Туман
— Чтоб ты сдох, голодранец! — завопил он, лёжа в кустах. — Голодранцем был и голодранцем помрёшь!
Смех его был визгливым, диким, как у обезумевшего. Михаил быстро связал ему руки, затянул узел, бросил его в придорожную грязь. Затем запрыгнул на телегу, рванул поводья. Лошади вздрогнули, повлекли груз в сторону леса. Радован остался лежать на дороге, шипя проклятия, всё ещё смеясь — смехом человека, который потерял всё, кроме ненависти.
— Они тебя всё равно повесят!
Анна услышала скрип колёс ещё издалека. Лошади двигались по утоптанной дороге, сминая траву, и шуршание её казалось насмешливым. Она выбежала на поляну, навстречу телеге. Михаил спрыгнул с телеги тяжело, чуть осев в коленях, словно нёс на себе невидимый груз. Он выпрямился медленно, но не спеша взглянуть Анне в глаза. Его лицо было жёстким, натянутым, как перетянутая тетива, готовая в любую секунду сорваться. Только глаза выдавали его — в них застыла сжатая, холодная боль, какая бывает у людей, потерявших что-то важное, но не смирившихся с этим. Анна внимательно смотрела на него. Лес вокруг затих, словно ждал.
— Ну? — коротко бросила она.
— Всё сделано, — ответил Михаил негромко, но его голос был глухим, как удар обухом. — Обоз взяли. Юрек... справился.
Анна едва заметно кивнула.
— Все?
— Двое мертвы. Двое ушли в лес.
Она медленно провела рукой по волосам, прищурилась.
— Ты не сказал главного.
Михаил молчал. Потом резко вскинул голову:
— Там был Радован.
Анна не вздрогнула, но напряглась, но её пальцы крепче сжались.
— Ты его убил?
— Нет.
— Почему?
Михаил отвёл взгляд, губы его дрогнули, но он сжал челюсти.
— Он сказал мне... — он говорил медленно, будто каждое слово было гвоздём, вбиваемым в его собственное сердце, — что Милена выходит замуж.
В воздухе повисло молчание.
— Я должен её увидеть, — сказал он так тихо, что его слова, казалось, исчезли в воздухе, не достигнув её.
Анна выпрямилась, сложила руки на груди.
— Безумие, — сказала она спокойно.
— Я должен, — повторил он упрямо, и в этом упрямстве слышалось отчаяние.
Анна шагнула ближе.
— А если она уже не та, кого ты помнишь? Если она тебя не ждёт?
Он замер, его лицо словно застыло, но потом в глазах вспыхнула резкая, жёсткая боль.
— Я всё равно должен.
Анна чуть склонила голову, разглядывая его.
— Ты хочешь убедиться, что она тебя предала? Или надеешься, что нет?
Он молчал.
Тогда она отвернулась, вскинув подбородок.
— Иди.
