Королевский гамбит
Бородатый пехотинец, обескураженный непонятным и внезапным арестом землячка, недоуменно махнул ему рукой и, как бы устыдившись своей робости, приподнялся над бруствером, крикнул вдогонку:
– До встречи, земляк! И вы, братки, в гости захаживайте! Приведется быть в нашей роте, спрашивайте Коробова!
Шофер генерала Бурова, заметив разведчиков, тормознул так лихо, что юркий «виллис» метров семь скользил «юзом» с намертво застопоренными колесами.
– Велено домчать! – сообщил он Кирееву. – Прошу!
Зарычал мотор. Заохали дорожные выбоины и ухабы под рубчатыми шинами. «Виллис» влетел на изрытый снарядными воронками холм. В низине открылось небольшое село. Оно было мирным, это село. Белые мазанки, сады, колодезные журавли, редкие сизые дымки над крышами… Неужели война прогромыхала где-то рядом? Нет, она побывала и здесь, оставив груды обугленных бревен, выжженные, исковерканные металлом сады, голые печные трубы.
Возле околицы группу встретил командир дивизионной разведки капитан Мигунов. Отмахнувшись от рапорта, он по-дружески обнял каждого.
– Воскресли, а? Воскресли! – скуластое, узкоглазое лицо его излучало радость. На темных ресницах поблескивала подозрительная влага, но Мигунов не смущался. – Знал ведь я, черт вас дери, что воскреснете! Семененко! Куда ты делся, Семененко!
Из-за спины Мигунова вынырнул долговязый Семененко, его ординарец. Молодцевато вытянулся, щелкнул каблуками.
– Слушай, Семененко! Проводишь героев ко мне в дом и скажешь старшине, чтоб угостил их как подобает! Уяснил?
– Так точно, товарищ капитан! Чую!
– «Чую, чую». Двигайтесь, хлопцы! А нам с тобой, Киреев, к генералу идти. Приказал сразу. Поделись, что за карту ты там раздобыл?
Лейтенант протянул Мигунову трофейную полевую сумку и доложил:
– Вот сумка с документами! Захватил ее у гитлеровского офицера старший сержант Полянский. Товарищ капитан, прошу взять Полянского под арест, – голос Киреева был глухим. Глаза колюче смотрели на внезапно помрачневшее лицо ротного командира. – Старший сержант должен понести наказание за самовольство!
Мигунов поморщился. На расспросы и раздумье не было времени: офицеров ждал комдив.
– Передай приказ старшине, – кивнул капитан ординарцу. – До разбора дела взять старшего сержанта под стражу. Только пусть покормят сначала.
Разведчики, сопровождаемые разговорчивым Семененко, направились в расположение роты, а офицеры сели в машину и покатили к штабу дивизии.
На крыльце единственного в селе каменного дома под черепичной крышей Киреев еще издали увидел среди офицеров штаба высокую, чуть сутуловатую фигуру генерала в накинутой на плечи шинели. Буров приветливо улыбался.
– Говорил, что тебя как командарма ждут! – Мигунов толкнул Киреева в спину: – Все начальство в сборе.
«Виллис» на полном ходу замер у крыльца, будто вмерз в землю. Буров сбежал по ступеням, распахнул дверцу машины и пробасил добродушно:
– Чего же это ты, разведчик? Жду тебя целый час… Чай на столе остынет. Пойдем, пойдем. Допрашивать стану с пристрастием. Готов?
Беседовали по-домашнему. Киреев, мелкими глотками отхлебывая из стакана крепко заваренный горячий чай, рассказывал подробности вынужденного рейда от начала поиска и до встречи с Фомичевым. Буров слушал внимательно. Чай его давным-давно остыл, но он и не прикоснулся к нему. Начальник штаба дивизии, тучный полковник Локтионов на свободном конце широкого стола разложил карту и, прижимая ее, водил самодельной указкой по пунктам, которые перечислял разведчик. Генерал, поигрывая чайной ложкой, следил за тем, как острие указки легко перескакивает речки, ручьи, болота, овраги. Когда Киреев закончил сообщение, он заметил:
– Плохо, лейтенант, очень плохо! Ты упустил возможность разведать ближние тылы и расположение сил противника. Надо было до конца использовать этот исключительный случай, проявить инициативу. А теперь через день – два придется снова идти в разведку. Дорогу-то запомнил?
