И вот, с трепещущими сердцами и дрожа от страха и ужаса, с трудом справившись с первыми врагами, они устремились в самое сердце тьмы — в центр леса. Тропинка, которую они знали как свои пять пальцев, превратилась в узкий, извивающийся коридор между стволами, которые росли так близко друг к другу, что ветви сплетались над головами в сплошной, непроницаемый полог.
Здесь, в глубине, не было даже намёка на свет. Тьма была абсолютной, плотной, осязаемой. Медвежонку казалось, что он идёт сквозь чёрную патоку, которая обволакивает его, проникает в шерсть, забивается в уши и ноздри. Он шёл на ощупь, держа за лапу Хрюндика, который держал за хвост Грустика, который держал за ухо Ушастика, который держал за крыло Уизл. Они двигались как единое существо о пяти головах, спотыкаясь о корни, о которые раньше никогда не спотыкались, потому что этих корней здесь раньше не было.
— Мы почти на месте, — прошептал Ушастик, хотя никто не понимал, откуда он это знал. — Я чувствую это. Прямо здесь, за этими кустами.
— Какими кустами? — спросил Хрюндик дрожащим голосом. — Здесь ничего не видно.
— Теми, которые шепчутся, — ответил Ушастик.
И действительно, впереди что-то шепталось. Шелестело. Шуршало. Звук был похож на миллионы насекомых, переползающих с места на место.
Они не могли знать о том, что их ждёт впереди, но прекрасно понимали, что им придётся столкнуться с этим лицом к лицу, если у них была хоть какая-то надежда на победу. Назад пути не было. Лес за их спинами сомкнулся окончательно, превратив тропинку, по которой они пришли, в непроходимую чащу.
Ибо в этом мире, за пределами нашего собственного видимого мира, есть такие вещи и создания, которые никогда не стоит беспокоить. Они спят в глубоких колодцах времени, в расщелинах между секундами, в забытых уголках реальности, куда не заглядывают ни боги, ни смертные. И они спят не потому, что слабы. А потому, что пробуждение их ужасно для всех — и для них самих, и для тех, кто их разбудил.
Но будучи потревоженными, обратного пути не будет. Не будет возможности закрыть книгу, забыть ритуал, сделать вид, что ничего не случилось. Будильник прозвенел. И теперь оставалось либо встретить то, что проснулось, либо быть поглощённым им.
Наконец, Медвежонок и его друзья приготовились к финальной битве, прекрасно осознавая, что на кону стоят их собственные души.
Хрюндик, Грустик и Ушастик шагали за ведшим их вперёд Медвежонком. А Уизл замыкала их маленькое шествие. Хрюндик молился всем богам, которых не знал. Грустик шептал что-то о том, что, наверное, это был неплохой способ умереть — с друзьями. Ушастик лихорадочно прикидывал планы отступления, которых не было. Уизл смотрела вверх, хотя там была только тьма, и пыталась вспомнить хоть одно заклинание, которое могло бы им помочь.
Медвежонок же просто шёл. Он не думал о смерти. Он думал о мёде. О Хрюндике. О том, что, когда всё это кончится, он обязательно устроит большой пир и пригласит всех. Даже Прыгуна, который не пошёл с ними.
«Прыгун счастливее нас», — подумал Медвежонок. И улыбнулся этой мысли.
***
Воздух стал холоднее. Не просто прохладнее — холоднее настолько, что пар шёл изо рта, хотя стоял разгар лета. Хрюндик стучал зубами так громко, что этот стук отдавался эхом от деревьев. Грустик покрылся инеем, и его и без того печальная фигура стала похожа на привидение.
По мере того как они приближались к источнику тьмы, земля под ногами начала трястись. Сначала мелко, как при ознобе. Затем сильнее, так что приходилось широко расставлять ноги, чтобы не упасть. Деревья вокруг скручивались ещё сильнее, чем раньше — их стволы закручивались в спирали, ветви сплетались в узлы, а корни выползали наружу, как змеи, спасающиеся от пожара.
И потом они увидели ЭТО.
Поляна в центре леса была огромной — гораздо больше, чем должна была быть. Казалось, пространство здесь растянулось, подчиняясь не геометрии, а какой-то иной, тёмной воле. В центре поляны возвышалась фигура.
