Как ступени преодолели, любезная меня, правда, за руку придержала: на втором больничном уровне «воронок чёрный»133 стоит, к нему два стража ведут типа в наручниках, а третий, с «калашом» в руках, бдительный и суровый, глянул на нас строго, мы и замерли.
Как «воронок» заведение покинул (через ворота те самые на уровне парковки для авто сотрудников, мной снаружи изученные), медсестре я вопрос-другой мимоходом задал. Ответы меня огорчили. Во-первых, в заведении имеется специальное отделение, в котором проводят экспертизы («На вменяемость», — уточнила медсестрица) убийц и насильников (вот почему и на входе пост милицейский!). Во-вторых, в спецотделении за дверями стальными — охрана с «калашами». Сколько «штыков», большой секрет, но даже один милицейский, если он в час Х выйдет «на природу» перекурить, операцию по спасению Ники (если она всё-таки свершится, в чём я очень и очень сомневаюсь) на раз-два отправит в тартарары134. Ну и в-третьих, над входом стальным в спец торчит видеокамера. Если в её ракурс хоть краешком попадёт пятка, не говоря о частях тела посущественнее, моя или Дины, возьмёт нас стража, не отходя от спеца. Потому что отделение, в коем Ники, словно царь Додон в бочке, запечатан, от двери в спец по прямой метрах в четырёх. Лёгкое утешение: поднялись мы по лестнице, свернули налево, сделали пять шагов, потом тук-тук по ступеням каменным, ширк-ширк по крылечку и вот она, дверца в «санаторий» (ха-ха!). А удача в том, что в зону слежения видеокамеры спеца, если аккуратно и бочком, к перилам и стеночке прижимаясь, маршрут наш скорбный вроде не попадает — выступающий угол отделения, где Ники мается, обзор оптике перекрывает. Надо бы деталь эту для спокойствия душевного уточнить, а как? Не в спец же тук-тукать да вопросы пикантные стражу с «калашом» задавать… Получается, если решимся на подвиги, то двинем в «санаторий» за Ники на авось135 — опция из наисквернейших.
Хотя, если решу, что в деле «вариант третий» (по объективным причинам похищение Ники отменяется, и на лесоповал мы не едем), козырей лучше спеца, его видеокамеры и пары-другой милицейских с автоматами для оправдания перед Диной и Лерой не придумаешь.
Одна печаль: как быть с ней, будь она неладна, вечной проблемой выбора между высоким (совестью, «один за всех», «своих не бросаем» и прочим, песнями-сагами воспетым) и инстинктом базальным, теми же гуслярами-сказителями в героических легендах-былинах презираемым?
***
Медсестрица нажала кнопку звонка раз, другой, наконец изнутри соизволили глянуть в глазок, щёлк замок, лязг запор, дверка и приоткрылась. (Белый халат сестринский — пропуск вернейший: это логично, и факт сей сезамный136 мы учтём.) В проёме возник «вертухай»137, пароль — «Кязим Бабаевич приказал!» — сработал, и медсестрица (ну и я следом) протиснулись в «круг десятый». (Если сказ Дины правдив, и если в девяти кругах мест для Старших Сестёр138 не нашлось, обязательно должен быть круг десятый, заточенный под «гнёзда кукушек» — логика Дантова ада.)
Доверенная Бабаевича сдала меня с рук на руки «вертухайке» (санитарка «тётя Паша» — могучая, зрелая, под шестьдесят, суровая) и упорхнула на волю.
Белохалатница за моей спиной клац-клац запорами (ключ плюс задвижка), взором хмурым прошлась по визитёру «от киля до клотика»139 и обронила царственно:
— Здесь ждите, сейчас доложу!