– На всю жизнь, товарищ генерал… Мой помощник, старший сержант Полянский, нарушил приказ и обнаружил себя. Это едва не кончилось трагически для группы.
– «Едва» и «чуть» на войне в счет не принимаются. Если бы ваш помощник не отважился напасть на обер-лейтенанта, – возразил полковник Локтионов, посматривая на генерала, – вы, Киреев, пришли бы с пустыми руками. Отсюда – выводы…
– Не торопитесь с выводами, – Буров отодвинул подальше стакан с нетронутым чаем и закурил папиросу. – Полянский – хороший разведчик.
– Лучший в роте! – подтвердил капитан Мигунов.
– Вот-вот! Но дисциплину нарушать, анархию разводить в боевом подразделении не дозволяется никому…
– Извините, товарищ генерал!.. Я решительно настаиваю на самом суровом наказании Полянского! Тем более, что захватил он обер-лейтенанта у домика старика, который информировал меня о расположении в Ключах гитлеровцев и должен собрать новые сведения.
– И ты, лейтенант, в крайность ударяешься. Нашему старику никто не угрожает. Гнались-то за Полянским. Знаешь, как в народе-то говорят? Мудрено голову приставить, не мудрено ее срубить, – Буров скрипнул стулом, расстегнул крючки стоячего воротника и повернулся к Локтионову. – Дай-ка сюда трофеи, – он вытряхнул содержимое сумки на стол и взял первую попавшуюся на глаза книжечку в коричневых корках. – Ага! Удостоверение! «Обер-лейтенант Отто Руттер, работник секретного отдела разведки девятой армии…» Птица важнецкая! Этот дрозд, пожалуй, стоил риска! Бумаги… Письма… Карта! – генерал развернул сложенную гармошкой километровку и склонился над ней. – Сергей Петрович! А ну-ка взгляни! Здесь же нанесена система нашей обороны под Ключами! Ну да, она самая!
Полковник Локтионов долго всматривался в карту, потом растерянно обернулся к комдиву. На лице его с крупным широким носом и множеством синих пороховых точек, засевших под смуглой кожей еще в гражданскую, выступила испарина.
– Поразительно точная схема, – наконец проговорил он. – Можно подумать, что ее скопировали в нашем штабе.
Буров насупился и отрывисто сказал, обращаясь к Мигунову и Кирееву:
– Идите! В двадцать два ноль-ноль пришлите Полянского. Его из-под ареста освободить!
Когда офицеры вышли, генерал еще долго изучал карту обер-лейтенанта. Локтионов принес штабную схему расположения войск под Ключами перед неудачной операцией. Стали сличать одно с другим и убедились, что трофейная карта – идеальная копия штабной. Буров разволновался, угрюмо походил из угла в угол и, остановившись у окна, резко распахнул его. Свежий ветер, отдувая белые холщовые занавески, ворвался в комнату, взъерошил седые волосы генерала, зашелестел бумагами.
– Сергей Петрович! – Буров повернулся к полковнику. – Чем ты объяснишь столь странное сходство?
Локтионов пожал плечами:
– Даже произносить боюсь.
– Что? Страшно?