Она была не просто высокой. Она была высотой с дерево. С два дерева. С сосну, которая росла на краю леса и которую все считали самой высокой в округе. Фигура была соткана из тьмы — не из чёрного тумана, не из теней, а из самой сути тьмы, из того первичного мрака, который существовал до того, как зажглась первая звезда.
Вокруг неё клубилась тёмная энергия — видимая, почти осязаемая. Она искрилась, как статическое электричество, но искры были чёрными, как уголь. Она потрескивала, но звук был не сухим, а влажным, как если бы кто-то разрывал сырое мясо.
Глаза фигуры — или то, что было вместо них — светились потусторонним пламенем. Это не был обычный огонь. Это был холодный огонь, синий и зелёный одновременно, который не грел, а, наоборот, вытягивал тепло из всего, на что падал его взгляд. Когда эти глаза посмотрели на Хрюндика, поросёнок почувствовал, как его сердце на мгновение остановилось. Когда они посмотрели на Грустика, ослик пошатнулся, словно потерял половину своей и без того скудной жизненной силы.
А потом фигура открыла рот. Рта у неё не было — только вертикальная расселина в том месте, где у нормальных существ располагалось лицо. Из этой расселины вырвался голос — не один, а тысячи голосов, сплетённых в один. Голос гремел, как гром в грозу, как камнепад в горах, как крушение мира.
— КТО СМЕЕТ ТРЕВОЖИТЬ МОЙ СОН?! — Заревело чудище. — КТО СМЕЕТ БУДИТЬ МЕНЯ ОТ ВЕЧНОГО ПОКОЯ?!
Земля содрогнулась от этого крика. Листья слетели с деревьев в радиусе ста метров. В воздухе запахло озоном и горелой плотью. Хрюндик упал на колени. Грустик закрыл глаза, готовясь к худшему. Ушастик инстинктивно начал рыть нору, хотя понимал, что это бесполезно. Уизл взлетела на несколько метров, но тут же рухнула вниз, сбитая волной чистого ужаса.
Но Медвежонок не упал. Не закрыл глаза. Не стал рыть нору.
Медвежонок шагнул вперёд.
Его маленькое тело дрожало. Его сердце колотилось где-то в горле. Его лапы были холодными и влажными от пота. Внутри него всё кричало: «Беги! Прячься! Притворись мёртвым!». Но его душа, та самая, простая и незатейливая душа медвежонка, который любил мёд и своих друзей, не слушала этих криков. Она знала, что если он сейчас отступит, то потеряет нечто большее, чем жизнь. Он потеряет себя.
В нём была решимость, которой он никогда не обладал раньше. Не смелость — смелость бывает громкой и яркой. Это было что-то другое. Смирение. Принятие. Готовность встретить свою судьбу, какой бы она ни была, с открытыми глазами и чистым сердцем.
— Это сделали мы, — произнёс он. Его голос сначала дрожал, но с каждым словом становился твёрже. — Мы пришли в поисках знаний, но не понимали, во что ввязываемся. Мы открыли книгу, хотя не должны были. Мы разбудили Вас, хотя не хотели. Мы не искали власти и не хотели причинить зло. Мы просто… были любопытны. И нам очень жаль. Пожалуйста, простите нас.
Он замолчал. Позади него его друзья замерли, не смея дышать. Хрюндик открыл глаза и смотрел на Медвежонка с таким выражением, с которым смотрят на героев из легенд. Даже Грустик приподнял голову.
Чудовище какое-то время смотрело на медвежонка. Его глаза-провалы мерцали неизвестными эмоциями. Возможно, это было удивление. Возможно, любопытство. Возможно, что-то ещё, чему нет названия в языке смертных.
Тишина длилась вечность. Воздух дрожал от напряжения. Тени вокруг замерли, перестав плясать. Даже шёпот стих — впервые с того момента, как они вошли в лес.
А затем, к их удивлению, чудовище снова заговорило. Но на этот раз его голос был совсем другим. Он стал гораздо мягче, тише и даже казался нежным. Гром ушёл из него, остался только шёпот — но не зловещий, как раньше, а усталый, печальный, почти человеческий.
— Ты был достаточно храбрым, чтобы встретиться со мной лицом к лицу, маленький медвежонок, — сказало оно. — Немногие смертные обладают смелостью для этого. Большинство бегут. Или кричат. Или пытаются сражаться. Но ты… ты просто подошёл и попросил прощения. Ты признал свою ошибку. Ты не стал оправдываться, не стал винить других, не стал торговаться. Ты проявил смирение.
