольную дезавуирует — текст компроматный написан неадекватом, его словесам веры нет! — и с фармы губеровской обвинение тяжкое снимает, и козыри предвыборные магната, «Волгарём»… — Задумался на миг: точный глагол — состряпаны, мягкий вариант — сочинены, но нельзя близко к истине — поранят слова прямые, как ни адвокатируй, в Ники летящие, сердца девонек — и выбрал эвфемизм туманный. — …изложенные, бьёт наотмашь. А если что в воскресенье… — Взял паузу — подтекст сущностный девоньки сами досочиняют: — Так губер ни при чём: непредвиденная, понимаешь, реакция на инъекцию препарата заморского, дорогущего — для электората ничего не жаль! — конкретного неадекватного индивида. Форс-мажоры — они, сограждане, и в медицине обстоятельства непреодолимой силы!
Сосчитал до семи и, глашатай и вития, выдал на перспективу:
— Считайте, мои хорошие, что мейлы-факсы в инстанции — это наше почти железное алиби! Дескать, рассчитывали на мудрую, справедливую, всенародную, о человеке простом радеющую власть, и ни о чём криминальном у нас даже в фантазиях не было!
А Лера задумалась, носик погладила и вопросы сродственнице (они же подсказки к моим размышлениям резонные) в эфир семейный выдала:
— Скажи, Дина, когда брата на улице скрутили, были «скорая» и милиция или только мундиры синие? А свидетели в окнах домов соседних — хотя бы одного правоохранители нашли? Что за девица, на которую Коля якобы накинулся? Где она сейчас? Какой диагноз предварительный брату поставили? Когда консилиум? В истории болезни (скривилась брезгливо любимая) близкая к комоподобной реакция Ники на инъекцию записана?
Дина растерялась, ни на один резонный не ответила (чем же ты, валькирия, в Н. занималась, если элементарные вопросы в ступор тебя вгоняют?!). А я изречённое Лерой записал — хорошие вопросы, правильные, путь к истине освещающие.
А как ушли заявы, подписанные, естественно, Диной, мейлами-факсами адресатам, тему — для успокоения девонек — резко сменил:
— А теперь давай, Динуля, займёмся топографией: рисуй, как можешь, план «гнезда», палаты, в которую Ники поместили, подходы к ней и отходы, помечай, где его койка. — Взял паузу глубокомысленную, изрёк — с мягкой критикой амазонки за скверную подготовку к штурму «гнезда»: — Ах, да, извини — до лежанки белохалатники тебя не допустили… Ладно, о койке забудь, вспомни местность, по которой нам к психушке ночью топать, изобрази-опиши поподробнее!
Я, понятное дело, от авантюры Н-ской намерен отбиваться до последней возможности, но лёгкое моё лукавство, имитирующее бурную «освободительную борьбу», фратрии нашей пойдёт, надеюсь, во благо.
***
На Павелецкий прикатили за час до отхода поезда, выбрались из таксо и затопали на платформу. Дина первым номером тащила баул с нашими вещами, Лера бережно несла животик, я в арьергарде стучал колёсиками чема66 и изображал Чайльд-Гарольда67 (для камуфляжа сущностного, до поры до времени скрываемого, маска идеальная).
Мотов, возжелавших прокатиться в СВ, было раз-два, ну и наш десант, так что на входе в вагон не задержались; в одном купе расположил девонек, сам разбил стойбище в соседнем. За пару минут до прощального гудка явился, правда, попутчиком пухлый чел: улыбка дежурная, трёп дорожный, верность традициям железная — замками кейса щёлкнул и давай метать на стол коньяк и закусь.
От рюмашки «за знакомство» я, естественно, уклонился (не то чтобы опасался клофелина68 в «Камю» — просто чту протокол безопасности на «железке») и отправился в купе к милым спутницам (благоразумию Леры доверяю, но личный контроль за ситуацией не помешает).
