Королевский гамбит
Нишкомаев читал выразительно, и все притихли, слушая его. Когда он кончил, Семухин после глубокого молчания заметил:
– Ладные стихи… Лихо было в сорок первом. А поэзия – душевная.
– Слухайтэ, що дали було, – опять заговорил старшина Луценко. – Сыдымо мы, а в цэй час биля самого блиндажа як рванэ! Скло з виконця вылэ-тило, двэри зирвало, а з накатив зэмля посыпалась на головы. Мы выскочилы – та в траншэи. А там…
…Снаряды, со свистом пронизывая глубокую и по-настоящему праздничную синеву майского неба, рвали горящую ковыльную степь. Но вот канонада смолкла, и появились фашистские штурмовики. Тени от них, мечущиеся по земле, были похожи на уродливые кресты. Штурмовики, «обработав» передний край, скрылись. Из отлогой балки тотчас же выползли вражеские танки. На полном газу двинулись они к нашим траншеям, стреляя с ходу.
Солдаты генерала Бурова дрались отчаянно. Они трижды поднимались в атаку и каждый раз откатывались назад. Комдив был вынужден бросить в бой последние резервы. Даже дивизионная разведка, которую он берег, была на переднем крае.
Атака за атакой следовали беспрестанно. Немцы наседали со всех сторон. Тяжелый танк и два бронетранспортера с автоматчиками прорвались к артиллерийскому НП первого дивизиона. Луценко с разведчиками, вычислители и корректировщики встретили врага огнем. Командир дивизиона майор Сарычев противотанковыми гранатами подбил «тигра» и поджег его. С бронетранспортерами расправились разведчики, раздобывшие где-то пэтээровское ружье. Но в конце концов фашистам удалось окружить овраг. Бой разгорался. Теперь он грохотал по фронту дивизии. Обороняющиеся делали все, чтобы вырваться из кольца. Во время одной из очередных атак противника погиб майор Сарычев. С гранатой в руке он выскочил на самую кромку оврага, но автоматная пуля угодила ему в сердце. Майор сорвался с обрыва, покатился по глинистому склону как раз к тому месту, где лежал Енисей. Граната в руке Сарычева разорвалась, смешав их кровь воедино…
Проигранный бой привлек к себе внимание весьма странными обстоятельствами: и бомбовый удар, штурм, и первый залп артиллерии фашистов накрыли наиболее важные узлы обороны дивизии Бурова, вывели из строя почти половину орудий, минометов и пулеметов.
Карта обер-лейтенанта Руттера подтверждала предположения командования: противник располагал точной схемой обороны дивизии. Но как он сумел заполучить секретные сведения?
Над этим и размышляли сейчас генерал Буров, полковник Локтионов и майор Соколов.
Генерал стоял у карты, развешанной во всю стену, и, оперируя схемами отдельных участков обороны, зачитывая короткие сообщения командиров полков и батальонов, подробно анализировал ход боя под станцией Ключи. Соколов слушал внимательно и время от времени делал короткие заметки в записной книжке, пристроив ее на колене.
– К оперативным документам, – заключил Буров, – доступ имеет узкий круг проверенных работников. Народ, я считаю, надежный. При самом придирчивом подходе к этим людям я не могу заподозрить ни одного из них.
– Да, но… – полковник Локтионов, волнуясь, достал платок и вытер потный лоб. – Но, – повторил он, – на карте Руттера нанесены данные, неизвестные ни штабу армии, ни штабу корпуса. На ней помечены даже предполагавшиеся перемещения частей и подразделений до роты включительно.
– Прямых улик у нас нет!
– Карта обер-лейтенанта, – вмешался Соколов, – подтверждает имеющиеся у нас данные о том, что фашистский разведчик находится на вашем участке.
– Тогда создается чрезвычайно сложная обстановка, – сказал генерал, хмурясь. – Если враг действует в нашей дивизии, значит, мы скованы по рукам и ногам. Мы не сможем провести ни одного боя с уверенностью, что его план противнику неизвестен. Так?