«Дредноут»140 запыхтел по, надо полагать, пристроенной (при Советах, а может, и олигархах) к каменному корпусу времён купца Угрюмова деревянной галерее. На указание тётки я и ухом не повёл и засеменил следом, добирая недосмотренные (или недосказанные) Диной топографические детали. Итак, справа — три открытых нараспашку окна (стены — в метр, наверное, толщиной — не пожалел камня купчина!). За ними — палата (освещена слабо), а в ней койки, койки, койки! Да, нафасовали пациентов плотно, без вентиляции болезные через час-другой начнут хрипеть-задыхаться, так что окна обязаны быть всегда нараспашку. Слева — стена деревянная, от двух метров и выше — сплошные окна в решёточку, вдоль стеночки — столы-стулья (в галерее трапезная, поди, устроена, она же площадка для фратернизации141 болезных с родственниками). Прямо по курсу — дверь и окно манипуляционной, далее (со слов Дины) — стойбище142 эскулапов. Да, и слева, как вошёл в отделение, дверь, за ней, если нюх добермана не обманывает (хотя хлорку ни с чем не спутаешь), удобства143. Если потянет нас на подвиги ночные, норку эту надо учесть — одарить может, такая-сякая, форс-мажором…
«Дредноут» вплыл в эскулапскую зону, а я подкатил к двум в больничных пижамах (заношены-застираны до дыр, но на лоскуты пока не распадаются — бюджет, где твоя щедрость?!), сочинявшим за столом трапезным, наплевав на «мёртвый час»144, шахматную партейку.
— Отличный ход! — не теряя набранного жур-темпа, порадовался я за короткостриженого, игравшего чёрными, польщённый «Капабланка»145 довольно хмыкнул, а я, раз контакт установлен, явил интерес:
— Кстати, парни, а где тут у вас журналиста, инъекциями покалеченного, вредители-белохалатники прячут?
Второму игроку — пусть будет «Эйве»146 — анафема нейролептикам и эскулапам понравилась — в общем, расположил я болезных к себе, наладил контакт. Но тут возник какой-то типус метра под два с фейсом147 рафинированного идиота, схватил с доски короля «Макса» и запрыгал, гогоча, к удобствам. «Эйве» обиделся и кинулся за идиотом, «Капабланка» — сама любезность — дал инциденту коммент:
— Афоня! Дурной! Место ему в буйном, его все боятся, даже я, — взял меня за руку и повёл в палату-муравейник — благо вход в неё в четырёх шагах.
Завёл — и заработал чичероне148:
— Аспирант, — ткнул в безучастного, на ближней к двери койке эмбрионом свернувшегося, в простынку, словно в саван, с головой завернувшегося — математик, над диссертацией трудился, две главы написал, перегрузился, в дурдом загремел. Мог бы стать большим учёным, но сошёл с дистанции… А это, — указал на бредущего нам навстречу подергивающегося-помаргивающего, — Филя. На похоронах матери потерял сознание. Пришёл в себя — в башке голос. Мать. Глюк слуховой. Что делать с Филей, как лечить, никто не знает, даже консилиум. А журналист твой вон там, дальше…
Лампочка тусклая в палате на сорок, не больше, квадратов — одна, коек — двадцать с плюсом в четыре ряда, на них болезные «мёртвый час» долёживают, без «Капабланки» в этой «банке с сельдями» я бы хрен Ники нашёл. А с проводником — легко и просто: второй ряд коек (третий к нему вплотную), считая от глухой стены, наша лёжка, получается, на линии четвёртая от входа. Это скверно: и от свободы далеко, и проход к коечке узкий, на одного чела, тот же Афоня явится, упрётся спартанцем, перекроет «Фермопилы»149 — и что тогда делать?
Ники — словно на смертном одре: глаза закрыты, вдохи-выдохи… нет, не замечены… лоб потрогал — холодный… взял мученика за руку — пульс вялый, редкий… брадикардия… присел… простынь, тело покрывающая, намокла, да, намокла… Сдвинул полотно серое — так и есть! Обмочился пациент, и не раз, а «вертухайки» в галерее чаи гоняют! Ну!.. Выругался вслух, выхватил из сумки цифровик — и щёлк-щёлк безобразие (пригодится компромат всенепременно).
