Колыбельная для имаго

Пролог

2026 год. Заголовки газет:

«Учёные объявили о рождении первого ребёнка с помощью роботизированной системы инъекций спермы».

«В Китае представили проект робота для вынашивания эмбриона».

«2026: Китай выпустит первого в мире робота для суррогатного материнства».

«Искусственная матка, генный дизайн и ИИ-няни для эмбрионов: заменят ли биотехнологии естественную беременность?»

Спустя столетия эти газетные страницы превратились в истлевшую пыль, осевшую на обожжённой, безжизненной земле, усеянной воронками от ядерных взрывов. Миллионы городов были стёрты с лица планеты, канули в небытие имена миллиардов людей. Солнце навсегда исчезло за непроницаемым слоем радиоактивных облаков, погрузив мир в вечную, промозглую тьму, изредка разгоняемую лишь всполохами молний или отблеском далеких пожаров. Выжившие животные и растения мутировали, превратившись в причудливых и опасных тварей, а леса превратились в обугленные скелеты, торчащие из серого пепла.

И где-то глубоко в толще скалы, которая когда-то была высокотехнологичным бункером от войны, всё ещё продолжалась жизнь. Здесь, в последнем оплоте человечества, дети продолжали появляться на свет. Но теперь это происходило не только естественным путём. В полумраке коридоров, под мерное гудение систем жизнеобеспечения, из инкубаторских «сумок» — герметичных капсул с искусственной амниотической жидкостью, системой подачи питательных веществ и датчиками ИИ, отслеживающими каждый этап развития, — извлекали новорождённых. Капсулы напоминали маточные оболочки, но были созданы из сверхпрочных полимеров и титана и управлялись алгоритмами, отточенными десятилетиями выживания.

Единственным источником жизни здесь был бесконечный поток воды. В недрах горы, за толстыми стенами из армированного бетона, спрятанные турбины вращались от мощного подземного течения, рождая электричество. Оно питало тусклый свет ламп и, что самое главное, сложную систему вентиляции. Эта система с хрипом и свистом прогоняла через себя загрязненный, дефицитный воздух с поверхности, очищая его ровно настолько, чтобы он оставался пригодным для дыхания — пусть и был пропитан слабой, но постоянной радиацией.

В самом сердце бункера существовала особая ниша-поле — гидропонная ферма. Под светом мощных электрических фитоламп, излучающих спектр, максимально приближенный к солнечному, росли чахлые растения, дающие жалкий, но стабильный урожай: генетически модифицированная пшеница с ускоренным циклом роста, водоросли и соя, богатые белком, грибы, способные перерабатывать токсичные вещества, бледный картофель и горькая зелень. Это была единственная пища, поддерживающая угасающую популяцию.

Здесь человечество нашло свое последнее пристанище и придумало свои правила выживания — жестокие правила Улья. На вершине иерархии стояла Королева-мать: её тело было изношено бесконечными родами и гормональной терапией, но её воля была абсолютным законом.

Мужчины жили как трутни — безымянные носители семени, существующие под номерами как биоматериал. Их жизнь здесь коротка, но проходит в относительной роскоши и праздности.

Женщины же, наоборот, подвержены изнурительной физической и умственной работе.

Сможет ли такая система существовать долго? Найдутся ли смельчаки или безумцы, которые вспомнят о свободе и бросят вызов этой бездушной иерархии Улья? Или же все они так и будут безропотно исполнять свой долг — молчаливые винтики в машине, единственной целью которой было механическое продолжение человеческой жизни?

Глава 1

— 1539, вставай! — громкий звонкий молодой голос 1540-го ворвался в сладкий сон мальчишки, безжалостно разбивая хрупкие видения.

1539 вздрогнул и приоткрыл глаза. Он уснул за чтением — на груди у него лежала пожелтевшая от времени копия книги "Летопись о минувших днях" — рассказа о старом мире, которого больше не существовало. Ему снились прекрасные сны: бескрайние зелёные луга, лазурное небо и то самое солнце, о котором говорилось в древних текстах, — огромный огненный шар, что когда-то обогревал всю планету. Сладко было представлять всё это: деревья, реки, ветер... Другие его не понимали. Даже древний летописец лишь качал головой, когда 1539 заводил разговоры о прошлом.

— Вчёмдело? — у него лишь получилось сказать фразу сплошняком. Сон всё ещё не отпускал его, обволакивал, как густой туман. Увидеть бы когда-нибудь то, что написано в летописи. Это так называемое солнце...