Михаил развернулся и пошёл, быстро, не оглядываясь. Анна смотрела ему вслед, а потом тихо, неслышно пошла за ним в тени деревьев. Михаил стоял у дома, где гуляла свадьба, спрятавшись за тёмным силуэтом старого вяза, и слушал. Издалека доносился шум — гул голосов, прерывистый смех, визгливые выкрики, пьяные песни. Всё это вздымалось в воздух, смешивалось с вечерней прохладой, с запахом прелого сена, с тусклым блеском редких звёзд, и Михаил чувствовал, как внутри него нарастает какое-то странное оцепенение. Он знал, чего ждёт. Ждал момента, ждал её. Дверь распахнулась с резким скрипом. Он весь сжался, прильнул к дереву, но взгляд его тут же метнулся вперёд. Она. Милена вышла на улицу, встала в проёме, чуть пошатываясь, словно колебалась, оставаться ли здесь или вернуться обратно. Он видел её лицо — при свете фонаря оно казалось ещё бледнее, но глаза… глаза всё те же, тёмные, внимательные, только будто чужие. Михаил не дышал. Она прислушалась к шуму деревни, к веселью за спиной, вздохнула, шагнула чуть дальше. И вдруг — посмотрела в его сторону. Он не отпрянул, не спрятался, не смог. Он застыл, как был, с широко раскрытыми глазами, судорожно цепляясь за этот миг. Он знал этот взгляд. В прошлом — в другом, далёком, безвозвратном времени — он видел его тысячу раз. В детстве, когда они смеялись, в юности, когда боялись признаться друг другу в чем-то неясном, неведомом. Этот взгляд был для него домом. И сейчас он ждал. Ждал в нём чего-то — крошечной вспышки узнавания, беспокойства, мельчайшего движения души, протянутой ниточки прошлого, за которую можно было бы ухватиться. Но взгляда хватило на мгновение. Она не дёрнулась, не выдохнула, не шагнула вперёд. Просто посмотрела. И отвернулась. Словно ничего не было. Словно он был пустым местом. Словно он уже умер для неё. Что-то оборвалось. Грудь Михаила сжалась так сильно, что он не сразу понял, что его сердце всё ещё бьётся. Это была боль — не та, что режет, а та, что раздавливает, обездвиживает, та, что уже ничего не исправит. Он отступил в тень. Развернулся. Ушёл. Анна стояла в стороне, полускрытая в темноте, и смотрела ему вслед. Она видела, как он исчез за деревьями, видела, как сутулилась его спина. Она знала — больше Михаил о Милене не заговорит. Она знала — что-то важное внутри него действительно умерло. И это знание придало ей сил и разбудило надежду.
АННА
Май 1941 года. Городок был разбужен пронзительными криками.
— Убили! Убили! Зарезали!
Звук этот, дикий, вырванный из самой глубины человеческого ужаса, расползался по ещё сонным улицам, врывался в окна, заставляя людей просыпаться в страхе, вслушиваться. Первым прибежал сосед, сапожник, за ним пекарь, потом лавочник с женой. Прибегали православные, католики, евреи, мусульмане. Ещё недавно они жили бок о бок, мирно, спокойно, но с тех пор, как сюда пришли усташи, всё изменилось. Толпа сгрудилась в саду у мельника.
— Господи…
— Матерь Божья…
— Кто? Кто это сделал?
На земле, среди жёлтых яблок, опавших с дерева, лежали хозяин мельницы и его жена. Глаза у них были открыты, пустые, горло перерезано так глубоко, что виднелись белые позвонки. Кровь растеклась по земле, окрашивая зеленые яблоки. Кто-то молча перекрестился, кто-то отвёл взгляд. Дети спрятались за спинами взрослых.
— Это сербы! — закричал кто-то из толпы. — Они не хотят нашей свободы, они хотят нашей смерти!!!
— Нет! Это жиды! Они жаждут христианской крови! — заорал другой голос.
Мгновение — и толпа взревела. Мужчины бросались друг на друга, кулаки вздымались, кто-то схватил палку, кто-то достал нож. Женщины кричали, увлекая детей прочь. Разлетелся глиняный кувшин, кто-то споткнулся о тело мельника и упал, раздались истерические вопли.
— Остановитесь! — в ужасе закричал пожилой священник, но никто его не слушал. Приехала полиция. Грузовик усташей загрохотал по брусчатке, оттуда выскочили солдаты, размахивая прикладами.
— Всех к стене! — скомандовал офицер. — Быстро!
Человек сорок загнали в грузовики. Были среди них и православные, и несколько евреев, и два цыгана. Их повезли в сторону оврага. Женщины плакали, дети визжали. На лицах мужчин — тёмное молчание, взгляд в пустоту. Один мальчик прижался к отцу, отец накрыл его голову руками. На следующее утро городок проснулся в тишине. Овраг был засыпан землёй, кровавые яблоки убрали. Но через день начался погром. Врывались в еврейские дома, в дома православных, выбивали окна, тащили перины, посуду, книги. На улице валялся Талмуд с вырванными страницами, истоптанный сапогами. Кто-то срывал со стены старый православный календарь со всеми святками и именинами, кто-то грабил лавки. Женщина с ребёнком пыталась бежать, но её толкнули, вырвали ребёнка из рук. Мужчину в очках тянули по земле за бороду, его голова стучала по камням.