– Буду рассуждать, Валериан Владимирович. На карте немца нанесены подробнейшие данные о расположении наших частей и огневых средств перед прошлой операцией. Как они могли раздобыть эти данные? Допустим, что был использован метод «засечек». По огневым точкам он приемлем. Но дислокация резервов. Здесь налицо…
– …шпионаж? – Буров грузно шагнул к столу. – Согласен! За последние два месяца проведено шесть крупных боев. В трех случаях из шести противнику почему-то удавалось с необыкновенной точностью вести артиллерийский обстрел наших позиций, направлять массированные удары авиации по наиболее важным узлам. Ты не станешь отрицать, что артиллеристы Любимова изобретают прямо-таки диковинные способы маскировки. Вчера мы с тобой целый час бродили по огневым первого дивизиона, чуть на стволы орудийные не наступали. Так? И все же, как только начинается артиллерийский обстрел перед крупной операцией, немцы первыми же залпами накрывают огневые позиции полка.
На пороге неслышно появился адъютант Бурова.
– Товарищ генерал! Из штаба армии прибыл майор Соколов!
– Не мог попозже, – проговорил Буров. – Как, Сергей Петрович, побеседуем? Тогда проси.
Майор Соколов держался свободно, говорил немного, но уверенно. Кажется, ничего особенного в нем не было: темные волосы с проседью, коричневые с едва уловимым светлым оттенком глаза, лицо без единой морщинки, и все же он сразу обращал на себя внимание…
Только четверо в дивизии – Буров, Локтионов, начальник политотдела полковник Дмитриенко и контрразведчик дивизии майор Шабалин – знали, что Соколов, назначенный на должность начальника оперативного отделения соединения вместо раненного под Ключами подполковника Стрельченко, выполняет в дивизии особое задание.
В кругу друзей
Известие о том, что разведчики вернулись, взбудоражило роту. Все радовались их возвращению, все хотели их увидеть, поздравить. К домику, где хозяйственный старшина Луценко устроил им «всепродснабовский пир», началось паломничество. Старшина, как мог, охранял покой прибывших. Он сидел на завалинке у крыльца и без лишних объяснений предлагал гостям «от ворот поворот». Но, как он ни ограждал разведчиков, им все-таки передали сердечное приглашение на солдатский пир-разговор.
Однако сами вернувшиеся были настроены иначе. В светлой горнице с низким потолком царила гнетущая тишина.
Николай, склонив над столом забинтованную голову, – в схватке собака поранила ему ногу, щеку и шею, – хандрил. Он не мог примириться с мыслью, что через несколько минут будет сидеть в пустом блиндаже под наблюдением часового, своего же товарища.
– Ты, Коля, держись, – успокаивал его Демьян. – Тот не солдат, кто на «губе» не сиживал!
– Мне «губа» ни к чему, – буркнул в ответ Николай, не поднимая головы, – солдат служить должен, а не отсиживаться на гауптвахте. Война ведь, а не мирное время.
– Держись! – Демьян оживился: раз Николай ответил, значит, отходит. – Приказ ты нарушил. Факт! Но и обера важного прихлопнул. И правильно прихлопнул! Посуди, его рано или поздно мы… С таким балластом по тылам таскаться не станешь! А старика немцы не тронут. Они же видели тебя. Смотри веселей! Учти, если что, к самому генералу пойдем и потребуем, чтобы тебя освободили!
– Забастовку организуете, многолюдную демонстрацию проведете? Нет, Дема, в армии так не положено…
– Справедливость и в армии должна быть!
– Я в боевой обстановке приказ командира нарушил? Нарушил.
– Но документы захвачены. Важные документы! Плюс это?
– Командир взвода действует по уставу. Правда на его стороне.
– Душу солдатскую нельзя сбрасывать со счетов! – вспыхнул Демьян. – Надо так, чтобы заботы солдатские были и командирскими заботами, чтобы и радость была на всех, а не персонально – такому-то. Не верно, что ли? Помните лейтенанта Ситникова? Вот это был командир! С ним всегда на любое задание охотно шли; уважал он солдата, думать разрешал, инициативу проявлять. А этот все сам. Любит геройство индивидуальное показать.
– Может, верно поступает командир, – вставил Рыбаков, – с этими личными вылазками? Заметили? Как поиск, так «язык»…
– Язык – всегда язык, – философски изрек Семухин.