Вспышки в окошко распахнутое (хоть какая-то вентиляция, но дух в палате всё равно тяжеленный!) углядела из галереи «вертухайка» (нет, не «дредноут», так, «катерок патрульный»). Среагировала по протоколу — забежала в палату, на входе закудахтала, когда я аппарат в сумку упрятал, наконец решилась, ко мне подкатила да зачастила: нельзя, нельзя, нельзя, отдай, отдай, отдай!
Взглянул на «катерок» весело, в карман халата купюрку опустил (хватит с тебя, крикливая, пяти сотен), указательным в потолок ткнул:
— Директива самого Кязим Бабаевича! Разумеете, любезная вы наша, против кого ропщете?! А если сомнения какие имеются — это к Ад Борисовне, к ней, к ней!
«Катерок» и сам был не рад, что в историйку вплыл, с облегчением великим развернулся, купюрку из кармана извлёк, под халатом пристроил и к эскулапке за указаниями запыхтел. Пара спокойных минут у меня есть, решил я, не буду терять драгоценное. Привёл шлепками лёгкими Ники в чувство (относительное, конечно), вопрос задал о делах пятничных.
Услышать-разобрать ответ тишайший помешал мне Афоня. Идиота разобиженного (не иначе, догнал его «Эйве» в удобствах и отнял-таки фигуру) занесла в палату то ли нелёгкая, то ли подсказал кто; гыкнул Афоня, замахал руками, зубы оскалил, на меня двинулся, по пути аспиранту безвинному подзатыльник дал, показалось мало, за ноги математика подёргал. «Капабланка» безобразие увидел и быстренько за спину мою спрятался.
Пока я размышлял, что лучше — шокер (меня же потом и обвинят белохалатники в «жестоком обращении с больным человеком») или перцовый (а это вообще средство «массового поражения», в закрытом да богоугодном помещении — криминал чистой воды), идиот скачущий махал клешнями уже в метре от меня. Не от мысли глубокой, от отчаяния великого (ах, как ты, Афоня, не вовремя явился!) шагнул я навстречу идиоту, вытянул руку, поиграл пальцами, рявкнул «царём зверей» классику150 нетленную:
— Афоня, падла! Пасть порву, моргала выколю! Пошла прочь, тварь содомская! — ну и подумал устало: всё, не будет эпопеи освобождения, покалечит меня сейчас идиот буйный! Следом и слабость простительная волю мою стальную придавила: ну что ж, может, оно и к лучшему — избавит нас Афоня от авантюры гибельной…
А кто-то не верит в чудеса. А они есть, есть, есть! Я свидетель, я! Идиот на рык мой полубезумный и пассы шаманские вдруг развернулся и с рёвом детским кинулся из палаты вон. «Капабланка» из-за спины выпорхнул, уставился на меня с восхищением великим; дрожь в коленях моих сидельцам палатным видеть не обязательно, я и плюхнулся на коечку, тем более дело у меня важное и срочное, дело!
Вот только Ники — «тормоз»151 великий (химия чёртова даже Зевса в «овощ» превратит!), голос у парня — дуновение наилегчайшее, склонил я ухо к устам узника, рядом диктофон пристроил, допытываться стал (надо, бедолага, надо, ты уж постарайся, пошевели губами, поиграй голосом!), на многословие страдальца, впрочем, не рассчитывая, подробностей пятничных.
Через минуту стало ясно: схема не работает, сиречь неверна, значится, требует упрощения. И перешёл я на вариант «да-нет» (классика детективного жанра, ну и мой жур-приём): излагаю Ники версию, он либо соглашается (кивок изображает или ресницами морзит152), либо отвергает. Как свидетельские показания такой диалог ничтожен, ну а как «информация для размышления» вполне сгодится.