— Сегодня важный день! — хохотал 1540-й, подпрыгивая на месте. — Сегодня мы с тобой совершеннолетние! С днём рождения, дружище!

Парень стоял у кровати, сияя от радости. Он был одет в белоснежный костюм, сшитый из тонкого волокна, и тапочки из мягкой коры. Одна коса из длинных черных волос, красиво заплетённая и украшенная маленькими блестящими колечками, весело прыгала в такт его движениям. В этой мрачной каменной комнатке с шестью углами, где свет давала лишь тусклая светодиодная лампочка, он сам словно излучал собственное солнце.

— Изъятие детей уже прошло? — хрипло спросил 1539-й, протирая глаза.

— Да, всем детишкам дают сейчас имена и номера, все здоровы, все двадцать. Только королева ещё не понесла, но это нормально — их сестричка задерживается — он улыбался, и его глаза искрились весельем.

— Ну вот, проспал — 1539-й был огорчён. Ему нравилось смотреть, как маленьких новорождённых существ приносят в тронный зал — крошечных, беспомощных, но таких полных жизни. Нравилось видеть, как рыжеволосая жрица нарекала девочек красивыми именами, а мальчикам выбивала на запястье номер. Это был священный акт посвящения в новый мир, ритуал, связывающий поколения.

— Ты видел это семнадцать раз, но только лет с трёх осознанно, — напомнил, смеясь, ему 1540-й. — В следующем году всё повторится.

Пока шёл их диалог, 1539-й встал, потянулся и заметил на краю кровати аккуратно сложенный костюм. Чьи-то женские бережные руки приготовили его ещё вечером накануне. Всё такое белое, нетронутое, безупречное. В первый раз в жизни он поменяет свою повседневную робу с номером 1539 на спине и груди на что-то другое. Костюмы выдавались только на праздник и только с восемнадцати лет — знак перехода во взрослую жизнь.

— Ты можешь позвать прислугу, чтоб заплела тебе красивую косу, — лениво заметил 1540-й, поправляя складки на своём безупречном наряде и недовольно глядя на тщетные попытки 1539-го заплести косу из своих длинных спутанных темно-русых волос. Одна коса означала совершеннолетие, первый год, когда их поколение будут проверять на плодовитость.

— Нет времени, — отрезал 1539-й. Ему не хотелось отвлекать женщин от праздника — они и так много работают ради Улья, ради них всех.

Он быстро ополоснул лицо, шею и руки в глиняном тазу. Вода, принесённая прислугой ещё на рассвете, пахла мятой — слабым, едва уловимым ароматом свободы. Капли стекали по его шее, оставляя прохладные дорожки.

Надев костюм, он взглянул в мутное зеркало, покрытое сетью царапин. На него смотрел незнакомец. Блестящий брючный костюм из белого шелка струился по фигуре,тапочки из бересты, выкрашенные в кипельно-белый цвет, казались невесомыми, а рубашка из натурального хлопка приятно холодила кожу. Легкая небрежная темно-русая коса спускалась чуть ниже плеч. Янтарно-карие глаза светились в предвкушнии чего-то нового. Губы незнакомца дрогнули в неуверенной улыбке. Нежели это он?...

— Кстати, сегодня ещё и день выбора летописца, — как бы вскользь проговорил 1540-й, собирая их нехитрый скарб в холщовый мешок.

— Когда? Во сколько? — резко напрягся 1539-й. Его сердце забилось чаще. Стать летописцем — значит прикоснуться к истории, к прошлому, к тому миру, о котором он так мечтал.

— Возможно, уже выбирают. Тебе это зачем? — крикнул вдогонку 1540-й. Но 1539-й, только что очнувшийся ото сна, сонный и неуклюжий, уже бежал со всех ног к тронному залу, позабыв обо всём.

Смеясь, 1540-й продолжил собирать их скудные запасы — всё, что они нажили вместе с 1539-м, живя в одной соте, так как их номера шли подряд. За эти годы они стали не только соседями, но и лучшими друзьями, делившими радости и горести. Собрав все вещи — потрёпанную копию летописи, робы, пару запасных рубашек — он окинул взглядом своё бывшее жилище. Никакого сожаления не блестнуло в его светлых глазах. Сегодня они с другом переезжают на этаж, предназначенный для половозрелых мужчин. Он был счастлив в своём неведении, не подозревая, что скоро всё изменится — и их дружба, и их мир, и сам Улей.