Через час вернулся — вместе с Диной: может, признает в попутчике волкодава-засланца из стаи губера? Или из шайки магната. Или полезного нейтрала, с которым можно и визитками обменяться.
Пухлый чел успел вкусить, чем кейс порадовал, облачиться в нечто пижамное, прочитать десяток-другой страниц из чтива дорожного (Милан Кундера69, «Невыносимая лёгкость бытия» — ну что ж, тема для зауми70 высоколобой заявлена и знакомство, считай, гарантировано) и к нашему явлению уже, смежив вежды, сладко посапывал («Камю», он такой, к дрёме располагающий…)
Дина — девушка периодами деликатная, левую ножку через порог перенесла, чела дремотного узрела — и в разведку идти не решилась, но я был суров и непреклонен. Да и сосед пухленький дрёму легко смахнул, простынку откинул, в сидячее перешёл — в общем, хлеб-соль, гип-гип и троекратное лобызание (фантазийное, конечно).
На соседе рубашка с рукавом коротким, шрам (похоже, от ранения пулевого) на предплечье правом глаз цепкий ухватил мигом, а журы народ очень даже любопытный, так что давай, Динуля, не переминайся бедной родственницей на пороге барском!
Через пять минут мы с Петром Петровичем от избытка симпатий чуть не лобызались, Дина сидела рядом и играла массовку (молчала, хмурилась, кривила ротик, ну и ладно).
На шестой минуте я погладил Кундеру, Петрович пас принял, нахмурился, молвил со значением:
— Читали?
Я изобразил игрой лица витиеватый, но суровый ответ, Петрович кивком явил конгениальность71 и зло зачастил (видно, накипело у человека, а тут «Камю» в крови и слушатели вроде адекватные):
— Нет, вы мне скажите, у него (указательный — штыком — в Кундеру) совесть есть?! Со страницы на страницу — русские танки, русская солдатня, русская империя! Гусеницами по милым интеллигентным чехам, по «Пражской весне», «по социализму с человеческим лицом»! Вот, — положил ладонь на шрам, — память по интеллигентным, по «весне», по «гуманистам-человеколюбцам»!
— Пётр Петрович, вы были в Праге в шестьдесят восьмом72?! — восхитился я (можно было и не колебать воздух, ветеран и так собрался в летописцы Несторы73, но, как советовал классик, лесть — она как смазка, телеге не помешает).
— Нам дали приказ — мы его выполнили! — сверкнув очами (есть ещё порох в пороховницах ветеранских!), отчеканил Петрович, но лапидарность Древней Спарты меня не удовлетворила, а подробности (частные, через призму судьбы) 22 августа 1968-го (пять часов вечера по пражскому времени) оказались крайне любопытны.
Петрович (23 года, лейтенант, замполит роты десантуры) мчал на «газике»74 (открытый, без тента) в штаб полка. Улица почти в центре города, «в Праге всё спокойно», разве что хмурые чехи кучками вдоль домов бродят да кулачками вослед вездеходу машут; Петрович справа от водителя, во втором ряду сержант рослый, могучий, насупленный, до штаба два поворота, считай, доехали — и тут за спиной автомат пролаял одну очередь, вторую. Ударила пуля замполита в правое предплечье, сознание помутила, дальше — как в дурном сне. Или на рваной плёнке немого кино: кровь на лобовом стекле, водитель, мальчонка из Смоленска, лбом в руль ткнулся, «газик» юрк влево и в столб фонарный… Во времени и пространстве Петрович сориентировался уже на брусчатке пражской: спиной привалился лейтенант к колесу, вроде прикрыт корпусом вездехода, по железу стук частый, справа сержант (оскал волчий, руки в крови…) на колено припал, ствол АК-4775 поверх борта выставил.