Успел узнать о делах пятничных кое-что любопытное. Шёл Ники домой после дня трудового, никого не трогал, вдруг тачка рядом тормозит, из неё тип вываливается. Удар током (электрошокер, как без него), паралич (временный, но мгновений агрессору хватило). Как оказался в салоне авто, Ники не ведает, помнит только, что тип ему в рот запихнул что-то, из бутылки плеснул, запить дал, наручники за спиной застегнул, потом уже девица какая-то в тачку села. Ехали они, ехали и приехали — аккурат в психушку. Вытянул тип Ники из авто, повёл — туннель, двор, ступени, потом дверь какая-то… И тут в Ники словно бес вселился… Потом некто в белом укол сделал, а дальше Ники уже ничего не помнит… Очнулся здесь, на этой койке…
— Ничего… ничего… не понимаю… — шелест тихий, еле слышный, но картина для меня яснее ясного: старший лейтенант Цапо похитил Ники на улице, запихнул в рот капсулу, мадам Осад сочинённую, привёз в психушку. Здесь зелье эффект явило (эрекция зашкаливает, фаллос безумствует, у Ники не лицо, а козья морда Сатира — вполне тянет братик на буйнопомешанного). Эскулап в приёмном экспрессию зафиксировал (может, даже видеозапись есть?! Если так, дела наши архискверны: получается, подготовку к беспределу153 упыри — в белом? в погонах? в смокингах? — провели отличную), девица, якобы «подвергшаяся нападению насильника», протокол-показания (может, как-то иначе ложь, в «историю болезни» втиснутая, названа — не суть важно) подписала…
Крепки, получается, узы, и по закону, сколько ни сочиняй заяв в инстанции высокие, Ники из психушки нам, шепнул мне здравый, не вытащить.
Получается, вкалывать в Ники яд нейролептический эскулапы могут сколь угодно долго — до нужного заказчику результата («овощ»? «жмур»154? — увы, это уже людоедская эмпирика).
Тут в палату явилась делегация — «дредноут» с «катерком» — и стала зазывать на аудиенцию с «лечащим врачом».
Ладно, играем «второй тайм» (и этот на поле соперника) — на сей раз с мадам Мерлин-Ордянской.
***
Калечащая (в распахнутом белом, а под халатом расфуфыренная155 под раут в клубе ночном) против диктофона возражать не стала — знать, уверена в себе, стерва, — и, усевшись за столом в ординаторской, демонстративно вытянула из ящика и кинула перед собой «историю болезни» (Ники, кого ж ещё!) — начала, стал быть, партию:
— Ну, какие у вас вопросы? Только быстрее — рабочий день у меня закончился!
«Быстрые шахматы» меня устраивают, держи мой ход, нелюбезная калечащая! Включил диктофон и запел соловушкой:
— Уважаемая Ада Борисовна, согласно Статье 22 Конституции Российской Федерации, каждое лицо имеет право на свободу и личную неприкосновенность! И вдруг гражданина России хватают средь бела дня на улице, препровождают в психиатрическую больницу и начинают колоть сильнейшими нейролептиками! Я, конечно, не спец в делах ваших скорбных, но, на мой дилетантский взгляд (отличная закладка на будущее: если человек с улицы — пророк в своём Отечестве, то куда вы, так вас растак, к.м. н. Мерлин-Ордянская, смотрели!), ещё одна инъекция — и весьма вероятен летальный исход! Действа, уже учинённые над Николаем, можно оценить, извините за прямоту, как похищение человека, Статья 126 УК, а грядущее, замаскированное под якобы лечение, умышленное убийство, совершенное группой лиц по предварительному сговору, уже Статья 105. Или я не прав?
Я, конечно, прав, но интересно, что скажет эта стерва?