1539-й бежал по узким, техническим коридорам. Сырой, пропахший озоном и стерилизующим раствором воздух обжигал горло. За очередным крутым поворотом, где тусклая аварийная лампа отчаянно мигала, грозя вот-вот погаснуть, он почти врезался в девушку.

На ней была стандартная серая рабочая форма лаборантки — дешёвая синтетика, местами прожжённая кислотой, с въевшимися намертво пятнами крови и машинной смазки. Пять светлых, почти белых кос небрежно свалялись на плечах. Бледное лицо, тонкие губы, под глазами синева от недосыпа — ничего в её облике не должно было будоражить сердце. Она была обычной девушкой, изъятой когда-то из такой же инкубаторской сумки, как и он сам. И из какой вытаскивала она новорождённых не более часа назад. И сейчас, судя по свежим красным брызгам на рукавах, шла переодеваться, чтобы успеть на праздник нарядной.

И всё же он замер на долю секунды, встретившись с ней взглядом. Его собственные глаза — янтарно-карие, живые, горячие — на секунду утонули в её глазах. Они были серыми. Бездонно-серыми, как бетонные стены этого коридора. Они посмотрели сквозь него. Равнодушно. Устало. Для неё он был просто номером, таким же продуктом системы, как и те, кому сегодня первый день жизни.

1539-й молча двинулся дальше. Девушка — в другую сторону. Но эту секунду — стук собственного сердца, запах её волос, смешанный с запахом крови, этот короткий обмен взглядами, он будет вспоминать всю свою жизнь.

Глава 2

Жрица Памела только что завершила ритуал: кончик её тонкой иглы, всё ещё пахнущей стерильным раствором и травяным пигментом, замер на запястье младенца. Она выводила последнюю чёрточку в цифре «1720» — номере последнего новорождённого мальчика в этом году. В тот самый миг, когда игла оторвалась от кожи, раздался звонкий хлопок распахнувшейся двери, и в тронный зал, толкнув створку плечом, ворвался 1539-й.

Зал Улья сиял непривычным великолепием. Большинство жителей облачились в лучшие одежды: разноцветные костюмы и платья с вышивкой, расшитые бисером рубахи, хрустящие крахмаленые воротники. Лишь прислуга сновала в серой, блеклой, застиранной одежде. Сегодня у них тоже был праздник, но никто не отменял их обязанностей: мыть посуду, подливать напитки и убирать за разгорячённой толпой. Они скользили вдоль стен, бесшумные как тени, с подносами, на которых позвякивали глиняные кружки.

Королева Лалин восседала на троне, и сегодня она затмевала всё вокруг. Её облачение — пышное платье, искусно скроенное из золотой парчи с вкраплениями воронёных перьев, — было настоящим произведением искусства. Оно скрывало то, что королева тщательно прятала от посторонних глаз: изуродованное многолетними родами и гормональной терапией тело. Тяжёлая, вычурная драпировка спадала каскадом с её плеч, расширяясь у бёдер до невероятных объёмов, создавая иллюзию былой грации. Но даже за этим великолепием чувствовалась тяжесть — её чрево вновь взращивало новую жизнь, и срок был уже почти полным. Корона из переплетённых вентиляционных трубок и осколов зеркал, водружённая на высокую причёску, сверкала сотнями мелких бриллиантов, а седые волосы, щедро посыпанные золотой пыльцой (измельченной слюдой), были уложены в замысловатую конструкцию, напоминающую соты. Для женщины, разменявшей пятый десяток, она выглядела потрясающе: острые скулы, пронзительный взгляд и твёрдая, властная линия губ выдавали в ней не просто красавицу, а умную, жестокую правительницу с непростой судьбой. Все взгляды в зале были прикованы только к ней.

Огненно-рыжая Памела, чьи волосы, словно язык пламени, буйным водопадом струились по плечам, провозгласила окончание посвящения младенцев в народ Улья. Звонкий, металлический голос жрицы разнёсся под высокими сводами, и в тот же миг королева начала подниматься, опираясь на руки фавориток-близнецов, Мелиссы и Мелины. Все раговоры мгновенно стихли, только где-то вдалеке заплакал младенец, и его тут же запеленали потуже.