Оно сделало паузу. Тьма вокруг него начала пульсировать медленнее, словно сердце гигантского зверя успокаивалось после долгого бега.
— И не только смирение, — продолжило оно. — Вы пришли сюда все вместе. Никто не бросил другого. Никто не спрятался. Даже сейчас, когда вы стоите перед лицом того, что может уничтожить вас в одно мгновение, вы стоите рядом. Спина к спине. Лапа к лапе. Это… редкость. Я видел много миров и много существ. Такое я видел нечасто.
Оно вздохнуло — и от этого вздоха по поляне прошла волна тёплого воздуха, впервые за весь вечер. Иней на шерсти Грустика растаял. Хрюндик перестал дрожать.
— За это я сохраню вам жизнь, — сказало чудовище. — И не только сохраню. Я отпущу вас. Я уйду обратно в свой сон. И я сделаю так, чтобы вы забыли дорогу к этому месту. Чтобы вы никогда больше не нашли эту поляну, даже если будете искать специально.
Оно подняло свою тёмную руку — или то, что служило ей рукой — и щёлкнуло пальцами. Звук был похож на треск разрываемой ткани.
И мир перевернулся.
Тьма начала отступать. Не быстро — она не убегала, не растворялась в панике. Она отступала медленно, с достоинством, как старый король, покидающий трон, который больше ему не принадлежит.
Деревья выпрямились. Их ветви, которые были скрюченными пальцами, снова стали просто ветвями — шершавыми, зелёными, живыми. Кора на берёзах снова стала белой, а не чёрной. Дубы перестали кланяться и выпрямили свои могучие спины.
Шёпот стих. Сначала он превратился в обычный шум леса — стрекот кузнечиков, шелест листьев, далёкую песню дрозда. А потом и вовсе исчез, растворился в тишине, которая была не зловещей, а спокойной, тёплой, домашней.
Тени рассеялись. Те самые пляшущие тени, которые пугали их весь путь, свернулись в маленькие чёрные точки, упали на землю и превратились в обычные камешки, шишки и упавшие листья. Оказалось, что за ними не скрывалось ничего — кроме их собственного страха.
Какое-то время на земле лежала раскрытая древняя книга. Пух подошёл к ней и посмотрел на страницы. Они были пусты. Ни текста, ни рисунков, ни шрамов, ни знаков. Обычный пергамент — немного пожелтевший от времени, но совершенно чистый.
— Странно, — сказал Медвежонок. — Только что здесь было столько всего написано.
— И не говори, — вздохнул Грустик. — Как моя жизнь. Вроде бы полная событий, а посмотришь — и ничего не написано.
Но в его голосе не было привычной горечи. Скорее, лёгкая, почти добрая ирония.
А через какое-то время книга рассыпалась в прах. Не взорвалась, не сгорела, не исчезла в облаке дыма. Просто рассыпалась — медленно, спокойно, как старый дом, который решил, что его время прошло. Прах подхватил ветерок и развеял его над поляной, над деревьями, над всем Тёмным лесом. Возможно, он упал на землю и стал удобрением для новых цветов. А может быть, поднялся выше, к облакам, и исчез навсегда. Никто из них так и не узнал.
Медвежонок и его друзья облегчённо выдохнули. Этот выдох был громким, почти оглушительным — все они одновременно выпустили воздух, который задерживали с того самого момента, как чудовище заговорило с ними в последний раз.
Они столкнулись со своими страхами и вышли победителями из этой битвы. Не потому, что они были сильнее или умнее. А потому, что они были вместе. Потому что они не сдались. Потому что маленький медвежонок с пустым горшочком в голове оказался мудрее всех великих мудрецов, вместе взятых.
Они стояли на поляне, которая снова стала обычной лесной поляной — с травой, цветами и маленьким ручейком, журчавшим на краю. Солнце, настоящее, тёплое, золотое, пробилось сквозь кроны и залило всё вокруг светом. Птицы пели. Бабочки летали.
— Медвежонок, — сказал Хрюндик, подходя к медвежонку и обнимая его за ногу. — Ты был сегодня таким… таким…
— Глупым? — предположил Медвежонок.