– Именно! – полковник Локтионов выразительно посмотрел на Соколова. – Я думаю, следует договориться со штабом армии об отмене намеченного наступления или хотя бы получить отсрочку. Гитлеровцы, возможно, уже извещены о наших замыслах. Исход операции…
– Нет! Я просто не узнаю тебя, Сергей Петрович! «Отменить!» Отменять наступления не будем! Ключи должны быть в наших руках – таков приказ командования! – генерал опять беспокойно заходил по горнице. Под грузными шагами тонко поскрипывали половицы. Это раздражало генерала. Он морщился, но, нервничая, продолжал ходить, стараясь не ступать на скрипучие половицы. – Маленькая станция Ключи имеет для фронта слишком большое значение, Сергей Петрович! Мы должны внести некоторые коррективы в план, изменить время наступления. И вперед, вперед, вперед!.. А вы, майор, беритесь за дело, освободите нас от оборотня. Мы просим вас распутать этот клубок, и как можно скорей. Со своей стороны окажем любую, повторяю, лю-бу-ю поддержку!
– С этой целью я и прибыл к вам, товарищ генерал, – Соколов поднялся из-за стола. – На днях в дивизию приедет еще и полковник Силин. Он тоже идет по следу, как вы выразились, оборотня. Я думаю, что с задачей мы справимся.
Соколов стал перебирать рассыпанные по столу документы Отто Руттера, отложил карту, записную книжку, несколько писем в сторону и обратился к Локтионову:
– Вас, товарищ полковник, я прошу еще раз и повнимательнее проверить людей, связанных с особо секретной документацией: лишняя предосторожность в таких делах полезна.
– Хорошо, – буркнул, не глядя на майора, Локтионов. – Я это сделаю, но в полезности сомневаюсь.
– Надо с чего-то начинать, – мягко заметил Соколов. – И еще просьба. Можно побеседовать с разведчиком, захватившим эти бумаги? С ним я хотел бы встретиться наедине, чтобы не вызывать лишних разговоров.
– Полянский будет у меня в двадцать два часа, – ответил Буров. – Жду и вас к этому времени.
От комдива Соколов зашел в оперативное отделение. Капитан Сальский, помощник начальника отделения, встретил майора коротким рапортом. Пока Сальский рапортовал, Соколов разглядывал его. Высокий, стройный помощник понравился ему: было в нем что-то располагающее к себе.
– Сегодня я не стану отвлекать вас от работы, – сказал майор. – Подробно с делами ознакомлюсь завтра. Сейчас думаю прогуляться, осмотреть село…
– Никаких достопримечательностей! – заметил Сальский. – Километрах в полутора есть живописный овраг и… пожалуй, и все!
– Вот видите! – Соколов шагнул к порогу и толкнул дверь. – Овраг – это уже достопримечательность.
По тихим улочкам села он вышел за околицу в расположение разведроты. Майор не собирался навещать разведчиков, но, попав к ним, решил остаться. В риге было шумно: Демьян по просьбе слушателей рассказывал о встрече Полянского с обер-лейтенантом. Соколов незаметно пробрался поближе к импровизированной эстраде, на которой восседал рассказчик, и примостился среди солдат.
– Идет, братцы, этот самый обер, посвистывает, – Демьян придал своему лицу подобающее выражение и сложил губы трубочкой, – посвистывает и тросточкой поигрывает, туда-сюда, туда-сюда ее покидывает. Тросточка у обера была не то чтобы очень. Вроде той, какие у нас в Крыму на курортах до войны продавали. Узоры по дереву разные, цветочки, бутончики, ягодки и так далее… Николай звероподобно в лопухах за плетнем затаился и ни гу-гу… фашист зырк глазами в одну из щелок в плетне. Блестит что-то. Решил рукой это что-то потрогать. Только пятерню протянул, а из лопухов… Кто бы вы думали? Наш Николай! Поднялся во весь свой рост и говорит оберу: «Стой, миляга! Труса не празднуй! Худа не сделаю, если молчать будешь!» Тот так и присел от избытка чувств. Правой рукой кобуру царапает, а левой мелкие крестики на лоб кидает: «Майн готт. Мы-де не знакомы. Я-де вас впервые вижу!» Ну, чтобы рассеять заблуждения, Коля выскочил из укрытия, описал кулаком перед носом у обера три полные окружности. «Молчи, говорит, и не вздумай богу душу отдавать. Сколько я на тебя сил ухлопал, жизненных калорий затратил! Совесть иметь надо!» Тот, конечно, в амбицию: «Не к лицу мне – офицеру фюрера…» Вы понимаете, что Коле в тот момент было не до прений. Дискуссию он разводить не стал, а размахнулся и стукнул его, так себе стукнул – легонько…
– А обер? – спросил кто-то, явно захваченный рассказом.