Стерва-к.м.н. не возмутилась «грязной клеветой», не метнула в меня — дабы «кровью смыть оскорбление» — бокал с недопитым чаем, а вальяжно улыбнулась и ответила, полагаю, бойкой домашней заготовкой:
— По закону принудительная терапия в медицинском психиатрическом учреждении — это необходимая мера, принятая или по решению суда, или при наличии веских причин. Это действие проводится в отношении страдающих серьёзными отклонениями в психическом здоровье людей, которые опасны для окружающих или совершили преступление. В истории болезни нашего пациента (ткнула ноготком острым-красным в картонку на столе) есть копии милицейского протокола, показаний жертвы насилия, заключение врача приёмного отделения. Наконец, есть сделанная им видеозапись. Взглянуть не желаете?
Я пожелал, Адка пожала плечами, извлекла из ящика стола видеокамеру; запись не на цифру, на плёнку, но всё равно интересно: откуда, когда и зачем появился в заведении сей недешёвый импорт? Версия, моя: персонально под Ники заказчик и предоставил.
Увидел я то, что и ожидал: Ники буйствует в приёмном, Цапо спускает с него джинсы, фаллос могуч и жаждет совокупления, «жертва насилия» визжит, закатывает глазки и прячется за спину эскулапа… Дешёвая театральщина, но для непосвящённых в таинства фальсификации — аргумент железобетонный. И никакими заявами в высокие московские и губернские инстанции эту гнусную фальшивку, признаю окончательно и с сожалением, не пробьёшь, да, не пробьёшь…
«Аргумент» видяшный меня огорчил, однако ж собрал остатки воли в кулачок и решил уточнить насчёт грядущей воскресной (или даже раньше?) инъекции. Если кольнут, организм Ники, может, и устоит, но, вероятнее всего, уснёт жур и не проснётся, а заказное убийство эскулапы спишут «на индивидуальную непереносимость препарата» конкретным пациентом. Для больницы инцидент неприятный, но заказчик, полагаю, щедр на гешефты, и временную неловкость Адка и Бабаевич переживут легко.
— Удовлетворены? — упредила меня Адка и торжествующе заухмылялась.
Врач-убийца или как? Полагаю, да, убийца. Вопрос: ради чего? Угрозы закулисы? Шантаж? Деньга немалая? Что ж она, тварь такая, душу бессмертную за сребреники продала?! Похоже, что так: продала, и факт мелкий — она, как и Цапо и девица, укатившая в Турцию — всего лишь рядовые исполнители, — Адке на Страшном суде156 не оправдание. Ну ладно, в гнев, в кару Господню убийца в белом не верит. А как насчёт секир-башка157 от прагматиков-подельников? Знаете вы, к.м. н. Мерлин-Ордянская, много, так что не исключено, уберёт вас сам заказчик — когда время придёт или обстоятельства прижмут. Тачка, вестимо, у тебя, Адка имеется (не на автобусе же рейсовом хищница к кормушке подкатывает?), и автокатастрофа на пути из психушки к семейному очагу в логику событий Н-ских впишется идеально.
Хороший, однако, вопрос: кто заказчик и за каким хреном этому кому-то понадобилось запечатывать Ники в психушку, мочить нейролептиком, делать несчастной Дину, а нас с Лерой подталкивать к статьям уголовным? Да, Дина версию о губере, его сынуле и их интересах фамильных сочинила складную и почти убедительную. Иных идей у меня пока нет, игра идёт вязкая, непонятная, у нас — второй темп, шансы на выигрыш — сомнительные. Выкинуть белый флаг или попытаться «в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними?»158 Слова красивые, а какие за ними-то планы А, Б и далее по алфавиту? Вот в чём вопрос, сограждане! Мы ж не на сцене, все в цветах и аплодисментах, мы в джунглях, так их и так!