Через минуту-другую сообразил Петрович: из кресла гибельного, расстрельного, словно котёнка беспомощного, вырвал замполита сержант, перебросил в зону мёртвую, для пуль недоступную, рукав гимнастёрки разорвал, руку простреленную перебинтовал, дальше по уставу — готов биться десантник до последнего патрона. А ты, замполит, за каким… разлёгся, ругнулся на немощь свою Петрович и потянулся левой рукой к кобуре на боку правом. Да неловко вышло, видно нерв придавил на простреленной — и ударила боль, и потерял сознание лейтенант.
Очнулся сидящим на ступени вездехода, лицом к дому (с трудом сообразил: из него, с этажа верхнего, автомат ударил), рядом сержант стоит, за плечо придерживает, а вокруг форма какая-то странная и речь лающая. Ужаснулся Петрович (подсознание ножку подставило, ну и память генетическая): «Немцы!», потом на землю вернулся: «Союзники! Камрады!». Тут к нему офицер (высок, строен, белокур — истинный ариец) шагнул, представился, одно только слово, в фильмах про войну слышанное, и разобрал замполит — гауптман (капитан, стал быть).
Отошёл офицер, а сержант наклонился и объяснил: услышали на перекрёстке камрады (полувзвод связи на грузовике) выстрелы, свернули, примчались, из беды выручили, сейчас стрелка ищут.
Сидит Петрович на ступени «газика», словно в первом ряду партера, за действом, на его глазах разворачивающимся, наблюдает. В голове туман, в членах слабость, но суть ясна-понятна: пробежались камрады по подъездам-квартирам, чехов пригнали, на тротуаре построили, детишек и женщин — налево, парней — направо, гауптман перед толковищем встал, сказал ахтунг76, а потом ещё что-то.
Чешки митинговать надумали, потомки таборитов77 насупились, гауптман рукой махнул, два камрада первого в ряду крамольников из строя вырвали, к капитану приволокли, на колени, лицом к толпе пражской, поставили. Гауптман из кобуры пистолет вытащил, затвором клацнул, дуло к затылку на коленках заелозившего приставил, отсчёт начал. На «драй»78 «таборит» правую руку выкинул и в субтильного в очках указательным ткнул. Субтильный дёрнулся, к стене дома отпрянул, залопотал что-то, два камрада его под локотки взяли и к гауптману подвели, на колени поставили, а отделение вместе с «таборитом» разговорчивым в дом ринулось.
Минут через десять вернулись: у фельдфебеля79 в руках шмайсер80, два магазина и кулёк бумажный. Понюхал гауптман ствол, кулёк развернул, гильзы стреляные на брусчатку высыпал (стрелок, бестия, видно, отстреляв магазин, собрал латунь с паркета и припрятал), сказал «гуд»81, извлёк из кобуры пистолет — и вогнал «табориту» субтильному пулю в затылок.
Чехи заголосили, овцами к стене дома прижались, гауптман «таборитам» короткую речь сказал, шмайсер и субтильного камрады закинули в кузов грузовика, тут из штаба полка БТР с медициной прикатил. Гауптман Петровичу честь отдал — и помчались камрады по делам.
— А этот, — ткнул Петрович в обложку, — о немцах, венграх, болгарах, поляках — они же с нами в Чехословакию вошли! — ни полслова82, все абзацы у него — о русской орде! Тьфу! — и забросил, мне показалось, с брезгливостью, «Лёгкость бытия» на багажную полку.
— Расстрелять человека без суда и следствия?! Да это беззаконие! — ударил вдруг из Дины пацифистский фонтанчик, я вздохнул и бормотнул адвокатом:
— Девушка в стрессе — нервы-с!
Петрович нахмурился, кинул на Дину взгляд быстрый и холодный, шрам погладил, изобразил философа:
— Мы чехов, крови своей не жалея, в 1945-м освободили, нефтью-газом по ценам бросовым задарили, а они нас вторым сортом числят! А немцев боятся, ох как боятся! И блеют перед ними, высшей расой, как овцы! Делайте выводы, молодые люди!