— Бей жидов! Бей сербов! — кричали люди.
И среди них были те, кто ещё вчера заходил в лавку, кто покупал хлеб у пекаря, кто кивал соседу на улице. Но теперь этого соседа не было, и уже никто не вспомнит, был ли он добрым человеком, хорошим мастером, любил ли он своих детей. Теперь он был просто мёртвый, просто забытый. Анна с утра бегала по городку в поисках своего мужа Йосефа. Вчера он ушел на работу в школу и не вернулся домой ночевать. Она была в школе, но там не было никого из учителей и учеников, во дворе стояло несколько грузовиков, рядом с которыми стояли солдаты. Она бросилась к родителям мужа, но квартира оказалась открыта, внутри валялись разбросанные вещи, опрокинутая мебель, а стены измазаны ослиным дерьмом. На двери желтой краской была нарисована шестиконечная звезда. Анна помчалась к своим родителям и застала ту же картину. Выходя, она увидела, как из дома напротив группа вооруженных мужчин выводят семью адвоката Раппопорта. Его, жену и трех дочерей. Их поставили лицом к стене, и офицер усташей приказал стрелять. Прозвучал выстрел. Анна в испуге закричала, офицер оглянулся, это лицо она запомнила на всю жизнь.
----Держи жидовку, - закричал офицер, и вся группа побежала в ее сторону. Анна на мгновенье увидела обезображенные злобой и азартом лица мужчин и в тот же миг она бросилась обратно в дом, закрыла дверь, придвинула комод, открыла окно, сама же прыгнула в подпол и нырнула в отсек с картошкой. Наверху послышались выстрелы, потом скрежет отодвигаемого комода, топот сапог, ругань солдат, хруст разбитого оконного стекла. А затем наступила тишина, которая длилась долго, очень долго, вечность. Анна не знала, который час. Пустоты между картофелями давали возможность дышать, но их круглые бока сильно впились в тело, причиняя невыносимую боль, ноги онемели. Когда измученное тело победило рассудок, Анна выбралась из подполья. На улице была ночь, слышались отдаленные выстрелы, пьяный гогот и женские крики. Анна выпрыгнула из окна в сад и прячась между деревьев пошла в сторону леса. Она бежала по кромке, пригибаясь к земле всякий раз, когда ветер шевелил ветви деревьев — ей казалось, будто кто-то крадётся следом. Лёгкая блузка не спасала от холода, но она не чувствовала ни ветра, ни боли в ногах — только леденящий страх, знакомый с детства, тот, что парализует дыхание и сжимает сердце. За спиной — дымящийся город, где звуки выстрелов уже слились с эхом в её ушах. Она бежала оттуда, спасая себя, спасая то, что осталось от неё. Каждый куст казался засадой, каждый стон ветра — криком: «Лови жидовку!» И она всё слышала снова: пламя, крики, шаги погоня... И вдруг — голоса. Мужские. Близко. Анна инстинктивно бросилась в сторону, вжалась в землю за старым пенем, закрылась руками. Сердце стучало так громко, что, казалось, его услышат.
— Тише, — сказал один из них
Она замерла. Знакомый тембр. Тёплый, глуховатый. Она осторожно выглянула из-за укрытия. Между деревьями двигались несколько силуэтов.
— Здесь кто-то есть, я чувствую, — снова голос. Она замерла, вглядываясь в нарастающий сумрак, и в тот миг, когда один из мужчин шагнул ближе, она смогла вздохнуть. Она узнала.
— Душан? — еле слышно, прошептала она срывающимся шёпотом.
Он резко обернулся. Замер. И в следующую секунду шагнул к ней.