— По словам Николая (напряглась Адка — какие-такие слова, почему не знаю?! Не должно быть никаких слов! Эх, не докололи!), на улице он ни на кого не нападал. Наоборот, агрессии подвергся журналист, законопослушный гражданин и добропорядочный семьянин! Затем в машине чин милицейский силой запихнул ему в рот некую капсулу. А дальше любопытно: реакция Николая на введённое в организм против его воли и желания химическое вещество идентична реакции ветерана! Да, да, того самого, о ком написал статью Николай. Может быть, читали? Если нет, полюбопытствуйте, — достал из кейса губернский рупор магната и хлоп поверх «истории болезни». Ох, прости меня, великий и могучий, за мой внутренний ненормативный монолог!
Адка читать не стала, отодвинула рупор в сторону, выразительно посмотрела на часы, хмыкнула и нагло заявила:
— Мы, врачи, оценивая психический статус пациента, оперируем бесспорными медицинским фактами, а это что? — поддела брезгливо ноготком слово печатное, явила гримаску, вынесла вердикт:
— Не факт, нет, не факт! Что же тогда, а? Предположение, домысел? Или злонамеренная клевета?!
— Медицинским фактом является тяжелейшее, предкоматозное состояние пациента, наступившее после серии инъекций, сделанных Николаю в вашей больнице! В истории болезни, кстати, факт предкоматоза отражён? — И вперил пристальный в глумливые Адкины.
Ухмыльнулась нагло стерва, плечами пышными пожала, дескать, что за бред вы тут несёте, чел залётный?! Но ни слова на диктофон!
Я не пророк, но мыслю, что в «истории» записи о предкоматозе Ники нет! Сие означает, что развязаны у мразей руки и творить они будут с братиком всё, что заказчик велит! Время, получается, плести на диктофоне паутину, попав в которую, Адка может быть — как знать? — и остережётся творить зло.
— Я вас понял, уважаемая Ад Борисовна: факт в «истории» не отражён! Интересно, с какой целью? Полагаю, с единственной: дать «зелёный» второй инъекции! А далее что, летальный исход?! Отсюда вопрос резонный: насколько целесообразна в такой сложной, в такой плохо предсказуемой ситуации эта инъекция, назначенная, если я не ошибаюсь, на воскресенье? Целесообразнее, поскольку Николай в настоящее время и так близок к коме, инъекцию отложить, подождать и разобраться, не исключено, с участием московской комиссии (никто, никто не приедет! В этом у меня, после приобщения к «фактам», ни малейшего сомнения!), что же всё-таки произошло в минувшую пятницу? Подождать, пока жертва так называемого насилия вернётся из Турции в Н., и задать ей, равно как и врачу приёмного отделения и старшему лейтенанту Цапо, вопросы о деталях инцидента, если надо, используя при этом полиграф159, — весь спич чётко, с расстановкой, в микрофон диктофона.
Адка облизнула губы (сообразила, стерва, что я начертал схему расследования, убийственную для заказчика и исполнителей, а значит, и для неё, мерзавки!), глазки калечащей растерянно забегали, но через минуту ответ всё же сочинила и туда же, в микрофон:
— Лечение Николая идёт по протоколу, рекомендованному Всемирной организацией здравоохранения, по западным стандартам, апробированным коллегами в ведущих клиниках США и Европы. Препарат, о котором вы говорите, Россия закупает в Америке за валюту. Препарат дорогой, эффективный, родственники Николая это должны ценить, а не кляузы в инстанции строчить! Равно как и своевременно поставленный диагноз и назначенное лечение для Николая благо: только так можно не допустить перехода болезни в хроническую форму, уберечь вашего родственника (А вот это, Адка, прокол! Я тебе о связях семейных не шептал! Ещё один, стал быть, аргумент «за» комплот!) от инвалидности, вы понимаете?!
Отбрехалась Адка неплохо, совсем неплохо: московские чинуши перед Западом млеют, «Господи, благослови Америку!»160 — аргумент убойный, а наши русские протестные писки — да кто их слушает?! Но я ещё побарахтаюсь.