— «Танки идут по Праге, танки идут по правде!»83 — брякнула вдруг Дина (да-а, с нервами, да и разумом, у девушки точно проблемы — с таким союзником на дело серьёзное лучше не ходить — но других-то нет! Похоже, влипли мы с Лерой капитально! Воистину враги человеку домашние его84!).
— А-а, этот! — брезгливо обронил бывший замполит роты. — Мы вошли в Прагу, потому что любая система обязана себя защищать! Любая! Что амёба, что государство, тем более великое!
Достал Петрович из кейса блокнот, пролистал, нашёл, что нужно, в декламацию ушёл:
— «Государь, если он желает удержать в повиновении подданных, не должен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствует беспорядку. Ибо от беспорядка, который порождает грабежи и убийства, страдает всё население, тогда как от кар, налагаемых государем, страдают лишь отдельные лица»85. Это — мудрец Макиавелли, а не какой-то там (брезгливо поморщился замполит роты), прости, Господи, «лидер общественного мнения»!
Пар из перегретого котла надо выпускать, решил я, приобнял Дину и мягко бормотнул:
— Сходи, дорогуша, узнай, как там Лера, может, помощь твоя требуется?
Когда союзницу гневную вихрем вынесло из купе, развёл руками и покаялся перед замполитом:
— Вы её простите, Пётр Петрович: большое у человека горе, да, большое, — и минут за десять пояснил, что, где и когда, а потом с час помучил попутчика игрой в вопросы-ответы о нравах Н-ских.
Петрович оказался юрисконсультом, историю про капсулу от фармы губера в «Волгаре» читал, о том, что было с Ники дальше, не слышал (странно, а Дина уверяла, что Н. слухами полнится и бурлит Везувием проснувшимся — наверное, масштабы личной драмы раздула до вселенского пузыря?), дал мне визитку и разрешил, если что, обращаться за советом-помощью.
Я мгновение удачное поймал и попросил смиренно юрисконсульта напрячь связи и уточнить, Ники повязали со «скорой» или без, и имена фигурантов (девицы, которую сродственник вроде как собрался аккурат на улице девственности лишить, ну и великолепного опера-спасителя, оказавшегося по случаю рядом) хорошо бы узнать. Петрович нахмурился, но пообещал «чем смогу».
Утром в четверг прикатили в Н., помахали Петровичу и с вокзала на таксо понеслись в стойбище Дины («двушка», доставшаяся девушке в наследство от папы-мамы — погибли, бедные, два года назад в автокатастрофе. Ещё один знак беды, мелькнуло откровение, не слишком ли их много вокруг нас?).
Дина требовала немедленного рейда в психушку, но мудрый вождь (это я о себе) решил сначала «подтянуть тылы» (азбука любого наступления). И мы минус Лера, побросав амуницию, быстренько пробежались по маркетам (солонина в бочках, сухари в мешках и петухи в клетках — что ещё нужно храбрым мореходам и хрупкой каравелле, отправляющимся на рандеву к Сцилле и Харибде86?) и книжным: без карт города и области опытные бойцы, дерзко вклиниваясь в серьёзную игру крутых випов87 — увы, мы затеяли переход ох скольких красных линий88! — путь к победе не начинают.
После трапезы я сочинял планы, строил схемы и вдалбливал девонькам ценные указания; Дина слушала, сжимала кулаки и стирала зубки; наконец, в начале третьего часа, я приказал «легиону»89 выступить из лагеря.
Глава 2. Разведка боем
Приём посетителей в богоугодном официально начинается в пять вечера, «на место» зелёный «жигуль» (драндулету тридцатник, но пока на ходу) Дины подкатил в три с четвертью, на развилке я велел тормозить, выходить на обочину и изучать топографию.