Рядом с 1539-м незаметно встал 1540-й. Его глаза блестели от возбуждения, но он держался настороженно, прижимая к груди холщовый мешок. Внутри лежали их немногочисленные пожитки. Прислуга, как по мановению волшебной палочки, материлизовалась из темноты, молча забрала мешок, даже не кивнув, и растворилась в толпе. Она унесет вещи туда, куда надо.

— Итак, я вас всех поздравляю! — голос Королевы раскатился по залу, перекрывая оставшийся шёпот. — Сегодня великий день, день нашего единства! — она говорила с жаром, и при каждом вздохе её пышная грудь, затянутая в золотой корсет, тяжело вздымалась. — Всем новоприбывшим — добро пожаловать!

Она бросила приторный, слащавый взгляд на младенцев. Некоторые из них уже мирно сопели в руках молоденьких девушек. Те выглядели едва ли старше шестнадцати, но их лица были такими усталыми, как у старух.

— Всем, переступившим рубеж совершеннолетия, — королева перевела взгляд на стройные ряды юношей и девушек в девственно-белых одеждах, с одной единственной косой, перекинутой через плечо, — я желаю плодовитости! Всем остальным — продолжайте жить и радовать нас своими успехами!

Она помедлила, поправляя край тяжелой мантии, и продолжила, чеканя каждое слово, как древний завет:

— Каждый год я напоминаю вам свод правил Улья. Мужчины — наш бесценный ресурс, семя, которое они носят в своих чреслах. Женщины — продолжительницы рода человеческого, наши кормилицы, защитницы и целительницы. С возрастом вы обретаете новую профессию. Восемнадцать — кормилица. Двадцать один — лаборант или целительница. Двадцать шесть — строительницы, инженерки. Тридцать четыре — уборщицы, портнихи и прачки. Сорок два — стражи порядка и работницы вентиляции. Пятьдесят — добытчицы воды и пищи, прислуга. Ими вы остаётесь до конца жизни… Сегодня — великий день.

1539-й слушал и знал, что есть исключения из правил. Памела, например, выглядела на тридцать пять, но она была жрицей. Как и фаворитки Королевы, она стояла вне кастовой системы. В фаворитки попадали лишь дети Королевы, рождённые естественным, «живым» путём — не из пробирки, а из чрева. Жрица, утробная дочь Лалин и её главная советница, не носила кос. Её рыжие волосы метались по спине бешеным, непокорным фонтаном. Она пугала и завораживала одновременно.

— Напоминаю вам, что сегодня к вечеру мы простимся с теми мужчинами, кому исполнилось тридцать девять лет, — с ноткой притворной грусти протянула Королева. — Сегодня день прибавления людей — и их же убавления. Не мы придумали эти правила. Они написаны кровью тех, кто выжил несмотря на смерть вокруг. Не нам их менять.

Она взглянула на кучку мужчин, стоящих чуть в стороне ото всех. У них на чёрных костюмах были цифры спереди на груди и сзади на спине.

— Вы исполнили свой долг в Улье. Мы, как и всем покинувшим нас в вашем возрасте, дадим вам с собой тёплую одежду, еду и выпивку.

Она улыбнулась, услышав одобрительные выкрики. Еде и выпивке здесь были очень рады.

1539-й заметил взгляд одного из тех, кто должен сегодня уйти. Уйти из безопасного жилища, оставить тех, с кем он прожил всю жизнь, прожил в роскоши по нынешним меркам. Уйти туда, откуда никто не возвращался. Никто не знал, что ждёт их снаружи, на безжизненной земле. Другая жизнь? Или смерть? Тот стоял чуть поодаль — красивый мужчина с длинными волосами, уложенными в двадцать две аккуратные косы. Номер 1323. Его взгляд был полон такой густой, чёрной зависти и ненависти к молодости, что у 1539-го перехватило дыхание. В этих глазах читалась лютая обида на восемнадцатилетнего паренька, у которого было ещё целых двадцать лет жизни в безопасности.

— Не обращай внимания, — неожиданно раздался рядом хрипловатый, низкий голос.

1539-й вздрогнул. Рядом с ним стоял мужчина, который раньше никогда не обращал на него внимания. Слишком молодой, чтобы быть ровней «взрослым» трутням. Сегодня всё изменилось. На незнакомце был костюм болотного цвета с номером 1444 на запястье. 1539-й машинально пересчитал косы мужчины: их было десять. Двадцать семь лет.

— У всех есть свой срок годности, — мужчина невесело ухмыльнулся.

— Он просто завидует, — согласился 1540-й, пихнув друга локтем.