– Э-э-э, да что обер! – Демьян сплюнул под ноги. – Он всех рефлексов от страха лишился. И не мудрено: такая махина перед ним словно из-под земли выросла. И кулаки к тому же… Кулаки-то у Коли – крупней и увесистей кузнечных кувалд… В общем, случилось то, что должно было случиться. Ну, а потом фашисты нашего помкомвзвода по неопытности, словно рядового зайца, решили собаками выследить. Обиделся Коля на это – страх как! Чего улыбаетесь? Вы бы на это не обиделись, да? Обиделись бы! Николай тоже рассердился. «Ах, так! Ладно же». И с великой злости стал он такие фортели выкидывать, что фашисты с ног посбивались. Рыщут и по камышам, и по протокам, и по орешнику, а следа взять не могут. К небольшой группе автоматчиков Коля сам на смотр вышел. Те были так очарованы его бравым видом, что на месте остались. Правда, самый беспокойный из покойных хотел было сделать в Колиной голове небольшое отверстие, но… забайкальская косточка, братцы, – броня: не пробивает ее пистолетная пуля, плющится. В общем, притопал старший сержант к нам в глухую балку здоровехонек и говорит: «Нет ли, ребята, чего-нибудь перекусить? Умаялся я!»
– Я не просил есть! – возразил Николай. – А устать устал здорово!
– Устал? Так я ж и говорю, что устал! – подхватил Демьян. – У меня истина всегда на первом месте!
– Чего же ты тогда насчет еды треплешься?
– Это, Коля, литературный ход…
Разведчики пересмеивались.
«Прием» был закончен. Кое-кто уже поднялся и стал пробираться к выходу. Виктор Рыбаков взял в руки баян и, пробежав пальцами по ладам, заиграл «Коптилку». Очарованные мелодией, разведчики притихли. Демьян, тряхнув чубатой головой, предложил, обращаясь ко всем:
– Споем!
Он взмахнул рукой, и разведчики, вторя баяну, запели:
Коптилка, коптилка! Чего ты мигаешь?И так в блиндаже полумрак и тоска.Пойми ты, коптилка, что мы ожидаемИз дальнего, вражьего тыла дружка.Песня навевала воспоминания о былых вылазках за передний край, о друзьях-товарищах, которые когда-то в таком же, как этот, кругу любили послушать и спеть добрую песню.
За общим столом его место пустует,Девичье письмо без ответа лежит:Наверно, любовь его ждет и тоскует,О счастье мечтает и верность сулит.Соколов, послушав грустную песню, незаметно покинул ригу. Несколько дней назад здесь, под Ключами, погиб его старый друг – командир артиллерийского дивизиона майор Сарычев! «Колька Сарычев! Губастый, обидчивый Колька! Фантазер-математик! Признаюсь тебе, я не верил, что из кандидата наук получится геройский пушкарь-бомбардир…» Майор достал папиросу, долго разыскивал по карманам затерявшиеся спички и, прикурив, сел на невысокий бугор с выгоревшей на солнце колючей травой. «Колька! Колька! За общим столом победы твое место будет пустовать… Но прибор твой будет всю жизнь стоять рядом с моим и в праздники, и в будни. В этом клянусь тебе, Николай, твердо!»
С шахматной доской под мышкой, легким подпрыгивающим шагом к домику – штаб-квартире Мигунова – приближался капитан Сальский. Крутой, не тронутый загаром лоб, тонкий с горбинкой нос, темные выразительные глаза. «Помощник у меня симпатичен, – опять подумал Соколов, – и, очевидно, толковый…»
Сальский привычно перескочил палисадник, раздвинул на подоконнике горшки с цветами, просунул голову в хату и крикнул:
– Живы ли в этом тереме хозяева? Откликнись, Киреев! Жажду с тобой партейку сгонять, пока спешной работы нет! Кроме всего прочего, интересуюсь похождениями чудо-богатырей во вражеском тылу. Расскажешь?
– Хозе Рауль Капабланка! – приветствовал гостя Мигунов. – Заходи, попотчуем!
– Могу, только в принудительном порядке! – отшутился Сальский. – На посиделки вечером приглашают, а в полдень только разведчики да, пожалуй, еще шоферы пьют. Жарища, что в Сахаре.
– Ты все по «шахам» и «матам»?
– Умственная физкультура. Для военных – обязательный предмет. Благодарить меня должен за то, что у твоих разведчиков интеллект развиваю. Как смотришь на мое предложение, Киреев?
– Горю желанием!
– Тогда выходи. Вот здесь, на травке в тени, и подеремся.
Шахматисты, разостлав под кустами смородины плащ-палатку, разлеглись с удовольствием, расставили фигуры. Сальский вытащил из планшета два листа бумаги, остро заточенные карандаши.
– Проведем игру по всем правилам. Твердо решил подготовить из тебя шахматиста-разрядника. Шахматная игра для офицера – это и стратегия, и тактика одновременно. Так что, Киреев, бери бумагу, карандаш и учись вести запись. А, В, С, Д, Е… Надеюсь, тебе латинский знаком?
К шахматистам подсел Мигунов, раскурил трубку и стал следить за игрой, вставляя иногда замечания.
– Берегись, лейтенант! – предупредил Сальский, выдвигая вперед ферзя. – Гроссмейстер готовит мат!
– Готовить – это еще не поставить! – парировал Киреев. – Вы решили вывести ферзя на С6? Превосходно! А мы ответим контрнаступлением по левому флангу. Как тогда? Ого! Обе ладьи сосредоточиваются в квадратах В5, С6… Неплохо задумано!
– Головы! – восхищался Мигунов, аппетитно попыхивая трубкой. – Надо выкроить время, обучиться этой премудрости. Возьмешь, Киреев, в ученики?
– С превеликим удовольствием! – не отрываясь от доски, проговорил Киреев. – Своего командира берусь обучить ускоренными темпами в порядке закамуфлированного подхалимажа…
– Брось ты это.
К палисаднику подошел Соколов. Остановился, удобно облокотившись на крашеный штакетник.
– Товарищ майор! Проходите сюда! – пригласил Сальский. – Поболеете вместе с капитаном Мигуновым.
– Поболеть я не прочь! А спервоначала познакомиться надо.
– Болельщик, как я вам уже говорил, – командир дивизионных разведчиков капитан Мигунов, – сказал Сальский. – А мой противник – разведчик. Лейтенант Киреев. Предводитель той самой легендарной группы чудо-богатырей, которая сегодня из вражьего тыла вернулась.
Соколов протянул Кирееву руку. Лейтенант крепко пожал ее и сказал:
– Жаль Стрельченко. Он был боевым командиром и дельным начальником. Надеемся, товарищ майор, что вы продолжите славные традиции подполковника. Мы, разведчики, были у Стрельченко не последними людьми…
– Киреев, ты неисправим! – бросил Мигунов. – Товарищ майор всего день в дивизии…
– Я от чистого сердца! И, коли говорить по совести, начальник оперативного отделения имеет ко мне лишь косвенное отношение…
Игра обострилась. Делая какой-то замысловатый ход, Сальский спросил совета у Соколова. Тот взглянул на расположение фигур и пожал плечами:
– Разбираюсь я в этих вещах, капитан, прямо-таки неважно. Единственный шахматный термин, прочно застрявший у меня в голове, – ход Е2-Е4. Прочитал как-то в «Двенадцати стульях» про известного всем Остапа Бендера…
– Великого комбинатора, – дополнил Мигунов. – А жаль, товарищ майор, что мы не на уровне оказались. Сейчас бы в две доски!
Киреев старательно записывал каждый ход. Сальский играл уверенно и смело. Атаку пешек сопровождал остроумными шутками, а выводя на линию атаки ладью или еще какую-нибудь фигуру, замечал:
– Этот ход, Киреев, будет иметь особые последствия. Он должен выглядеть в записи отлично от других. Отметь его восклицательным знаком, нет, пожалуй, поставь два восклицательных!
– Разве это сильнейший ход? Не лучше ли вместо восклицательных поставить вопросительные? – отвечал на это Киреев и добавил. – Короля-то твоего в центр загнал.
– Подожди, не торопись. Мой шахматный генерал личным примером увлекает воинство, – рассудительно отвечал капитан, берясь за коня. – Видишь? Сейчас генерал на этом коне, как Чапаев, поведет войско в атаку. Личный пример, лейтенант, – основа в любой баталии…
О скитаниях разведчиков, об их тревогах, о поисках дороги из фашистского тыла Киреев рассказывал неохотно и скупо.
– Многое пришлось испытать! Трудно было найти слабое место во вражеской обороне, нащупать стыки между частями.
В последний день Полянский, мой помощник, решил пленить офицера. Полянского обнаружили. Едва успел уйти… Я до сих пор считаю, что сержанта надо было наказать и строго наказать! Генерал зря отменил мое распоряжение…
– Ты его, Киреев, сам отменил, – вмешался Мигунов.
– Под давлением генерала…
– Полянский – лучший разведчик, – начал объяснять Мигунов, выколачивая трубку о каблук сапога. – Таежник, следопыт. Он и на медведя с кинжалом хаживал! И потом, почему ты говоришь «пленить решил»? Полянский взял офицера. Документы важные раздобыл…
– Это так, – согласился Киреев. – Но ты не станешь отрицать, что за нарушение приказа в боевых условиях, особенно в разведке, когда из-за необдуманного поступка могут погибнуть люди, отдают под суд военного трибунала. Не так ли? Я считаю, что всякая мягкосердечность сказывается на дисциплине, разбалтывает солдат и подрывает авторитет командира… Генерал…
– Приказы старших не обсуждают, а выполняют, – вмешался Сальский, завершая комбинацию. – Киреев, я делаю «шах». Партию ты проиграл. Сопротивление бессмысленно!
– Сдаюсь! Разбит в пух и прах. Еще одну?
– Нет. Отдыхай до вечера. Вечером, если хочешь, еще сразимся.
Капитан сложил фигуры в коробку, встал, простился со всеми и направился в сторону штаба дивизии. Соколов, любезно отклонив приглашение командира роты разведчиков Мигунова зайти к нему закусить, постоял в тени еще немного, докурил папиросу и медленно зашагал вслед за Сальским.
Кинжал разведчика
Дивизия генерала Бурова готовилась к бою. В лощинах, оврагах, рощах сосредоточивались артиллерия, моторизованные подразделения. Ночами на исходных позициях маскировались танки, гвардейские минометы. Наблюдатели, не смыкая глаз, следили за противником, нанося на карты обнаруженные огневые точки. Чтобы проверить данные о противнике, собранные наблюдателями и воздушной разведкой, генерал решил заполучить «языка». Он сам проинструктировал разведчиков перед поиском, подчеркнув, что поручение это имеет первостепенную важность.
Получив задание от командира дивизии, Киреев стал подбирать для вылазки в фашистский тыл людей. И опять крепко поспорил с Мигуновым, который настоятельно предлагал взять сержанта Полянского.
– Мои ребята, – горячо ответил на это Киреев, – и без Полянского приведут «языка». Помощником будет сержант Федотов.
В конце концов Мигунов уступил ему, заметив как бы между прочим:
– Не передумал бы… Горячку порешь… – выколотил погасшую трубку, сунул ее в карман, дружески похлопал лейтенанта по плечу и покачал головой. – Ошибаешься, Евгений Венедиктович, ошибаешься. Доброго разведчика работы лишаешь. Полянский – парень, что алмаз: чист и тверд. Такой в лишениях не сломится, в беде не подведет. Извини, но в людях ты еще слабо разбираешься. Наказать, посадить под арест, судить трибуналом… Правильно сказал тогда генерал, не мудрено голову срубить, мудрено приставить…
– Я и это учел. Хочу, чтобы Николай глубже прочувствовал свою вину. Не думаю вовсе отказываться от него как от разведчика, но… Самокритика в уединении, один на один с собственной совестью, подействует на него благотворно. Никто не оспаривает его достоинств. Я согласен, что он прирожденный следопыт, но в армии положено выполнять, уважать и ценить приказы старших по званию.
– И все же… Личный пример…
– Что все же? Я предполагаю, о чем вы хотите сказать, товарищ капитан… Но поймите меня правильно, я не имею права рисковать всей группой как командир и как коммунист. В действиях моих вы, может быть, усматриваете какой-то привкус так называемой «личной бравады», но продиктована она суровой необходимостью войны. Лично разведав подступы к нужному объекту, я всегда веду группу наверняка. Вот почему я предпочитаю рисковать в одиночку…
– Ну, только договорились и опять… Давай прекратим спор, – уклонился капитан. – Куда же она запропастилась? Ах, вот! – Мигунов извлек из кармана еще теплую трубку, развернул на колене кисет. – Добавлю напоследок, что с таким толковым разведчиком я готов идти вдвоем куда угодно и когда угодно. Если уж на то пошло, могу на время забрать его у тебя! Не могу, а ей-ей заберу! Согласен?