Грубая схема, изображённая Диной в Москве, реалиям соответствует: метрах в десяти от развилки — два этажа ДПС90, основное шоссе уходит вправо, прямо — дорога (длиною метров сто) к больнице, и короткий отрезок налево — к городскому погосту.
Дина права: в полночь к психушке на фамильном авто не подъедешь — дэпээсники остановят, проверят документы (засветка полная!), зададут бестактный: на кого это вы, голуби, в полночный час нацелились? А если, ленивые, на шоссе и не выйдут, видеокамера дэпээсная один чёрт номер «жигуля» запишет. Ну и на площадке перед заведением «жигуль» и пассажиры сначала в фокус видеокамеры, на воротах «гнезда» вороной висящей, попадут, потом сержант пост привратный покинет и рявкнет в спину храбрецам: «Стой, кто к психушке подбирается?!» Можно, конечно, проехать по шоссе и метров через сто (или двести, неважно) десантироваться. Авто при таком манёвре криминально не засветится (хотя тень подозрения, зафиксированная дэпээсной камерой, на владельца ляжет), но обратный пеший рейд к заведению всё равно чреват неудачей: степь, сияние лунное, фонари вдоль обочины и авто (пусть и редкие) на трассе. Да и две-три сотни метров по пересечённой с грузом неподъёмным (лодка резиновая, кресло инвалидное, лестница и прочие мелочи ещё на десяток кэгэ) если и осилим, на подвиги безумные в психушке (плюс после заведения) энергии и куражу точно не останется. Опять же дэпээсники в окошко могут поглазеть и узреть наш маленький, но подозрительный, крадущийся к «гнезду», отряд. Вариант фантазийный — угнать тачку «скорую» или милицейскую и под этим камуфляжем прикатить к заведению — хорош для фильмы кассовой, а не для прозы житейской. Да и кто — и откуда? — угонять будет? Я по угонам не мастак, а кроме меня больше некому. Опять же белые или синие в набат ударят, планы перехватческие объявят. Получается, Дина права: единственная подходящая для задуманного рейда дорожка к «гнезду» лежит через погост (тьфу-тьфу, изыди, символ!) — в обход камер дэпээсных, без загогулин степных марафонных, с последующим отходом к берегу Волги и регатой вниз по реке.
Про себя чертыхнулся, в эфир выдал мягко: вперёд, девоньки, осмотрим кладбищенский плацдарм! Визит наш мотивирован — отдаём дань памяти дорогим усопшим, так что камера дэпээсная, которая нас, поди, уже срисовала, печаль приемлемая.
На закатанной в асфальт площадке перед въездом на погост нераспроданные цветы собирала последняя пара губернских коммерсанток, я выбрал (надеюсь, не ошибся) самую говорливую, скупил, не торгуясь, у потенциального информатора все оставшиеся гвоздики (рада, рада, ещё как!), посетовал на жару, посочувствовал труженице («Целый день под солнцем — тяжело, да, тяжело!»), явил лёгкое вольнодумство («Эх, власть губернская! Могла бы навес поставить, прикрыть тружеников от солнца, ну и дождя!») и задал — мимоходом, естественно — вопрос важный:
— Неужели вы здесь… в любую погоду… и до самого закрытия? До шести, кажется, часов?
— Ну что ты, милок! — довольная гешефтом91, выдала инфо словоохотливая. — Народ — он с утра на могилки-то ходит, это вы, молодёжь, люди занятые! — Хотела, видно, царапнуть словцом острым, но, молодец, о закате астрономическом не вспомнила, ограничилась философическим: — Хорошо, что не забываете…
Кинула взгляд на «жигуль», пересчитала цепким прищуром девонек, посоветовала:
— Не задерживайтесь, милок: кроме вас, на погосте никого, да и вы, считай, сегодня последние. В выходные — или на праздники, тогда другое дело!
— А охрана в сторожке? Неужто ворота до шести закроет? — вопрос задал ленивый (по форме) и самый-самый по существу.