— Анна?.. — недоверие, надежда, боль в одном слове.
Они стояли, не в силах двинуться. И вдруг — будто что-то внутри обрушилось, и Душан рванулся вперёд, обнял её, крепко. Анна вжалась в его грудь, не плакала — только дрожала, чувствуя, как сходит прочь камень за камнем: страх, ужас, одиночество.
— Ты жива… Господи… — прошептал он.
— Ты не видел Йосефа, он исчез еще вчера. Душан ответил не сразу.
— Его убили, ---- сказал он, проглотив огромный комок печали. Анна остолбенела, потом села в траву, обхватила руками затылок и тихо завыла. Душан снял пиджак и накрыл им Анну.
— Многих евреев убили, остальных собрали в школе, погрузили в грузовики и увезли, — сказал Душан.
— То же самое сделали и с сербами, только убивали их страшно очень , лопатами и ломами. Не щадили никого, убили всю мою семью и семьи этих детей. Взбесившиеся собаки. Душан заплакал, дети тоже зашмыгали носами.
— Пойдем с нами, будем пробираться в горы, пока не встретим партизан. Он обнял Анну за плечи и помог ей встать на ноги.
— А что с моими родителями и с родителями Йосефа, --- опомнилась Анна
— Не знаю, ---ответил Душан. ---Скорее всего их увезли в место сбора всех евреев. А где это я не знаю.
Оглянувшись на городок, озарённый тревожным заревом пожара, они на мгновение замерли, будто прощаясь с чем-то важным — с тенью надежды, с иллюзией покоя, с местом, где ещё недавно пульсировала жизнь. Над крышами поднимались клубы дыма, в небе отражались всполохи огня, и в этом багровом свете всё казалось нереальным — как сон, из которого невозможно проснуться. Затем, не обмениваясь словами, скованные общей тревогой, они двинулись вперёд, в темноту, к неведомому, ведомые лишь тягой идти дальше.
МИЛЕНА
После бегства Михаила Драган стал частым гостем в доме Радована. Он не стучался, не спрашивал разрешения, не приглашал себя — просто стал частью обстановки, как тяжелый дубовый стол, как кресло у очага. Радован привычно бросал ему:
— Поешь с нами, Драган.
Он ел медленно, сдержанно, но с аппетитом. Помогал по хозяйству, обсуждал с Радованом дела, а по вечерам приходил Лука. В такие вечера они уходили втроем в дальнюю комнату, за плотную занавесь, и там, в полумраке, у тяжёлого дубового стола, говорили о будущем страны. В этих беседах каждый видел себя на вершине, каждый мысленно уже ощущал тяжесть власти. Милена привыкла к его присутствию так же, как привыкают к часам, которые идут на стене. Сначала это раздражает, потом перестаёшь слышать, потом уже, кажется, что без этого тикания комната пуста. Милена, — голос Радована, прозвучал мягко, но в нём таилась сталь. Он смотрел на неё пристально, будто пытался заглянуть под кожу, в самую глубину мыслей. — Ты должна быть с ним нежнее. Ты же видишь — он смотрит на тебя так, будто мир исчезает. Мужчина, который по-настоящему хочет женщину, готов положить к её ногам всё. Милена молчала, будто не услышала. Глаза её упёрлись в узор на скатерти, пальцы невольно теребили край.
— Ты хочешь жить как крестьянская дочь? — голос отца стал жёстче, резал, как нож. — В нищете, без будущего? Ты знаешь, кем он станет. И значит — знаешь, кем станешь ты.
Она чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и горькое одновременно. Необъяснимая жалость. И злость. И.… что-то ещё. Она не хотела этого слушать — но слова вонзались, будто отец не просто говорил, а вбивал их молотом. Она вспомнила: Драган, склонившись над столом, рассказывал что-то вполголоса, глядя в сторону, будто боялся спугнуть её взглядом. А она, сама того не замечая, вдруг улыбнулась. Просто — уловив в его голосе искру, живую, как пламя. Просто — потому что в этот миг он был настоящим.