— Ад Борисовна (об уважаемой забыть и растереть!), лоботомию тоже придумал прогрессивный Запад. Но вы же не будете утверждать, что это детище западной цивилизации заслуживает восторга и поклонения?
— Здесь я с вами согласна: грубое и варварское вмешательство в головной мозг человека на Западе объявили панацеей от всех психических заболеваний! — легко, с печалью мировой на фейсе, парировала Мерлин-Ордянская мой выпад. — Сто тысяч человек сделали калеками! Потрошили белое вещество лобных долей — подумать страшно! — даже ножами для колки льда! «Отцу» лоботомии — португальцу Эгашу Моницу в 1949 году Нобелевскую премию по медицине дали! Позднее, правда, в Нобелевском комитете осознали, что натворили, но факты — вещь упрямая! Нобелевка за лоботомию — самая постыдная в истории науки! — ловко увернулась от аргумента разящего калечащая (признаю, снимаю шляпу) — и забрала себе собранные мной скромные очки. Верни хотя бы одно, продажная!
— И тем не менее именно этому Западу вы предлагаете кланяться, этот Запад предлагаете благодарить, этот Запад, использующий психиатрию как метод и средство достижения политических, а то и криминальных целей, для вас маяк и светоч?! Я вас правильно понял?
Слова мои — не намёк, а прямое, на диктофон записанное, обвинение к. м. с. Мерлин-Ордянской и компашки Н-ской в делах преступных, Адка, не ожидавшая от меня наглости великой, нахмурилась-озадачилась, темп терять нельзя, я и ударил фактом историческим:
— Своего лауреата Нобелевской премии по литературе норвеги осенью 1945-го сунули в психиатрическую лечебницу с одной целью — смыть с национального гения пятно пособника нацистов! Невменяем, дескать, поклонник Гитлера и нацизма великий писатель Норвегии, какой с него спрос! И действо сие называется «психиатрия на службе политики»! Могу привести немало примеров из того же синонимического ряда, прикрытых авторитетом Запада, но опускаю их исключительно из экономии времени!
Адка пожевала губами (видно, домашние заготовки иссякли), пихнула «историю» в ящик стола, раздумчиво изрекла:
— Не я за океаном призывала Всевышнего благословить Америку! Так что все претензии — туда! — и ткнула указательным в потолок.
Чистое туше (находчивая-изворотливая стерва, признаю), но я успел дерзнуть на последний писк:
— Кстати, Ад Борисовна, если Николаю делаются инъекции, для них должен быть мотив — сиречь диагноз, пусть и предварительный. Вы могли бы его назвать?
— Диагноз — это врачебная тайна! — сурово, играя гиппократову добродетель, отрезала калечащая, задумалась, прищурила глаз и буркнула:
— Но вам, как родственнику пациента, так уж и быть, скажу: шизофрения! — И вдогонку, «петитом161»: — Вялотекущая.
Ну а следом, выдержав паузу, пододвинула к себе диктофон и выдала бронзу литую:
— Вы, конечно, можете утверждать, что ранее у Николая каких-либо отклонений психических не наблюдалось! Проблема в том, что вялотекущая шизофрения развивается медленно, всю жизнь, симптомы заболевания у пациентов выражены неявно, но по каким-либо причинам могут проявиться резко, неожиданно. Например, немотивированной агрессией. Так, как это и произошло с Николаем! Но, разумеется, увидеть в агрессии не криминал, а симптоматику болезни может только опытный, знающий, думающий специалист! Лейтенант, кстати, заслуживает отдельной благодарности за то, что привёз Николая к нам, а не в милицию, и мы оперативно начали лечение! — ловко вывела Цапо-подельника из-под удара Мерлин-Ордянская, ну и себя записала в благодетели и асы от психиатрии. Осталось только орден «За заслуги перед Отечеством» на грудь, диплом в рамочке на стену и цифирь энную на счёт личный.