— Нет, — Хрюндик покачал головой. — Храбрым. Но не так, как бывают храбрыми рыцари. А как-то по-другому. По-доброму.
Медвежонок почесал затылок.
— Я просто не хотел, чтобы кто-то из вас пострадал, — сказал он. — И ещё я подумал, что, наверное, каждое существо, даже самое страшное, внутри немного похоже на нас. Ему тоже нужен дом. И друзья. И, возможно, немного мёда. Кстати, о мёде…
— Медвежонок! — засмеялся Ушастик.
Они рассмеялись все вместе — даже Грустик, даже Уизл, которая обычно относилась к смеху как к недостаточно серьёзному занятию. Смех разносился по лесу, от дерева к дереву, от норы к гнезду, и лес, казалось, смеялся вместе с ними.
Но они прекрасно понимали, что никогда не забудут усвоенные в этот день уроки. Уроки Тёмного леса — настоящие, невыдуманные, выстраданные.
Об опасностях беспечного любопытства, которое может разбудить то, что лучше оставить спящим.
О силе смирения, которое оказывается сильнее любой магии и любого оружия.
И о важности встречи со своими собственными страхами — не для того, чтобы уничтожить их, а для того, чтобы посмотреть им в глаза и сказать: «Я тебя не боюсь. Ты часть меня. Но я больше, чем ты».
***
Когда они вышли на опушку Тёмного леса — туда, где кончались деревья и начинались их родные холмы и луга — Медвежонок и его друзья не могли не почувствовать беспокойство. Тьма и зло были побеждены, высокое чудище (о котором они почему-то уже начинали забывать, словно его образ стирался из памяти) ушло обратно в свой сон, а лес снова стал уютным и знакомым.
Но воспоминания о высокой фигуре — той самой, что стояла в центре поляны, окутанная тьмой и древней силой — всё ещё хранились в их сознании. Или не совсем воспоминания. Скорее, отпечатки. Как будто кто-то очень сильный нажал на их душу пальцем, и вмятина осталась, но сам палец исчез.
Медвежонок шёл первым, напевая себе под нос песенку собственного сочинения:
Кто ходил в ночную тьму, Тот не боится ничего. Даже если по кошмару Пробежится существо. Потому что вместе мы — Это главное, ура! И, конечно, без горшочка мёда Жизнь была бы не мила.Песня, надо признаться, была не очень складной, но для Медвежонка она была шедевром.
Внезапно Хрюндик ахнул. Он ахнул так громко и так пронзительно, что все остановились как вкопанные. Хрюндик редко ахал — обычно он просто пищал или, в крайнем случае, взвизгивал. Ах — это было нечто новое, и это означало, что случилось действительно нечто из ряда вон выходящее.
— Смотрите! — Воскликнул он, указывая на ближайший куст. — Там кто-то прячется!
Куст был большим, густым, из тех, в которых можно спрятать не только поросёнка, но и, например, медвежонка средних размеров. Или тигра. Тигра средних размеров.
Медвежонок и остальные бросились к кустам (Ушастик — с морковкой наготове, Уизл — с книгой, Грустик — со своим хвостом, который на этот раз он держал в зубах, чтобы он не мешался). Они раздвинули ветки и обнаружили внутри…
Тигра.
Настоящего тигра. Полосатого, рыжего, с огромными лапами и не менее огромными глазами, которые сейчас были очень-очень виноватыми. Он сидел на корточках, прижимая уши к голове, и выглядел так, словно его только что поймали на краже мёда (что, кстати, случалось).
— Прыгун? — изумился Медвежонок. — Что ты здесь делаешь? Ты же остался дома. Ты сказал, что у тебя важные дела.
Прыгун опустил голову ещё ниже. Его хвост, который обычно был самым бодрым и вертлявым хвостом во всём Тёмном лесу, сейчас безжизненно волочился по земле.
— Я… я соврал, — признался Прыгун. — У меня не было никаких дел. Я просто… я просто испугался.
— Испугался? — переспросил Ушастик с некоторым недоверием. — Ты? Прыгун? Который скачет по лесу с криком «Оп-ля!» и никого не боится?
— Все боятся, Ушастик, — тихо сказал Грустик. — Просто некоторые умеют это скрывать лучше других.
Прыгун посмотрел на ослика с благодарностью — такой искренней, какой никто из них никогда не видел на его полосатой морде.
— Я следил за вами, — сказал он, наконец, выдавливая из себя слова. — Я хотел посмотреть, чем вы занимаетесь. Я думал, если я пойду за вами на расстоянии, то смогу помочь, если что-то случится. Но если ничего не случится, то никто не узнает, что я струсил. А тигры — самые лучшие шпионы на свете! — добавил он, но в его голосе не было обычного хвастовства. Он звучал так, будто Прыгун сам не верил в то, что говорил.
Пух нахмурился. Он нахмурился редко, потому что его лоб не был приспособлен для хмурости, но сейчас он сделал усилие.
— Но Прыгун, это было не очень мудро… — начал он. — Ты мог пострадать. Если бы то чудище заметило тебя раньше, чем нас… если бы тени добрались до тебя… если бы книга…
Он не договорил. Прыгун и сам всё понимал.
Прыгун опустил голову ещё ниже. Его усы, обычно торчавшие в разные стороны, как антенны радара, обвисли и смотрели в пол.
— Я понимаю, — ответил он. Его голос стал тихим-тихим, почти как у Хрюндика. — Я просто… Я очень хотел быть таким же смелым, как все вы, ребята. Вы пошли туда, куда я побоялся. Вы сражались с тем, с чем я побоялся сражаться. А я… я просто сидел в кустах и дрожал. Какой же я тигр, если я дрожу?
На некоторое время воцарилась тишина. Лес молчал. Ветер не дул. Даже птицы, казалось, затаили дыхание. Все друзья переглядывались, не зная, что сказать. Потому что каждый из них понимал Прыгуна. Каждый из них в глубине души боялся быть трусом. Каждый из них хотел быть героем.
И тут заговорил Ушастик.
— Знаете, — сказал он, поправляя очки. — Я хотел вам кое-что рассказать. Я обнаружил кое-что, пока мы все блуждали во Тьме.
Все с любопытством обернулись к нему. Даже Прыгун поднял голову.
— Что такое? — Спросил Медвежонок.
Ушастик глубоко вздохнул. Он не привык говорить о чувствах — обычно он говорил о морковке, о планах на зиму, о том, что пора бы навести порядок в норе. Но сейчас он решился.
— Я понял, что все мы храбры по-своему, — сказал он. — Посмотрите на нас. Хрюндик — он боится всего на свете. Но он пошёл с нами. Он сражался. Он не убежал, хотя каждый его шаг стоил ему огромных усилий. Это ли не храбрость? Грустик — он вообще считает, что жизнь бессмысленна и ничего хорошего не случится. Но он пошёл. Он не остался дома жаловаться на судьбу. Он пошёл и помогал нам, как мог. Уизл — она могла улететь. У неё есть крылья, она могла быть сейчас далеко отсюда, в безопасности. Но она осталась. Она билась вместе с нами.
Он повернулся к Прыгуну.
— А ты, Прыгун. Ты испугался. Да, испугался. Но ты не убежал домой. Ты пошёл за нами. Ты спрятался в кустах, ты дрожал, но ты был рядом. И если бы нам действительно понадобилась помощь, ты бы выскочил из этих кустов. Я уверен. Потому что тигры — они не бросают друзей в беде. Даже если им страшно.
У Прыгуна на глазах выступили слёзы. Настоящие, полосатые, тигриные слёзы.
— Правда? — спросил он.
— Правда, — сказал Медвежонок, подходя и обнимая Прыгуна. Обнимать его было непросто — он был большим и полосатым, и его шерсть щекотала нос. Но Медвежонок справился. — Ты наш друг, Прыгун. А друзья не обязаны быть бесстрашными. Друзья должны быть рядом.
— Дело ведь не в том, чтобы быть бесстрашным, — добавил Ушастик, повторяя мысль, которая созрела у него в глубине души. — А в том, чтобы противостоять своим страхам, даже когда ты напуган. Вот это и есть настоящая храбрость. Не отсутствие страха. А действие вопреки страху.
На некоторое время друзья снова замолчали, обдумывая всё, что с ними произошло. Каждый из них прокручивал в голове события этого дня — странный лес, искривлённые деревья, шёпот, тени, книгу, чудовище, прощение. И каждый из них понимал, что стал немного другим. Не лучше и не хуже. Просто другим. Глубже, что ли. Мудрее.