— Зимой и того раньше! А летом, в августе, долг сполнят!
«Долг» — это приемлемо, теперь — дань памяти (замотивируем визит) — и к оврагу: Дина сложность трюка могла недооценить, а мне такая роскошь непозволительна. Предлагает амазонка дождаться на кладбище — где-нибудь под кустом средь могил (как она это себе представляет?! А никак! Одни словеса вроде бы правильные, но, увы, смысла практического лишённые.) — полуночи, а как пробьёт двенадцать, форсировать овраг спуском-подъёмом по склонам. Далее, выбравшись — от камер ДПС подальше — на плацдарм, бодренькой трусцой в лесок, ну а там бегом-бегом меж флоры листопадной к забору психушки: взлетели, приземлились, далее сплошные подвиги, утром в дело впрягаются милицейские, но об этом лучше не надо…
Дина раскладывала на надгробьях родительских цветы, Лера присела на лавочку, я крутил головой, изучал и прикидывал. Народ на могилках — в пределах видимости — действительно отсутствовал. Это хорошая новость: свидетелей, печали несущих, вроде — если решимся побезумствовать — на погосте в день Х быть не должно. А те двое, что идут по аллее слева и ещё двое справа (бредут от ворот?), похоже, не скорбящие родственники, а, шепчет вещее, казус белли92. (Леваки со стороны оврага — отличный мотив для вопроса резонного: как вы, скитальцы, там оказались? Притопали заранее? Или пожаловали от забора, обращённого к больнице?.. Если так, инфо важное — знать, в стене кладбищенской брешь пробита… Или калитка имеется?.. Или перемахнули через кладку десятиборцами великолепными? Но если у типов получилось, знать, и мы сможем… Тогда и овраг форсировать нужды нет… Как же ты, валькирьюшка, деталь сию важную, наш вояж ночной упрощающую, упустила?!)
Шальная, навскидку, мысль: явление типусов — злой привет от губера (или магната?), мне не понравилась. Вторая — как строка в таблице умножения (разбуди ночью, не ошибусь, дам ответ быстрый и точный): из ограды, в клетку нас запирающей (манёвр ограниченный — беда!), надо срочно выходить, кидаться в «жигуль» и давить, от эксцессов подальше, на газ. Отступление быстрое, конечно, наши кладбищенские планы рушит — разведка не удалась. Хотя, если покатим к оврагу и от «квартета» нежданного оторвёмся, я секунд на десять на дорогу, пожалуй, всё же выскочу и диспозицию93 оценю.
— К нам непрошеные «гости»: быстро, девоньки, в авто! — команда чёткая, Дина, не тратя время-силы на слова пустые-никчёмные (вариантов бла-бла не счесть, навскидку: «Почему паника?! Откуда страх?! Народ пришёл скорбеть, а не зло творить! Пока не сотворю молитву за упокой, шага не сделаю!»), помогла Лере подняться со скамьи, а я уже на аллее — стою, прикидываю, успеем ли добраться до «жигуля» раньше типусов и выйти из клинча94 нежданного, или…
Те, что слева, метрах в полста, неторопливы, но, взявшись за руки, аллею перекроют — если нервы у типов крепкие, «конём железным» их не испугаешь, а таранить средь бела дня балбесов тишайших тачкой нельзя — сие чистая немотивированная уголовщина.
Зато те, что справа, бодрячки-дурачки, уже метрах в десяти; рубашки с рукавами короткими, наколки от локтя до кисти глаз режут, коротышка вдруг спустил брючишки (тихоходом стал — ну и славно) и явил фаллос активированный.
Инстинкт мой просто молодец! Только штанцы дурачка вниз пошли, я из сумки своей походной, на пузике скачущей, видеокамеру (цифровая, чудо, хотя и дорогущее) вытянул-включил, Дине передал, тут коротышка и заржал (микрофон чувствительный, словеса мерзкие должен ухватить-записать):