— Он не твой выбор, — прошептал, Радован, уже почти нежно, но в этом шепоте было больше давления, чем в крике. — Он твоя судьба. Прими её достойно.
Милена медленно подняла глаза. И впервые посмотрела отцу прямо в лицо. Там, за его суровыми чертами, она вдруг увидела тревогу. И страх. И любовь — такую, какую отец может чувствовать к дочери, когда отпускает её не к тому, кого сам бы выбрал. Они сидели на лавке у старой каменной стены, за которой шептали листья виноградной лозы. Вечер медленно опускался, и с ним — тишина, наполненная звуками: стрекот цикад, скрип колодца, далёкий лай.
— Милена, — сказал Драган негромко. — Ты сегодня почти не говоришь.
Она не ответила сразу. Лицо её было обращено к горизонту, где последние полосы света ложились на горы. Тень от её ресниц дрожала.
— Просто думаю, — сказала она наконец. — О многом.
Он кивнул, не настаивал. В этом молчании между ними было что-то родное. Он не пытался её завоевать, не бросался словами. Просто был рядом. Как земля под ногами.
— Ты знаешь, что отец хочет… — она замялась, слова вязли в горле. — Чтобы я… принимала тебя теплее.
Он чуть усмехнулся. Без злости.
— Радовану всегда хотелось всё расставить по полкам. Даже чувства.
— А у тебя они есть? — резко спросила она. — Чувства ко мне?
Он повернулся к ней. Долго смотрел. Глаза у него были ясные, серо-зелёные, как озеро, в котором отражается небо перед дождём. Я не умею красиво говорить, Милена, — тихо сказал он. — Но, когда я думаю о тебе, мне становится… легче. Теплее. Как будто я знаю, зачем всё это. Работать, ждать, бороться. Она замолчала. В груди что-то кольнуло. Это не были признания, не были стихи. Но они были правдой.
— А ты знаешь, — сказала она почти шёпотом, — я вчера впервые улыбнулась, слушая, как ты рассказываешь о том, как баран убежал у дяди Златко. Я даже не заметила, как это случилось. Просто… стало смешно. И хорошо.
Драган ничего не сказал. Только медленно протянул руку и коснулся её ладони. Осторожно, как касаются свечи, чтобы не погасла. Она не убрала руки. И тогда он понял, что в этой тишине уже есть ответ. Грусть Милены медленно растворялась в днях, наполненных тягучей рутиной. Сначала она просто выходила на крыльцо, смотрела в пустоту, потом начинала прогуливаться вдоль забора, а потом, однажды, согласилась пройтись с Драганом по тропинке, ведущей к реке. Он был нежен, говорил мягко, глядя в её лицо с ласковой задумчивостью. Приносил цветы, дарил подарки — серьги, расшитые платки, броши, книги. Милена принимала их с робкой благодарностью, не спрашивая о происхождении, но в глубине души ощущая какую-то неясную, неприятную тень. Драган ухаживал за ней с точным расчетом человека, привыкшего добиваться своего. Он не говорил о любви, не задавал вопросов, не торопил. А в деревне тем временем тревога становилась обыденностью. Обыски следовали за обысками, аресты — за арестами. Иногда на рассвете, когда туман еще стелился по земле, звучал сухой, как сломанная ветка, выстрел, и люди на мгновение замирали, понимая, что кто-то уже не увидит солнца. За сотрудничество с партизанами казнили без долгих разбирательств, и это, как ветер, проносилось по деревне — страшное, неизбежное, но странно привычное. Когда деревня заговорила о свадьбе, он улыбался — не с радостью, а с уверенностью человека, знающего, что он победил. А потом пришли партизаны. Выстрелы, крики, запертые двери, окна, затянутые в ночь. Когда всё стихло, Драгана уже не было. Он исчез так же внезапно, как появился. Милена молчала. Она сидела у окна, глядя на его кресло, в котором больше никто не сидел. И в этой пустоте, оставшейся после него, было что-то, что она никак не могла понять. Дом опустел. Казалось, стены пропитались этим новым, чужим для неё воздухом. После того как Богдана убили — мать слегла. Сначала она просто перестала вставать с постели, потом почти не говорила. Лежала, отвернувшись к стене, с пустым взглядом, медленно угасая. Милена носила ей воду, кормила её ложкой, вытирала влажное от пота лицо. Надо жить, мама, — говорила она.