И тут заговорил Грустик. Он поднял свою длинную голову, поправил хвост (который, кстати, каким-то чудом снова был на месте, хотя никто не заметил, когда это произошло), и на его морде появилось выражение, которого никто никогда раньше не видел.
Лёгкая ухмылка.
— Ну, — сказал он своим медленным, скрипучим голосом, в котором впервые за много лет прозвучала нотка гордости. — Тогда я полагаю, что мы все герои.
Он сказал это так, будто подводил итог долгому и трудному разговору. Будто ставил точку в длинной главе их общей жизни. И в этой точке было что-то тёплое, светлое и окончательное.
Все рассмеялись. Сначала неуверенно, потом громче, а потом так, что лес, который ещё час назад был источником ужаса, наполнился их смехом, как большая чаша — мёдом. Прыгун засмеялся громче всех, и его «Хо-хо-хо!» разнеслось по опушке, спугнуло стайку воробьёв и, кажется, даже заставило солнце светить чуть ярче.
Окутывавшее их напряжение мигом растаяло. Оно ушло не сразу — сначала оно превратилось в лёгкую неловкость, потом в усталую расслабленность, а потом просто испарилось, как утренний туман.
Продолжая свой путь из леса, шагая по знакомой тропинке, которая вилась между холмами, мимо ручья, мимо дупла Уизл, мимо норы Ушастика, мимо домика Грустика они все осознали, что всегда будут помнить то, что с ними произошло.
Не потому, что это было страшно. А потому, что это было важно.
И в этой важности, в этом уроке, усвоенном их маленькими, но отважными сердцами, и заключалась настоящая магия Стоакрового леса. Та магия, которая не требовала древних книг и тёмных ритуалов. Та магия, которая жила в них самих — в их дружбе, в их верности, в их готовности идти вперёд, даже когда страшно.
Медвежонок шёл впереди и уже придумывал новую песенку — на этот раз о том, как хорошо возвращаться домой, когда тебя ждут.
А дома их действительно ждали.
Ждал мёд. Ждал чай. Ждал уют.
И новые приключения.
Но это уже совсем другая история.
Казань, июль 2023Гвардии гауптман
Фантазия
Меня схватили достаточно быстро. Я даже сам не понял, как это произошло. Вот, вроде бы гулял себе по лесу в пригороде, собирал грибы и ягоды… В общем делал всё то же самое, что и обычно летними днями и вечерами. Как вдруг на меня налетела толпа бритоголовых молодчиков, быстро взяли меня под руки и повели куда-то вглубь леса.
Один рявкнул что-то резкое, другой подхватил грубым окриком, требуя замолчать и не рыпаться. Я даже пискнуть не успел.
Вскоре меня вывели на небольшую поляну, в центре которой располагалась большая палатка. Поодаль от неё полукругом стояли палатки поменьше, где-то явно жгли костёр — судя по вызывавшему приятные ассоциации запаху шашлыка, — а также слышались командные выкрики на местном наречии. Но это был не тот говор, к которому я привык здесь, на восточных рубежах. Это было наречие, труднопонимаемое для большинства жителей этих мест из-за его явной полонизированной окраски… Словно кто-то водил железом по стеклу.
Через некоторое время меня ввели в большую палатку. И я увидел там, за столом, его. Одет он был в форму оберштурмбанфюрера СС, подчёркнуто выглаженную, блестевшую своей изысканностью — словно сошёл с экранов старых фильмов о войне. Но я узнал его ещё до того, как он представился.
— Гвардии капитан Василий Базенюк. Здесь проходят тренировки лагеря «Голова впереди». Кто ты и зачем сюда пришёл? — Спросил он. — Разве тебе неизвестно, юноша, что здесь только патриоты!
Я пытался было что-то ответить, но он слегка незаметным жестом приказал мне молчать, что я и сделал. А затем, когда те, кто привёл меня сюда, вышли из палатки, он тут же произнёс:
— Парень! Какого лешего ты сюда припёрся?! Ты, что, не знаешь, что здесь тренируются эти… — Он показал рукой в сторону выхода из палатки. — Скины…
— Но Василий Петрович… — Начал было я.
— Никаких «но», парень! Беги! Пока они не прочухали ничего! В конце поляны есть обрыв, под ним небольшой уступ, о котором они пока что не знают. Беги туда и прыгай вниз. Они, конечно, безбашенные, но не настолько, чтобы прыгать в пропасть… Пока что.