– Братцы! – воскликнул Демьян. – Фома заговорил! За два года фронтовой жизни второй раз голос его слышу! Попросим, братцы, его и о лейтенантовых удачах свои мысли высказать! Валяй, Фома, держи речь!
– Закинчуй крытыку, – предупредил старшина, заглянув с улицы в окно. – Идуть!
Шоркнув подошвами сапог о разостланную возле порога тряпку, Мигунов и Киреев прошли к столу, сели. Лейтенант бросил на Николая неприязненный взгляд. Мигунов, напротив, улыбнулся:
– Приуныл, разведчик?
– Такая история…
– Прочувствовал? Добро, если прочувствовал… Наказание отменяется. Пойдешь к генералу на беседу ровно в двадцать два ноль-ноль. Быть в лучшем виде.
– Так точно, товарищ капитан! – вскакивая, молодцевато громыхнул Николай.
– Полегче, полегче! Стекла от воздушной волны повылетают… Обрадовался… Поели? Тогда – отдыхать. Только вряд ли это вам удастся: там ребята давно митингуют, ждут не дождутся вас. Ну, идите, идите…
В просторной риге, пропитанной запахом прошлогодних снопов, было шумно, как в цыганском таборе. Брякали котелки. Крепкий табачный дым перемешивался с горьковатым дымком походной кухни, въехавшей прямо под крышу. И говор, и песни, и смех…
– Привет, невидимки! – останавливаясь в дверях и раскидывая как бы для объятий руки, выкрикнул Демьян.
– Пришли!
– Они! Ребята, они!
Улыбающиеся, радостные все бросились к разведчикам.
– Ни с места! – рявкнул Демьян страшным голосом и, когда первые ряды встречающих в недоумении остановились, спокойно предупредил. – Только не качать. Мы после обеда.
«Именинников» окружили. Всем хотелось как-то излить свои добрые товарищеские чувства. Одни старались через головы впереди стоящих дотянуться и похлопать по плечу каждого из «воскресших», другие предлагали им кисеты, третьи, загадочно подмигивая и прищелкивая пальцами под подбородками, отзывали в сторону. Повар в белом колпаке, надетом прямо на пилотку, решительно закрыл кухню и объявил «шабаш».
– Сидоров, – обратился он к одному из своих постоянных клиентов, рослому парню, усердно работавшему алюминиевой ложкой. – Отрабатывай добавку: подбрось коню сена. Слушать будем. Кормление приостанавливается! Недовольные имеются? А голодные? Тоже нет. Вот и договорились.
Шум постепенно улегся. Демьян Федотов торжественно занял почетное место на перевернутом снарядном ящике. Рядом, на охапках соломы, сидели его друзья. Демьян повел рассказ о скитании группы по тылам гитлеровцев. Говорил он, сдабривая речь шутками, украшая небылицами. Многие дивились, где и когда сумел сержант Федотов начинить свою удалую голову таким количеством басен. Начнет привирать – не остановишь. И, главное, знаешь, что несет человек околесицу, но подает он ее до того складно, будто по книге читает. Послушаешь, и сомнение берет: а может быть, все именно так и произошло?
Демьян начал рассказ о подвиге старшего сержанта Полянского издалека: как и все солдаты-фронтовики, любил он подтрунить над верным другом, подтрунить ради того, чтобы развеять у слушателей тоску по дому, разогнать мрачные думы, вызвать, наконец, улыбку. Друг не осудит, поймет.