— А что вы скажете, когда будете на его месте? — вдруг задумчиво проговорил третий голос, и 1336-й вышел из сумрака. Красный костюм, его номер они увидели на запястье. Никто ему не ответил, потому что поняли: ему тридцать восемь. Ему остался год. Говорить с ним было всё равно что беседовать с мертвецом.

Пока 1539-й отвлёкся, Королева закончила речь и опустилась на трон. Новорождённых унесли, и в зале стало заметно тише.

— Так же сегодня мы решили, что пора выбрать нового летописца, — начала Памела. Её звонкий голос заставил всех замереть. — 802-й слёг и больше не выходит из своей соты. Но он успеет передать свои знания преемнику, я уверена. В этом трутне много жизненных сил… — в её голосе послышалась едва уловимая, почти издевательская усмешка. 1539-му показалось, что жрица сожалеет о том, что старик так долго живёт. Сегодня 802-му исполнился девяносто один год.

— Желающие испытать судьбу, прошу вас встать отдельно, — она указала на место прямо у трона.

Десять тридцатидевятилетних мужчин двинулись к трону, словно стадо, ведомое инстинктом. 1336-й и другие его возраста потянулись за ними, а за ними — те, кто был помладше. 1539-й сделал шаг вперёд, но 1540-й его остановил, потянув за рукав рубашки.

— Подумай, дружище, ещё раз, — зашипел друг. — Ты умрёшь девственником! Летописец навсегда отказывается от продолжения рода. Тебя ждёт смерть в постели не с Королевой, а с дерьмом под задницей! Будешь чахнуть над книгой, когда все остальные будут жить! И наконец, ты лишишься своих прекрасных волос! Тебя обреют!

— Зато он долго проживёт, — вставил вдруг 1444-й с усмешкой, тот самый, болотный костюм.

— Лучше жить мало, но с удовольствием, чем долго и нудно! — вспылил 1540-й, брызгая слюной.

— Я лишь попробую. Почему бы нет? — 1539-й решительно сбросил руку друга и двинулся к остальным. Он не желал старости. Он жаждал знаний, тайн, скрытых за переплётами «Летописи».

Глава 3

Жрица Памела щёлкнула пальцами, подзывая двух фавориток из свиты Королевы, близняшек. Мелисса и Мелина сегодня выглядели особенно изящно: четыре тонкие русые косички изящно переплетались между собой, создавая причудливый узор. Они были похожи как две капли воды, но одна была в платье небесно-голубого цвета, другая — в нежно-салатовом. Жрица подсчитала желающих стать летописцем, что-то хмыкнула себе под нос и быстрым движением отсчитала столько же шёлковых ленточек.

— Вы видите, все ленточки одинаковы. Вот ваши жизни, полные счастья и покоя в Улье, — она расправила их в воздухе, словно струны. — А вот я отрезаю от одной ленты кусок, — лезвие сверкнуло, и ровный кусок атласа упал на пол. — И ваша беспечная жизнь закончится сегодня для того, кто вытянет её. Летописец — это священный долг служить истории. Читать историю, записывать историю. Сейчас это делает за него прислуга, — она кивнула на девушку у колонны, которая старательно выводила каждое слово торжественной речи.

— Сегодня это начнёт делать один из вас. Летописец не имеет права на размножение, только на созидание. Он живёт отшельником в своей соте, неболтлив и неприхотлив. Он бесполый учитель. Все ли вы готовы к такой жизни?

1539-й почувствовал на себе её взгляд — жёсткий, неодобрительный. Он словно говорил: «Ребёнок, ты здесь лишний». Осмотревшись, парень заметил, что несколько трутней уже отошли с чёрного ковра в тень. Он остался самым молодым.

И тут он почуял ещё один взгляд. Серые глаза, внимательные, глубокие. Та самая девушка, которую он мельком встретил по дороге в зал. Она стояла чуть поодаль, переодетая в прелестное сиреневое платье, которое делало её кожу ещё бледнее. Увидев, что он заметил её, девушка искренне, тепло улыбнулась ему. В этот миг весь тронный зал, тысячи голосов и свечей, качнулся и поплыл у 1539-го перед глазами. Это была такая улыбка, искрящаяся, невольная, словно они знали друг друга вечность.

