Королевский гамбит

Враг не должен унти…

«И везет же человеку, черт возьми! – горько размышлял Николай. – Не опомнился еще от первой истории, уже – вторая». Обоюдоострый кинжал с тяжелой костяной рукояткой из лосиного рога, на которой старательно было выжжено каленой иглой «Н. А. Полянский», на сей раз обратился против хозяина.

Непричастный к загадочному убийству, Николай был взят следователем на заметку. Все складывалось против него. Во время происшествия бродил он по лесу? Бродил. Ходил к майору Соколову, чтобы высказать свои и федотовские подозрения? Ходил. Изливал перед товарищами неприязнь к лейтенанту? Изливал. Говорил, что Киреев зря взъелся на него и теперь попусту травит? Говорил. И в довершение всего мастерский удар, нанесенный кинжалом, показывал, что находилось оружие в руках опытного человека, в совершенстве изучившего приемы безмолвного боя. А кому, как не разведчику, они известны?

Все считали, что Полянскому приходится туго, друзья пытались, как могли, утешать его, подбадривать, но Николай стал избегать с ними встреч. Демьяну он, конечно, сказал бы все, что было на душе, но ведь его нет рядом!

Из штаба армии прибыл второй следователь военной прокуратуры. Было арестовано несколько человек, близко стоявших к лейтенанту. Полянского не раз следователи вызывали для разговора. О чем беседовали с ним, Николай не говорил даже Мигунову, хотя тот проявлял к этому живейший интерес.

Николай старался стойко пережить все напасти, однако за эти дни он сильно изменился. На подбородке щеткой топорщилась колючая русая щетина. Щеки ввалились. Под глазами, воспаленными от бессонницы и горящими лихорадочным нездоровым блеском, легла синева.

Каждое утро, застегнув потуже широкий ремень и куском суконки смахнув пыль с кирзовых сапог, он отправлялся к Соколову или к следователям в сопровождении солдата: после убийства лейтенанта Николай, как подозреваемый, был под наблюдением.

В этот день с утра его вызвал майор.

Солнце уже успело накалить землю, и она дышала жаром. Обессиленно повисли ветви деревьев. Воробьи воровато сновали у колодца, подбираясь к пустой колоде, из которой обычно ездовые поили лошадей. Даже колодезный журавель, мерно раскачиваемый горячим степным ветром, поскрипывал со слезой в голосе: «Пи-пить… пиии-ить!»

Полянский, ожидая, когда освободится майор, укрылся в тень и, обмахивая потное лицо пучком полыни, источающей горький аромат, прислушивался к отдаленной артиллерийской канонаде, что доносилась с левого фланга. «Соседи, должно быть, в наступление перешли», – привычно подумал он.

– Жив-здоров, землячок? – вдруг раздалось за спиной. – Вот встреча!

Перед Николаем, улыбчиво щуря от солнца светло-серые глаза, стоял низкорослый бородатый пехотинец в выцветшей гимнастерке. Белые полосы, охватывающие темные пятна пота на спине и под мышками, указывали на то, что солдату где-то пришлось крепко потрудиться.

– Коробов?

– Он. В штаб дивизии наведывался, – хитроватое лицо бородача приняло такое выражение, словно посещение штадива было для Коробова самым обычным времяпрепровождением.

– Не секрет?

– А чего мне от тебя таиться? Перебежчика оперативной важности привел. На том участке, где и вы, реку он перемахнул. В обнимку с бревном плыл и на меня угадал. Везет мне, землячок, в таких делах! Как заварушка, так и знай, – дежурит Коробов. Хорошо бы моего-то пленного к той агитмашине приспособить. По дороге понарассказывал мне он пропасть разных интересностей! Да что мы стоим-то? Пойдем, сядем на бревне, вон туда, к сараю! Задымим? – солдат деловито прикрыл листьями лопухов капли смолы, проступившей на свежеотесанных бревнах, устроился поудобней, достал вышитый кисет, из него стопку нарезанной газеты и принялся скручивать «козью ножку». – А у тебя каковы дела-то? Двигаются?

– За три дня семь бед, и все на одного, – Николай сокрушенно покачал головой.

– Бывает, – согласился Коробов, слюня бумагу. – Но ты, земляк, не горюй шибко-то. Перед тем, как через передний край к фашистам в тыл перемахнуть, пока саперы на нейтралке колючку резали, дружок твой, Демьян, историю мне презанимательную рассказывал… Ты чего поугрюмел? Случилось что?

– Погиб Демьян, – глухим от напряжения голосом проговорил Николай, опуская голову. – Не вернулся из разведки.

– Не вернулся? – Коробов поерзал на месте. По лицу солдата было видно, что решился он тут же исправить допущенный промах. – Не вернулся – это еще не погиб. Да у тебя, землячок, такой друг, которого даже сварливой тещей не прошибешь. Сквозь шар земной пройдет. Не погибнет он, вернется. Коли нет Демьяна, я эту историю для тебя повторю, а Демьян прибудет, подтвердит. Правильная историйка, в самый раз под сей момент подходящая. В деревне одной, слышь, мужичок проживал. Емельяном его кликали. Так тот прямо извелся от напастей, – Коробов прикурил, выпустил клуб дыма, хитро сощурился и удовлетворенно причмокнул губами. – В каждом деле, земляк, заметь, цепочка из однородных фактов имеется. Будь дело горестным или радостным, все одно. Ранили тебя, к примеру, и на второй раз ранят, а не убьют. Уж это – точно! На себе, землячок, испытано. Судьба не судьба, а этакое стечение обстоятельств, коли говорить по-ученому. Но все это, конешно, байки. Жизнь у каждого своя, и мотает всех она по-разному. Значит, жил в одной деревне Емеля. Работящий мужик, но с придурью. Из ста у него, может, одного или двух не хватало: заполошный больно. Жена Емельянова – не кровь с молоком, а борщ со сметаной: и вкусная, и кислая. Норовок у нее на вооружении имелся. Своенравья такого никто из порядочных мужиков, землячок, отродясь не видывал. У нас бабы завсегда на месте. Так вот, Емельяниха-то, выгадав ласковую минуту, и говорит супругу: «Поставь под черемухой в палисаднике столик и лавочку».

Попробуй, отнекайся, коли жена просит. По правде сказать, Емеля еще кое-чего побаивался. Баба у него была – не приведи господь щуплому человеку.

Спозаранку достал Емеля рубанок, выбрал в сарае доску поширше, и за работу. Только стругать начал, сломал инструмент. «Тьфу ты, грех какой!» Насилу другой рубанок у соседа выпросил. Привел доску в божеский вид, наловчился сиденье приколачивать. Наставил гвоздь, размахнулся – тяп! По пальцу, будь она неладна! С грехом пополам воздвиг и стол, и скамейку. «Получай, благоверная! Хоть насквозь просиживай!»

Та, как это бывает, на городской манер, чмок мужика в одну щеку, в другую. «Самовар поставлю на радостях, – говорит, – а ты, Емелюшка, возьми дымарек да на пасеку прогуляйся за медом, к чаю-то».

Плюнул мужик с досады, взял дымарь – и на пасеку. Упрел, пока до нее добрался. Дымарь разжигать надо. Хватился спичек, – вот те раз! – дома оставил. Прикинул: «Не обратно же топать. Обойдусь без механизации!» Подошел к улью, крышку с него набекрень, а оттуда как хлынут пчелы, будто лава из вулканного кратера. Замахал мужик руками, и через это вовсе насекомых из себя вывел. Они его и обработали. Еле домой приплелся. Емельяниха ему навстречу:

– Муженек, покамест самоварчик доходит, посидим на лавочке, тенек…

– Сама теньком наслаждайся, – взревел на бабу Емеля. – Мне теперь, как мерину, недели полторы спать на ногах придется. Ишь, насекомые расписали. Страх!

Жена, конечно, сочувствие поимела:

– Не печалься – это полезно. На прошлой пятнице по радио передавали врачову беседу. Сказывают, пчелиными-то укусами разные болезни лечат… Не можешь сидеть, иди за самоваром доглядывай.

Вошел мужик в избу, взялся за старый сапог, самовар продуть, а с улицы истошные крики. Выскочил за ворота, смотрит, а в палисаднике у столика, распластавшись на земле, супруга такими словами его костерит, что и вспоминать стыдно. Скамья-то напополам в самой середине переломилась. Глянул Емеля и понял: доска-то на ульи заготовлена была, с пазом.

Коробов бросил самокрутку в траву, наступил на огонек сапогом.

– Видишь, как мужика напасти замучили? – заключил он. – В один день.

Николай улыбнулся:

– Не мог Демьян жить без веселых шуток-прибауток. Весь он в них. Так ты меня, землячок, под Емельяна, что ли, рядишь?

– Выходит.

Полянский взглянул на часы и поднялся.

– Пока развей скуку с моим «адъютантом», – он указал на сопровождающего солдата, – а я к начальству заглянуть должен.

– Ишь ты. И адъютанта заимел?

– Рад бы… Да вот придали. В общем, подождешь?

– Время терпит.

Ординарец, как только старший сержант показался в дверях кухоньки, загородил ему дорогу и сделал страшное лицо.

– К майору и не думай пробраться. Полковник какой-то из штарма прибыл. Третий час беседу ведут. Шесть котелков чаю выпили. А накурили… В комнате завеса дымовая. Ты пережди малость. Освободится, тогда позову.

– Быстро управился, – встретил Николая Коробов. – Разговаривать, поди, не захотел?

– Занят пока.

– Сурьезная причина. Не с моим ли перебежчиком беседует? Будешь? – солдат опять протянул Николаю кисет.

– С детства не приучен. Не курю. А ты частишь. Не вредно ли?

– Кому как. Для меня махорка – и еда, и тепло, и собеседник, лучше не придумаешь… Значит, и не нюхаешь зелья. Не из староверов случаем?

– Нет.

– А я еще в гражданскую к нему приохотился. Так на чем мы остановку сделали? На перебежчике? Он по-нашему бо-о-ойко балакает. Сказывает, что с шестнадцатого года из плену наш язык в Германию привез. Всю дорогу немец-то теперешнюю ихнюю жизнь расписывал. Не сладкая. Фюрера поносил, будто пьяный кучер норовистую клячу. «До точки, – говорит, – довели они, паскудники, фатерланд…» Рассказывал еще про Геринга. Жиру, говорит, в нем фунтов триста… Когда на фронт Восточный… как их там… тотальников, что ли, выпроваживали, он перед ними будто выступил и успокоил, что, слышь, неважно, где немецкий солдат будет убит, важно, чтобы долг он выполнил. Мягко боров стелет. Вояки-то речей сладких не принимают. Нет у них в жизни курса твердого. А без твердости в жизни завсегда хреновина получается.

При такой, как у теперешних герингов, ситуации и с мякиной в голове сообразить можно, к чему дело-то клонится. Лупят их и под Ленинградом, и у нас под Курском… Солдаты-то, хошь не хошь, мараковать начинают. Фюрер, слышь, все на зиму кивал. Что-де морозы, что-де великогерманцы в тепле воевать привыкли. Солнышко пригреет – организуем блицкриковскую победу. Конешно, один крик и получился. На Волге-матушке, а потом по всему фронту – с севера до южных мест – дали им такого чесу, до сих пор бока ноют.

– Понимать, говоришь, немцы стали? Раскусили?

– Гитлера-то? Уясняют. Меж собой солдаты-то говорят: «Кто пойдет за фюрером, тот не только ничего не выиграет, но и потеряет то, что у него есть».

– Башковитый перебежчик, – нетерпеливо посматривая на крыльцо, заметил Николай. – Он многое разъяснить может. Прав ты. Хорошо бы к микрофону его поставить.

– Это уж точно, – согласился Коробов и, придвинувшись поближе к Николаю, зашептал доверительно. – Слышь, землячок, знают фашисты про наступление, которое мы вроде задумали вскорости на Ключи предпринять. И откуда они такие точности добывают? Мы еще и пальцем не повели, а они уже контрудар готовят…

Жаркий шепот бородача словно подхлестнул Николая. Перед глазами отчетливо возникли последние строки письма Демьяна. «Верить ли?» Захваченный внезапно пришедшим на ум открытием, он вскочил и сказал:

– Извини, землячок, тороплюсь!

Ординарец Соколова опять было попытался преградить ему путь, но от легкого толчка отлетел к стене, поднялся, потер ладонью ушибленное плечо, отряхнул с гимнастерки следы известки и сказал зло:

– Сатана!

Но «сатана» уже скрылся за дверью.

В комнате с побеленным потолком и чистым земляным полом было прохладно и совсем не накурено. За столом у окна сидел пожилой полковник. Он оторвался от бумаг и, сердито нахмурясь, взглянул из-под крылатых седых бровей на сержанта. Николай вскинул руку к пилотке и замер в нерешительности.

– Почему без стука? Что же вы молчите? Уж если самовольно пожаловали, докладывайте, по какому делу. И после всего прочего, если сами не можете держать в руках бритвы, рекомендую обратиться к дивизионному парикмахеру, а не ходить с такой щетиной.

– Павел Федорович, – вмешался Соколов. – Я ему посоветовал не бриться по тактическим соображениям. Дело Киреева…

– Говорите, сержант.

– Есть, товарищ полковник! – окая, проговорил Николай. – Можно обратиться к товарищу майору?

– Пожалуйста.

– Товарищ майор, я о лейтенанте Кирееве! Хочу высказать некоторые, по-моему, важные соображения, – и он обстоятельно изложил свои предположения о тех действиях, которые мог совершать бывший командир взвода под видом разведки. – И Демьян Федотов, уходя в последний поиск, об этом писал… А вот за что и кто убил лейтенанта Киреева? Кинжал мой, это известно. Но я его в гитлеровце оставил, когда от погони отбивался!

Полковник, который тоже внимательно слушал Полянского, улыбнулся, поднялся со стула и приблизился вплотную к разведчику.

– Глаз точный и наблюдательный. А вот выводы… С ними, старший сержант, надо повременить, – он посмотрел на Соколова. – Работник будет подходящий, майор, я согласен. Только дисциплинка, дисциплинка… Горячку пороть не следует. Вам неясно, кто убил Киреева? Как раз мы об этом и говорили перед вашим приходом. Что ж, теперь, пожалуй, и вас в это посвятить можно. Садитесь, старший сержант, будем думать вместе. Повторяю, ваши подозрения преждевременны. В дивизии орудует или орудовал враг, имеющий доступ к секретным документам. Но кто он? Вот этого-то мы сказать пока не можем. К великому сожалению, не можем. Предположим на миг, что это был Киреев. Тогда кто и за что убрал его с пути? Значит, кроме Киреева, есть еще кто-то. И он, этот кто-то, разгуливает сейчас на свободе. Задача трудная, со многими неизвестными. Сплошные иксы, игреки и зеты. Что же касается перебежчика, то нам уже все о нем известно. Капитан Мигунов прислал подробный протокол допроса. Помните, старший сержант, любая разведка не терпит горячности. Тем более такая разведка, как наша. Привыкайте к сдержанности, – полковник вскинул на Николая испытующий взгляд. – Перебежчик упомянул дважды о записи какой-то шахматной партии, доставленной в Ключи несколько дней тому назад.

В дверь решительно постучали, и почти сразу же через порог, чуть пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, шагнул адъютант командира дивизии.

– Генерал приглашает полковника Силина. И вас, товарищ майор, тоже.

Собрав бумаги, офицеры тотчас отправились к командиру дивизии.

Николай – майор попросил его никуда не отлучаться – вышел на крыльцо. На бревнах, у сарая, сидел в одиночестве его «адъютант»: Коробов не дождался.

На улице, за забором, слышался плеск воды и довольное покрякивание, прерываемое добродушной перебранкой:

– Куда льешь, идол?

– На спину.

– Не на спину, а в штаны. Держи бадью повыше.

– А ты не покрикивай, штаны высохнут.

– Так сапоги ж на мне! Лей по-людски!

По голосам Николай узнал Рыбакова и Нишкомаева. Раздетые до пояса, они с наслаждением принимали у колодца холодный душ. Худощавый невысокий Вакула, с трудом приподняв до плеч тяжелую деревянную, окованную обручами, трехведерную бадью, щедро поливал пунцовую спину Виктора Рыбакова. Прозрачная и даже на вид ледяная вода тугой струей падала тому на спину, рассеивала радужные брызги, стремительно скатывалась к голове и, омывая крепкую шею, стекала в траву.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.