– Братцы! Знаете ли вы, откуда у нашего Николая сила этакая взялась? – косясь на Полянского золотистыми плутоватыми глазами, спросил Демьян у притихших в ожидании захватывающей истории соседей. – Не знаете? Так-то. И не старайтесь дознаться. Дело, доложу я вам, это вроде нечистое. Получил старший сержант могучесть свою через обыкновенного теленка холмогорской породы, – Демьян сделал глубокую паузу и, заметив многозначительные улыбки, добавил. – Да, да. Нечего зубы скалить. Быль не сказка: из нее слова не выкинешь! Законным путем обрисую сейчас все это почтенному собранию… Есть, братцы, в Центральной Америке государство под названием Гватемала. Бывал ли кто-нибудь там? Бывал, спрашиваю? Жаль, жаль… Не интересуетесь вы, оказывается, земным шариком! А ведь вам на нем век жить придется! – Демьян вздохнул с укоризной и заключил. – Я, братцы, к сожалению, тоже там не был: не довелось. По службе я токарь-универсал. С той страной по роду занятий не соприкасался. А в гости ехать?.. Домосед я по натуре. Так вот – площадь той Гватемалы на карте любого международного масштаба пуговицей прикрыть можно. Народу – на две дивизии с трудом наскребется. Но люди, надо сказать, работящие. Бананы они возделывают. Это стручки такие, вроде гороховых, а вкусом на дыню смахивают. Кофе и какао выращивают неизвестных мне сортов. Самая доходная статья у них, братцы, – сахарный тростник. Стебельками он к жаркому ихнему солнцу тянется. Срежешь один такой пятиметровый стебелек, пососешь, и как будто сиропа сладкого напьешься. Американцы, наши-то союзники, прибрали Гватемалу к рукам, открыли в ней унитарную республику и меняют правителей, как, простите за выражение, фашисты нижнее белье после визита наших «Илов»…
– Демьян! А что такое унитарная? Мудрено больно. Растолкуй.
Разведчик отыскал глазами автора этого каверзного вопроса, почесал затылок и умолк. Что делать? Не ответить – потерять престиж, уронить марку. Соврать? – Есть вещи, где вымысел – преступление. Смуглое, подвижное лицо Демьяна с бойким завитком густых черных волос на лбу приняло выражение озабоченности. Помешкав, он собрался с духом и уверенно пояснил:
– Ты, Нишкомаев, политикой интересуешься, а простых вещей в толк взять не можешь. Надо каждое слово на слух проверять! Унитарная. Слышь, как звучит? Слышь? У-нитаз! Чуешь? Вот и смекай, какая это для трудового народа республика. Унитазная, понял? Богатеи жиреют, бедняки тощают. И потом ты, Вакула, не тревожь меня вопросами, не отвлекай! Один на один все неясности уладим. Итак, к чему я вам, братцы, рассказываю о Гватемале? К тому, чтобы сообщить, что Полянский родился не там, а в Забайкалье, местности, которую на карте самого мелкого масштаба и каской солдатской не закрыть. Вы, конечно, знаете где? Это на Байкале, справа от второго маяка, чуть левее соснового леса, возле речки Крутеи…
– Ближе к делу! – выкрикнул кто-то из задних рядов. – И чуток погромче!
– Эх, люди! Всякая побаска хороша с прикраской… Ладно, раз просите, я согласен! – Демьян махнул рукой. – Значит, в Забайкалье, по тем самым координатам, что я указал, жил наш Коля. На охоту ходил, омулей ловил, сено косил, хлеб убирал и так далее… А у Николаева отца, к вашему сведению, не то, что у сына, – цепкий хозяйский глаз: клок сена не пропустит на дороге. Не верите? Спросите сами у старшего сержанта. Так ведь?
– Ходил и на охоту, и на ловлю омуля, и сено косил… – согласился Николай. Он, как и другие, с интересом слушал рассказ.
– Видите? – обрадовался Демьян. – Коля подтверждает, что не в Гватемале родился! У меня в любом деле истина впереди. Я, братцы…
– Люблю трепаться! Ведь брехать – не штыком махать, – закончил кто-то.