— Зачем? — отвечала та глухим, чужим голосом.
Она угасала не месяцами, а неделями. Как осенний лист, что уже не держится за ветку. Как пламя, которому не хватило масла. Когда её хоронили, отец не сказал ни слова. Только стоял у могилы, сжимая губы в тонкую полоску. После этого он изменился окончательно. Радован теперь редко возвращался домой. Если и появлялся, то ненадолго, уставший, раздражённый, в чём-то запачканный — то ли в грязи, то ли в крови. "Зачем я здесь?" — думала Милена. Раньше всё было просто. Она думала, что выйдет замуж, будет вести хозяйство, рожать детей. Теперь будущее обрушилось, как мост, подожжённый с обеих сторон. Она пыталась найти себе занятие. Пекла хлеб, убирала в доме, вышивала. Но всё это было лишь механикой, пустой рутиной. Иногда она думала — а что, если пойти в лес? Найти Михаила? Или тех, кто с ним? Но что она сможет сделать? Её не примут, её там не ждут. Радован больше не был просто крестьянином. Теперь он носил дорогие, чистые рубашки, пах дорогим табаком. В доме появлялись новые вещи: импортный кофе, шерстяные одеяла, редкие фрукты. Она не спрашивала, откуда всё это. Знала. Сначала он просто наладил контакт с усташами. Подчинился, как подчинились многие. Затем начал помогать: снабжал продовольствием, сдавал тех, кто, по его мнению, был связан с партизанами. "Если мы будем с ними, нам нечего бояться", — говорил он. А потом перешёл к другому. Теперь он руководил распределением конфискованного имущества. Когда кого-то арестовывали или убивали, его дом, его земля, его запасы еды переходили в новые руки. И Радован был тем, кто решал, в какие именно. "Так нужно, — говорил он ей, не глядя в глаза. — Или ты хочешь, чтобы нас самих вышвырнули на улицу?" Но Милена знала, что его движет не страх. Радовану нравилась власть. Однажды она увидела его с двумя усташами. Один был высоким, смуглым, с пронзительными, как у ворона, глазами. Второй — коренастый, в кожаных перчатках. Они стояли у ворот и смеялись. В какой-то момент второй достал из кармана часы.
— Хорошие? — спросил он.
Радован кивнул.
— Откуда?
— Снял с одного еврея, перед тем как его… ну, ты понимаешь.
Они снова рассмеялись. Милена смотрела на отца. Хотела что-то сказать. Что? Что он стал чудовищем? Что это не его путь? Что её мать, будь она жива, бы его прокляла? Но он только скользнул по ней взглядом, холодным, как лёд. "Уйти? Но куда?" Она чувствовала, что время сжимается. Скоро что-то случится. Она не знала, что именно, но внутри уже зарождалась буря. Она просто ещё не знала, в какую сторону она её понесёт. Однажды за ужином Радован сказал:
— Ты должна понять, —времена меняются. Мы должны быть с теми, кто сильнее.
— А как же наши соседи? Те, кого мы знали всю жизнь?
Радован резко отодвинул тарелку:
— Хватит! Ты уже не ребёнок, Милена. Пора понять — в этом мире выживает тот, кто умеет выбрать правильную сторону.
Она промолчала, чувствуя, как между ними растёт пропасть, холодная и непреодолимая. Анте Рогич появился в их доме весенним вечером. Высокий, подтянутый, с холёным лицом и цепким взглядом. Он держался безупречно вежливо, но что-то хищное проскальзывало в его движениях.