Парень испугался. Его порывом было уйти, сбежать из этого места, которое могло изменить всю его судьбу. Но он остался. Чуть покраснев, он переборол внезапно нахлынувшее чувство и напомнил себе строгий запрет: любые романтические связи вне Королевы трутням запрещены. Смертная казнь. Хотя он и слышал слухи о тайных встречах, но это были всего лишь слухи. Мужчины любят поболтать и приукрасить.

Вскоре всё закончится, и он сможет уйти, смеяться над глупыми шутками 1540-го и, возможно, украдкой взглянуть на ту сероглазую.

Жрица между тем перемешивала ленточки в чёрной сумке из грубого хлопка.

— Приступайте, — велела Королева, и голос её устало дрогнул.

Трутни выстроились в ряд. 1539-го, как самого младшего и слабого, затолкали в самый конец. Он смотрел в пол, чувствуя, как на лбу выступает липкий пот. По очереди опуская руки в мешок, мужчины вытаскивали свои жребии. В полной тишине раздавались лишь вздохи отчаяния — те, кому досталась длинная ленточка, вздыхали, отходя в сторону.

Когда очередь дошла до последнего 1539-го, он поднял голову. Памела стояла прямо перед ним, оценивающе разглядывая. В её глазах застыла снисходительная жалость, как к щенку, который не понимает, что его топят.

— Тяни свою судьбу, мальчишка, — прошептала она, протягивая мешок.

Он уловил слабый аромат сухих трав, исходящий от её шали, смешанный с запахом ладана и старой бумаги. 1539-й медленно сунул дрожащую руку внутрь. Пальцы нащупали шелк, он зажал кончик и потянул вверх. Короткая. Ленточка оказалась короткой.

Послышались редкие хлопки, которые разрастались в оглушительный грохот аплодисментов. Королева вновь поднялась и, изобразив на лице дежурную улыбку, объявила:

— Летописец найден!

Памела наклонилась к его уху:

— Иди к Королеве.

На ватных ногах, почти не чувствуя тела, 1539-й двинулся к трону. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. Он почти не слышал, как Королева начала свою речь о великой чести. Его взгляд остановился на книге. Настоящая «Летопись минувших дней» лежала на подушке в руках одной из близняшек. Кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, запах столетий. Это было сокровище, о котором он мечтал. Не та потрёпанная копия, которую он прятал под матрасом.

Королева проследила за его взглядом и на этот раз улыбнулась искренне, тёплой материнской улыбкой.

— Пусть твоё служение нашей истории будет долгим и продуктивным. А теперь — обряд посвящения.

По знаку фаворитки прислуга засуетилась. Высокий стул поставили прямо у трона, рядом появились ножницы, острое лезвие и чёрная накидка. Вода в медном тазу паром отражала тусклый свет ламп. 1539-й опустился на стул. Всё, что произошло дальше, он запомнил урывками, словно в кошмаре.

Первый щелчок ножниц — и его длинная, небрежно заплетённая коса упала на пол. Он почувствовал острую боль сожаления. Последующие щелчки срезали волосы всё ближе к корню, голова становилась лёгкой и холодной. Когда с ножницами было покончено, Памела взяла лезвие. 1539-й ощутил себя униженным, голым. Лезвие скользнуло по коже, оставляя после себя жжение и пульсирующие ранки. Кровь смешалась с потом, и он крепко сжал зубы, чтобы не застонать.

— Неужели этот слюнтяй переживёт нас? — донёсся шепот. Он принадлежал мужчинам, которым было за тридцать. 1539-й не поднял глаз. Он сидел, глядя в пол, чувствуя, как набухают ссадины на голове.

Когда всё было кончено, за ширмой его облачили в новые одежды: белоснежную рубаху, жесткую и новую, и чёрную мантию с короткими рукавами и глубоким капюшоном. Застёжка на мантии сияла — золотая пчела. Памела подошла и накинула капюшон ему на лысую голову, скрывая следы порезов. Он снова стоял перед Королевой Лалин.

— Был мальчик — стал мужчиной, — провозгласила она. Дрожащими пальцами он принял из её рук тяжёлую книгу, ощутив груз столетий на своих ладонях.

— А теперь — бал, которого мы все так ждали, — завершила Королева.

Зал взорвался аплодисментами. Праздник продолжился, но 1539-й был в одиночестве. Он стоял у стены, изгой в этом безумном веселье. 1540-й, его лучший друг, уже был окружён другими, нарядными, молодыми, счастливыми. Прислуга забрала у 1539-го книгу и унесла её в отсек Летописца, в ту самую клетку, где он теперь будет жить.