– Не баловал отец сына, – поспешил продолжить Демьян, – приучал сызмальства к труду. Дом у Полянских, что энпэ у артиллеристов резерва главного командования – настоящая крепость из лиственницы. Неподалеку ручеек по камушкам прыгает, эта самая Крутея. Взамен моста через нее две жердочки перекинуты. На том берегу лужок зеленеет. Трава сочная, свежая. В тот год у Полянских в хозяйстве прибавка произошла: корова отелилась. Отпоили телка молоком положенный срок, отец и говорит: «Кажись, хватит скоту молоко стравлять, на природный рацион переводить надо. Перенеси-ка, Никола, телка на тот берег, пусти в лужок». Бате перечить не станешь. Взял сын бычка на руки, приподнял – и на ту сторону, по жердочкам, топ, топ, топ… Неделя проходит, парень бычка, как дитятю, туда и обратно доставляет. Вторая неделя воскресенье показала – то же самое. Третья…
– Но-но, – запротестовали слушатели. – Сбавь, Демьян: много!
– Выверено! Дни там, братцы, проходят, что у нас в обороне. Три раза откушал, переспал, и сутки как корова языком слизнула. Живет Коля – не тужит. Все идет хорошо. Да стал он вдруг подмечать, что с переправой нелады – прогибаются жерди до самого потока, аж подошвы струей смачивает. «С чего бы сталось такое, думает, никак дерево пожижело от старости? Как бы не треснуло посередке, прах его возьми! Надо покрепче, однако, переправу навести». От слов до дела минута не пролетела. Но видит Коля, что и новый настил в дугу превращается. Ломает он голову над неразрешимостью вопроса… Недель этак с десять прошло, – ей-ей, не брешу! – выглянул Колинотец на зады по надобности, смотрит, – мать честная! – какой-то детина, не то сдуру, не то со злым умыслом, быка на себе через Крутею тянет. Мост под ним прогибается, а он хоть бы хны! Скотина, видать, тоже привыкла к подобному обхождению, не брыкается, не ревет. Замечает старик, парень вроде знакомый. И скотину признал. Затряслась под папашей земля, как при артподготовке, ноги подкосились. Пал он на траву. «Бросай, кричит, животную с плеч, такой-сякой! Напужаешь, пропадет скотина! Сам грызь заработать можешь!» А старший сержант, братцы, и ухом не ведет. Перетащил быка в лужок, вернулся к родителю и говорит: «Незачем, батя, кровь волновать. Мы теперь к бычку привыкшие. Надо было, батя, прежде глядеть, в какое дело сына втравляете…»
Конец истории утонул в дружном хохоте.
– Вот черт!
– Ну и ну!
– Складно у тебя, Дема, выходит, – широко улыбаясь, заметил Николай и дружески хлопнул Федотова по шее ладонью так, что тот присел. – Но есть и неточности. Не бычок то был, а телушка…
– Только-то? – с деланным изумлением, под новый раскат смеха осведомился Демьян.
– В старших сержантах я тогда еще тоже не значился.
– Винюсь! Это промашка. Тут уж ничего не попишешь… – Демьян вдруг потянулся и сладко зевнул, показывая, что устал и не прочь отдохнуть после пережитых треволнений. На самом же деле он желал, чтобы его попросили продолжить рассказ. Ход был рассчитан правильно, отовсюду посыпались настойчивые просьбы, а вслед за ними упреки:
– Не тяни!
– А дальше?
Демьян упрямо отнекивался.
– Нашли кого упрашивать! – выкрикнул звонко Нишкомаев. – Ломается! Неужели не знаете? Его хлебом не корми, дай поболтать. Всю ночь проворочается, коли до конца не выговорится. Он еще нас упрашивать должен, чтобы не расходились…
– Ой ли?
– Что, нет? Расходитесь, ребята!
Все зашевелились. Кое-кто встал.
– Но, но… – Демьян поднял руку. – Сидите. И пошутить нельзя. Не понимаете вы душевных тонкостей человека. Разведчики должны характер каждого встречного по голосу определять. Ну, будь по-вашему, слушайте дальше!..