– Если на время, то да!
– Решено, – и сразу же с нарочитой официальностью сказал. – Займитесь, лейтенант, подготовкой группы.
– Есть! – Киреев встал, круто повернулся на каблуках и ушел.
Мигунов распахнул окно и сквозь кустистую герань долго смотрел на широкую спину строптивого взводного, размашисто вышагивающего по тропе.
Демьян Федотов догнал Киреева у крыльца дома, в котором располагалось оперативное отделение дивизии.
– Товарищ лейтенант, разрешите обратиться? – и молодцевато подбросил к пилотке ладонь. – Вопрос у меня… Занозистый вопрос.
– Давай, обращайся! – сухо разрешил Киреев, все еще находившийся под впечатлением разговора с капитаном.
– Только, товарищ лейтенант…
– Давай без вступлений.
– Объясните, пожалуйста, что значит унитарная?
– Унитарная? – Киреев недоуменно посмотрел на Демьяна. «С чего вдруг тебе понадобились такие сведения?» – говорил этот взгляд. Но сказал командир взвода другое. – Унитарная? В каком смысле? В военном или политическом?
– В обоих! – в возгласе Демьяна чувствовалось неподдельное изумление: «И военный, и политический, и… Вот ведь словцо!». – Только самым популярным языком. Попал я, товарищ лейтенант, в полнейшее окружение. Позавчера рассказывал нашим ребятам историю одну из жизни старшего сержанта Полянского, а Нишкомаев Вакула вопрос насчет унитарной подкинул. Промолчать вроде неудобно. Ну и ответил я ему по-своему, как понимал. Сомнение берет: может, соврал? Дело-то серьезное…
– Понимаю. Уважение товарищей. Авторитет… Или проще, как говорится: соврешь – вперед не поверят?
– Так вроде бы выходит…
– Что же, объясню. Видишь ли, слово унитарный происходит от греческого «унитас».
– Так я то и говорил, товарищ лейтенант! Я на унитаз и ссылался! Вот здорово! – Демьян искренне радовался подтверждению. – Есть у меня, значит, нюх, есть!
– «Унитас» в переводе на наш язык – единство, одно целое, а унитарный – объединенный, составляющий это целое. Взять, к примеру… Ну, хотя бы винтовочный патрон! Пуля, пороховой заряд и капсюль, соединенные гильзой в одно целое, – унитарный патрон.
– Насчет патрона – как дважды два! Но речь-то идет о республике унитарной. Точнее, о буржуазной унитарной республике в Гватемале.
– Вот куда махнул! Да это что-то уже вроде политбеседы. Как бы мне самому не пришлось обращаться за помощью к парторгу… Так, значит, унитарная в смысле государственности? В отличие от федерации, при которой, наряду с едиными центральными органами власти, в каждой области или провинции имеется правительство, унитарное государство не делится на самоуправляющиеся области… Но, как бы ни называлось буржуазное государство, суть в нем одна – неограниченная власть богачей-толстосумов и нищенское существование для трудового народа. А все эти ярлыки, как у нас в роте говорят, не слаще того самого… в общем, огородного растения, которое с редькой конкурирует. Понятно?
– Полное прояснение, товарищ лейтенант! Спасибо. Хоть и на слух я переводил это слово с греческого, а ответ Вакуле дал точный.
Удовлетворенный разъяснением, Федотов отправился разыскивать Николая. По пути завернул в ригу, объяснил Нишкомаеву в подробностях все, что услыхал от Киреева об унитарном патроне и унитарной республике, заглянул в домик радистов, надеясь встретить друга там, и, совсем отчаявшись, неожиданно наткнулся на него в молоденьком березнячке.
Полянский расположился посреди зеленой лужайки. Перед ним на плащ-палатке, раскинутой на траве, как скатерть-самобранка, были разложены масленки, шомпола, какие-то клинышки, спицы, иглы, аккуратно выструганные из дерева. В походных сумках, что виднелись возле снаряженных патронами еще не закрытых круглых дисков, темнели рубчатые гранаты – «лимонки». Старший сержант осматривал затвор автомата, снимал с него тряпочкой песчинки, смазывал пазы.
– Старому таежнику! – Демьян с разбегу бухнулся на траву к ногам друга. – Второй час тебя разыскиваю. Думал, не найду, но интуиция…
– Лучше бы лицо вытер. Потное оно у тебя, как после парилки.