— Ваша дочь прекрасна, — сказал он Радовану, пока Милена разливала вино. — Такая красота достойна лучшего.
Позже отец зашёл к ней в комнату: — Это достойный человек, Милена. Офицер. У него большое будущее.
— Я его не люблю, — тихо ответила она.
— Любовь? — Радован горько усмехнулся. — Любовь не накормит тебя и не защитит. Посмотри вокруг — мир рушится. А он сможет дать тебе безопасность.
— Как матери? — слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.
Пощёчина обожгла щёку. — Никогда... — процедил отец. — Никогда не смей говорить о ней. Венчание превратилось в бесконечный кошмар. Милена стояла у алтаря, чувствуя, как немеют ноги. Свечи плыли перед глазами, ладан душил. Тяжелая рука Анте лежала на её плече — даже здесь, в церкви, он словно метил её как свою собственность. Взгляды соседок жгли спину. Их шёпот проникал под кожу: — Говорят, мать её прокляла этот брак перед смертью... — Да разве ж теперь откажешься? Времена такие...
— А жених-то — зверь в овечьей шкуре...
Священник, бледный, с поджатыми губами, смотрел на неё почти с жалостью: — Согласна ли ты... Молчание затянулось. Пальцы Анте впились в локоть, и Милена почувствовала, как внутри что-то надламывается. — Да, — её голос прозвучал чужим. Дом, в котором справляли свадьбу, был странной мешаниной старого и нового. Здесь ещё дышало прошлое — в скрипе половиц, в тяжелых дубовых дверях, в узорчатых вышитых скатертях, что прежняя хозяйка, вероятно, когда-то гладила рукой. Но прошлое неумолимо вытеснялось новым: из комнат исчезли старые иконы, а на их месте появились католические кресты, в серванте стояла дорогая посуда, наверняка привезённая из разграбленного дома. В углу, за сундуком, валялась детская игрушка — забытая, никому не нужная. В доме было полно людей. Смех, гомон голосов, звон бокалов. Чувствовалось, что большинство гостей знали друг друга давно, их объединяла не дружба, но что-то большее — общий страх, общее прошлое, общее будущее, сплетённое из выгоды и крови. Милена сидела у стены, и в этом празднике жизни ей не находилось места. Её поздравляли, ей улыбались, кто-то даже касался её руки, но всё это было мимо неё, не для неё. Женщина в белом платье, но без радости, без трепета, без надежды. Анте — её муж — смеялся громче всех. Он сидел во главе стола, пил, запрокидывая голову, хлопал по плечу соседей, иногда оборачивался к ней и бросал какой-то весёлый, довольный взгляд, точно удостоверяясь, что она всё ещё здесь. Её отец, Радован, пил много. Слишком много. Он был в ударе: размахивал руками, горячо говорил, потом вдруг пускался в пляс, хватал за талию какую-нибудь молоденькую девку, кружил её в танце, смеялся — смехом, в котором звенело что-то странное, будто скрытое за этой весёлостью. Милена встала. Её никто не удержал, никто даже не заметил. Она прошла по комнате, не замечая взглядов, и вышла во двор. Случайно взглянув в сторону, она увидела его. Михаил. Он стоял в темноте, за деревьями. Долгое мгновение она смотрела на него, и он смотрел на неё. Точно два мира, когда-то близкие, вдруг снова столкнулись, но уже не могли соединиться. Она не помнит, кто первый отвёл взгляд. Но когда она подняла глаза вновь, его уже не было. Где-то в доме грянуло громкое "Живели!" Радован снова захохотал, а музыка, казалось, заглушила даже тишину ночи. Когда последние гости разошлись, Анте запер дверь и повернулся к ней. Его глаза были холодны, как лёд: — Ты теперь моя жена. Моя собственность. Запомни это. В спальне он не стал зажигать свет. Его движения были чётки и размеренны, как на военном параде. Срывая с неё платье, он словно срывал кожу — слой за слоем, обнажая беззащитность.