Поведав о мытарствах группы за линией фронта, Демьян попросил обрисовать подробнее неудачный бой под Ключами.
А было под Ключами, как рассказал вернувшимся разведчикам старшина Луценко, вот что.
На вторые сутки после ухода группы Киреева в поиск погода разгулялась. Ночью звезды бисером высыпали на темный небосклон. Подул ветерок и угнал остатки облаков к востоку. Солнце выглянуло рано. По лощине, где проходила нейтральная полоса, расползался молочный туман. Густея, он поднимался все выше и выше, плотной пеленой окутывая траншеи, ослепляя наблюдателей. Часов около семи в небе показались «юнкерсы». Шли они на большой высоте и поэтому не вызывали у командования особой тревоги. Но, зайдя со стороны солнца, головная машина вдруг качнула плоскостями и, клюнув носом, нырнула в пике. За ней дружно ринулись к земле и остальные самолеты. Нудно завыли сирены. Бомбы с противным воем посыпались на передний край дивизии, на лесок, что простирался перед станцией.
Пехота сразу же «ушла в землю»: скрылась в траншеях и замерла в ожидании конца бомбежки. Артиллерии и тяжелым минометам было труднее. Бомбы так и кромсали огневые позиции. Одна из крупных фугасок разорвалась неподалеку от гаубичного артиллерийского полка. Столб земли, дыма и пламени взметнулся к небу. Лошади обезумели. Обрывая уздечки, они с диким ржанием и храпом устремились на огневые, под защиту людей. Енисей, статный, поджарый жеребец, наметом влетел прямо на артиллерийский НП. Командир первого дивизиона майор Сарычев, заметив своего скакуна, выбежал из подбрустверного блиндажа. Тонко, тревожно заржал Енисей, заметив хозяина, запрядал ушами и потянулся было к нему, но слепящий оскал разрыва вздыбил коня, опрокинул на землю. Крик, совсем не похожий на ржание, острой болью отозвался в сердце майора.
Солдаты, что находились рядом, видели, как дрогнули губы командира, как светлая капля прокатилась по его запорошенной пылью щеке.
Не успели «юнкерсы» очистить небо, началась артподготовка. Орудия всех калибров били, не смолкая ни на секунду. Вражеские снаряды ложились густо, воронка в воронку…
– Мы з Нышкомаевым, – вспоминал старшина Луценко, – до блиндажа артыллеристив швыдэнь-ко заскочылы, щоб налит пересыдиты. Вбигли доных, а воны сыдять, як в гостях у тэщи, спокий-нэнько сыдять. Хлопэць один – Борис Великанов, з минометной батарэи… цэ в окулярах такый, сутуловатый… На вкругы зэмля вид снарядив рэвэ, аж стогин идэ, смэрть в вичи бийцам заглядав, а вин вирши власного твориння читае, и вси при-нишкли и уважно слухают його. Зроду я нэ чув таких сэрдэшных виршив. Прочитав бы, та не памятаю. Може, ты Нышкомаев? Як, Вакуло?
– Про сорок первый год, что ли?
– Оцэ вирно… Прочитай, а?
Нишкомаев с опаской скосил васильковые глаза на Демьяна: «Опять начнет распространяться про мою актерскую неполноценность, про искру божию… Ну, да шут с ним! Мне хуже не станет. А ребята послушают». Он откашлялся, постарался придать розовощекому простоватому лицу с реденькими белесыми бровками, о существовании которых можно было только догадываться, суровое выражение и проговорил:
– Буду со средины. Начало не помню.
– Вступление что надо, – откликнулся Демьян, – многие поэты стихи свои с конца начинают: лучше воспринимаются. А мой приятель Федька Селиванов даже собственную семейную жизнь только с середины помнит…
– Не мешай! – миролюбиво перебил Нишкомаев. – Ты сам, Демьян, говорил, что конфликты один на один разрешать надо. Слушайте, ребята: