Колыбельная для имаго

Глава 4

Стоя в непроглядной тьме узкого коридора, 1539 пытался собраться с мыслями, лихорадочно перебирая варианты, что делать дальше. Он был так поглощен своей тревогой, что не услышал шаркающих шагов и не заметил, как из мрака вынырнули две сгорбленные фигуры в потертой униформе прислуг.

— Я... я, кажется, заблудился, — выдавил он, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой под их пристальными, выцветшими глазами.

Старухи переглянулись. Одна, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, едва заметно кивнула другой. Голос ее был сух, как шелест старого пергамента:

— Отведи нашего нового летописца в его соты.

Вторая прислуга, не проронив ни звука, поманила его скрюченным, узловатым пальцем. 1539 покорно двинулся следом, стараясь ступать бесшумно по холодному каменному полу. Путь был долгим и тягучим, они петляли по бесконечным, тускло освещенным лабиринтам Улья, и единственным звуком, нарушавшим гробовое молчание, было эхо их собственных шагов. Воздух здесь казался спертым, пропитанным запахом машинного масла, старого железа и пыли.

Неловкость комом стояла в горле у 1539. Когда они наконец добрались до нужного отсека, женщина остановилась, тяжело переведя дух, и глухо проговорила, не глядя на него:

— Твоя сота слева. Правую занимает 802-й.

1539 пробормотал слова благодарности в спину уходящей прислуге, но та уже растворилась в полумраке коридора, не дожидаясь его ответа, его благодарность ничего не значила в череде её бесконечных обязанностей.

Он медлил у входа в свою комнату и решил сначала заглянуть к старому летописцу. Однако у дверей его встретила другая прислуга — вернее, её юная помощница, на вид которой было не больше десяти-двенадцати лет. Она выглядела бледной и испуганной, сжимая в руках пустой глиняный кувшин.

— 802-й выпил лекарство и теперь крепко спит, — прошептала девчушка, преграждая ему путь и бросая тревожный взгляд в щель приоткрытой двери.

— Разбуди меня, когда он проснётся, — так же тихо попросил 1539. Если он вообще проснётся, — горько добавил про себя юноша, и эта мысль холодом пробежала по спине.

Он шагнул в свою соту, и первое, что осознал — ничто не изменилось. Всё та же узкая железная койка, на которой он провел все восемнадцать лет, всё тот же тонкий, вытертый до дыр матрас, набитый жесткой соломой, и видавшее виды одеяло. Серая, унылая комнатушка, которая была его миром, его клеткой. Мешок для вещей все так же висел на единственном крючке, сиротливо покачиваясь. Только одна деталь выделялась на унылом фоне — заветная книга, пухлый фолиант с пожелтевшими страницами, чернильница, старое перо и стопка чистых листов на столе. Это было единственным напоминанием о его новом статусе, тонкой ниточкой, связывающей его с будущим.

Когда они с 1540 были детьми, они часто мечтали. В их фантазиях они непременно должны были попасть на этаж для половозрелых трутней — райский уровень, где, по слухам, стояли широкие кровати с мягкими, пружинистыми матрасами, были настоящие пуховые подушки, и даже имелась своя баня с паром, а не просто душ. И своя кухня, уютная столовая, где подают горячую еду, а не жидкий паек в «детской».До сегодняшнего дня они всегда ходили в столовую вместе. Сейчас, после бала и всех событий, есть совсем не хотелось, но 1539 знал, что до утра еще долго, а желудок настойчиво напоминал о себе. Однако он понятия не имел, где теперь находится еда для нового летописца.

Сняв мантию, юноша юркнул под тонкое одеяло, пытаясь унять дрожь. Он лежал, глядя в потолок, и гадал, что же принесет ему завтрашний день. Кто решил избавиться от старика? Какие силы пришли в движение? Если бы рядом был 1540, его друг, его брат, с которым они делили все горести и радости, сейчас не было бы так невыносимо тоскливо и одиноко. Он вдруг осознал с ошеломляющей ясностью, что никогда в жизни не оставался один в этом огромном, гудящем Улье. И эта мысль выжала из него непрошеные, горькие слезы.

Сон не шел. Спустя час безуспешных попыток уснуть, 1539 встал, накинул на плечи старую куртку с выцветшим номером на груди и вышел из соты. Прогулка по нижним, забытым уровням должна была хоть немного успокоить его и привести мысли в порядок. В туннелях было сыро и невыносимо холодно, стены здесь покрывал иней, и он порадовался, что догадался одеться теплее.

Он долго бродил, погруженный в свои раздумья, и не заметил, как вышел к огромному гидропонному полю. Когда-то, в детстве, он часто бегал здесь, наблюдая, как женщины в белых халатах ходят над рядами зеленеющих ростков под яркими лампами. Сейчас поле было безлюдным и пугающе пустым. Лишь пшеница глухо шумела, колыхаясь от потока воздуха, создаваемого мощными ветродуями. Он горько усмехнулся, вспомнив, как они с мальчишками носились здесь, играя в салки, а добрые женщины угощали их сладкими стеблями или кусочками чего-нибудь вкусного, выпеченного в печи.

Отвернувшись от поля, он наугад сунулся в один из темных туннелей, который раньше никогда не замечал. Туннель резко уходил вниз крутым спуском. Сюда, в самые недра Улья, 1539 никогда не осмеливался заходить. Опускаясь все глубже и глубже, он чувствовал, как по коже пробегает едва уловимая вибрация, а из глубин доносится нарастающий, завораживающий звук плещущейся воды.

Внезапно туннель кончился, и он шагнул в широкий, освещенный голубоватым светом грот. От увиденного у него перехватило дыхание. Прямо перед ним раскинулось настоящее подземное озеро — необъятное, гладкое, как зеркало, берущее начало от небольшого, но мощного водопада, низвергающегося с высоты в двадцать метров. Брызги разлетались мириадами сверкающих искр, а воздух был наполнен влагой и свежестью. Вода, чистая и прозрачная, манила к себе, обещая забытье и покой.

Он быстро разделся, оставшись в одном белье, и шагнул в воду. Она оказалась холодной, почти обжигающей, но он с наслаждением окунулся с головой, чувствуя, как холод пронзает каждую клетку тела, вымывая тревогу.

— Эй, обычно здесь бываю только я, — раздался вдруг над его ухом писклявый женский голос.

От неожиданности 1539 глотнул воду, закашлялся и, вынырнув, увидел на берегу фигуру. Девушка, уже сменившая свое нарядное сиреневое платье, стояла в простой серой форме, которую сейчас небрежно стаскивала с плеч. Она смотрела на него с высоты своего роста свысока и слегка насмешливо, с любопытством, но без смущения. Её серые глаза в тусклом свете казались стальными.

1539 забормотал что-то нечленораздельное, чувствуя, как краска заливает его лысую голову и шею, и попытался прикрыться руками.

— Расслабься, — фыркнула она. — Я тут ненадолго. Скажи, а ты вообще видел когда-нибудь голых женщин?

— Н-нет, — выдавил он, глядя в сторону.

— Так смотри. Не каждый день тебе такое показывают, — усмехнулась она.

Она неуклюже повозилась с заедающей молнией, и в следующую секунду рабочая форма упала к ее ногам, оставив ее стоять перед ним в своей естественной, обнаженной красоте. Пять тонких белых косичек, как змеи, спускались на острые, выступающие плечи. В неровном свете водной глади, отливающей голубым, её бледное тело казалось почти прозрачным. Она была худа до изнеможения — кожа обтягивала ребра и ключицы, маленькая грудь была почти незаметна. Он видел её так близко, что мог бы сосчитать каждое ребрышко, каждую голубую венку на висках.

— Ты... ты очень красивая, — выдавил он, чувствуя, как его голос срывается.

Она звонко расхохоталась, и смех эхом заметался по сводам грота, и, ловко войдя в воду, присела рядом с ним, поднимая фонтан брызг.

— Тело — это просто тело. — Она серьезно посмотрела ему в глаза, — В нем нет ничего красивого или некрасивого. Оно просто есть. Самое главное — вот здесь, — она ткнула его своим маленьким, холодным пальцем в лоб, — то, что у тебя в голове.

1539 вдруг остро осознал, как он выглядит сейчас — лысый, мокрый и совершенно одинокий. Эта мысль обожгла его. Ему нельзя быть здесь, с этой незнакомкой, так близко, но он не мог отвести от неё взгляда.

— Ты знаешь мой номер, — сказал он, набравшись смелости. — А как зовут тебя?

— Я Беатрис, — с вызовом ответила девушка, вскинув подбородок.

— Значит, ты Би, — улыбнулся он и помахал руками, подражая крыльям насекомого, — как пчёлка.

Они оба рассмеялись, и в этом смехе не было ни капли неловкости от их полной наготы, словно они были детьми, нашедшими общий язык.

— Да, — продолжая смеяться, подтвердила она. — Как пчёлка. Би.

Их смех отскакивал от влажных каменных стен и разносился далеко по туннелям, смешиваясь с гулом воды.

— Давно ты знаешь это место? — спросил он, успокоившись.

— Около полугода. Мне показала одна старшая лаборантка, теперь она инженерка, знаешь? Она говорила, что лет тридцать назад здесь был всего лишь маленький, журчащий ручеек. — Би задумчиво посмотрела на водопад.

— Значит, то, что теперь здесь разлилось целое озеро, — это плохо?

— Женщины что-нибудь придумают, — пожала она плечами. — Они всегда находят выход. Почему ты здесь? — вдруг спросила она, снова поворачивая к нему голову.

— Я не мог уснуть, — честно признался 1539.

— Я тоже, — вздохнула она. — Сегодня был мой первый рабочий день в лаборантках. И знаешь, я узнала один секрет.

1539 насторожился.

— Я тоже.

Девушка стала серьёзной, словно почувствовала его тон.

— Давай меняться. Я тебе свой, ты мне свой.

— Я подслушал разговор, — начал 1539, понизив голос до шепота, — старому летописцу кто-то дал яд, подмешал в его ночное питье. Его хотят отравить.

Слова вырвались из него потоком, и он сам испугался их. Беатрис побледнела еще сильнее, её глаза расширились.

— А я знаю, — прошептала она, — что в инкубаторской сумке, в самой дальней камере, один живой плод. Это девочка.

Они уставились друг на друга, ошарашенные и испуганные своими открытиями. Вода, плещущаяся вокруг, казалась теперь ледяной. Первым из нее вышел 1539, чувствуя на себе её тяжелый, изучающий взгляд. Он одевался молча, ощущая, как она провожает его взглядом, отмечая каждую мышцу на его спине и плечах. Затем молча оделась и она. Тишину нарушал лишь плеск воды о камни.

— Что же это всё означает? — нарушил он напряженную тишину, застегивая куртку.

— Очевидно лишь то, что скоро родится ребёнок. И умрёт старик, — сухо констатировала девушка. Её брови были нахмурены, а на лбу залегла глубокая складка.

Они стояли друг напротив друга, и между ними витало нечто большее, чем простое знакомство. 1539 не сводил с неё глаз, чувствуя, как в груди разрастается странный трепет.

— Ты вернёшься сюда еще? — спросил он с такой откровенной надеждой, что голос его дрогнул. Он смотрел, как она, уже сухая, поправляет свои белые косички.

Би обернулась у входа в туннель, ее глаза в полумраке сверкнули, как два драгоценных камня.

— Да, я приду. Холодное купание бодрит, — усмехнулась она и, прежде чем исчезнуть в темноте, добавила, — а главное, заставляет думать яснее.

Глава 5

1539 очнулся от пронзительного девчачьего вскрика, который эхом разлетелся по каменным стенам его соты. Мысли путались — ему казалось, что он только что вернулся с вылазки. Он с трудом нашёл дорогу назад, рухнул на жёсткую койку, и тут же — этот крик. Резко сев, он чувствуя, как сердце пропускает удар, спрыгнул с койки и метнулся в коридор.

В тусклом свете настенных светильников его встретил бешеный, обезумевший взгляд 802-го. Старый летописец, обычно сутулый и неподвижный, словно иссохший корень, сейчас сотрясался в крупной дрожи, вцепившись скрюченными пальцами в собственное горло. Маленькая прислужница, бледная как полотно, пыталась удержать его за плечи, но старик вырывался с нечеловеческой силой, хрипя и брызгая слюной.

— 802-й, умоляю! — голос девочки срывался на писк. — Вам нельзя вставать!

Старик дёрнулся, и его костлявый кулак, словно молот, занёсся над головой перепуганной девочки. 1539, не раздумывая, рванул вперёд, перехватил старика поперёк груди и с силой оттащил назад. Тот развернулся и с глухим ударом всадил кулак прямо в челюсть юноше. В глазах вспыхнули искры, но 1539 устоял.

— Я сейчас! Я позову на помощь! — только и успела пискнуть прислужница, прежде чем её лёгкие шаги стихли в темноте туннеля.

1539 остался наедине с обезумевшим стариком. 802-й внезапно обмяк, осел на каменный пол, и его грудь судорожно заходила ходуном — он пытался вдохнуть, но каждый вдох давался ему с хрипом, словно последний. Глаза старика закатились, но он продолжал сипеть:

— Я… я должен… я…

1539, действуя на автомате, подхватил глиняный кувшин с водой, стоявший у двери, и поднёс его к пересохшим губам летописца. Вода текла по подбородку, оставляя мокрые дорожки на впалых щеках, но старик жадно глотнул раз, второй, и его хрип стал чуть глубже, спокойнее. Он судорожно отпустил воротник рубашки парня, который почти порвал, и сфокусировал на нём мутный, но осмысленный взгляд.

— Тетрадь, — прохрипел 802-й, и голос его звучал глухо, будто из-под земли.

— Мою синюю тетрадь. Там, под матрасом. Возьми её забери к себе. Но не открывай здесь, слышишь? Прочитаешь, когда никого не будет рядом… Ни одной живой души, мальчик. Это важно… Жизненно важно.

В его голосе звучала такая мольба и отчаяние, что у 1539 по спине пробежал холодок.

Он рванул к койке старика, откинул тонкий, пропахший потом матрас, и его пальцы нащупали пыльную, чуть шершавую обложку маленькой тетрадки. Он выхватил её, поднял над головой, вопросительно глядя на 802-го.

— Да да, это она, — выдохнул старик, и его лицо на миг озарилось странным спокойствием.

Только на миг — а затем веки его отяжелели, и он обмяк, словно марионетка с обрезанными нитями.

В этот же миг из туннеля вынырнули две целительницы, а за ними — та самая бледная девчушка. Не говоря ни слова, одна из них подхватила старика под мышки, вторая взяла его за ноги, и они сноровисто, с профессиональной сухостью, понесли 802-го в его соту. По коридору разнёсся резкий, горьковатый запах лекарств — смесь трав и каких-то едких эссенций.

Дверь с глухим стуком захлопнулась прямо перед носом 1539.

Он вернулся в свою комнату, и сердце колотилось о рёбра, словно загнанный зверь. Вытащив тетрадку из кармана, он торопливо пролистал её. Листы были исписаны мелким, дерганым почерком — схемы генетических цепочек, даты, какие-то расчеты, половина яростно перечёркнута. Рядом с заголовками то и дело мелькали слова: «мальчик?», «девочка!» — словно сам старик вёл с собой безумный диалог. А ещё в самом конце — небрежный, но узнаваемый план Улья. «Хотя бы это», — подумал 1539, засовывая тетрадь в карман куртки, висящей на стене. Не прошло и десяти минут, как в дверь постучали — три коротких, властных удара. Он едва успел сунуть тетрадь поглубже в карман висящей на вешалке мантии.

На пороге стояли две охранницы в синей форме. Крупные, широкоплечие женщины с лиц которых не сходила суровая сосредоточенность.

— Приказано доставить тебя к Королеве Лалин, — произнесла та, что стояла чуть ближе, и в её голосе не было и тени сомнения. Спорить было глупо, и 1539 лишь молча накинул на плечи мантию, надвинул капюшон и двинулся следом за ними по холодным, пахнущим сыростью туннелям.

В королевских покоях царил хаос. Светильники горели в полную силу, но даже их яркость не могла разогнать ощущение тревоги. Фаворитки, как встревоженные птицы, сновали туда-сюда, перешёптываясь и бросая тревожные взгляды в сторону внутренней двери. Казалось, здесь собралась вся свита. Когда 1539 вошёл, одна из фавориток — высокая, с вьющимися волосами — попыталась загородить ему путь, но из-за двери раздался усталый, но твердый голос:

— Оставьте нас только вдвоём.

Королева Лалин появилась на пороге, и вид у неё был изможденный. Светлая сорочка промокла от пота, который струйками стекал по её округлому, но всё ещё красивому лицу. Она придерживала рукой живот и чуть ссутулилась, словно каждый шаг отнимал у неё последние силы.

— Матушка, позвольте мне остаться! — раздался звонкий, требовательный голос, и из-за спины королевы выскользнула Мелисса.

— Нет, — голос Лалин был непреклонен, и в нём зазвучали стальные нотки. Она махнула рукой, и все присутствующие, повинуясь молчаливому приказу, одна за другой покинули покои. Дверь за ними закрылась с мягким, но окончательным щелчком.

Остались только двое: она и он. В комнате было роскошно — тяжёлые бархатные занавеси, мерцающее золото на стенах, пушистый ковёр, который приглушал шаги, — но это великолепие казалось теперь неуместным, почти зловещим. Острый взгляд королевы впился в лицо юноши.

— Летописец умер, — сказала она без предисловий, и голос её дрогнул лишь на мгновение. — Ты последний, с кем он общался перед смертью, не считая этой дурочки-прислужницы. Я хочу знать. Что он успел тебе сказать?

— Ничего, — выпалил 1539, чувствуя, как предательски краснеют щеки. Он сам не знал, зачем лжёт. Может быть, инстинкт самосохранения, а может, просто желание сначала самому понять, что за тайну он держит в кармане.

Королева не сводила с него глаз. Она тяжело оперлась на резной столик, и по её лицу пробежала судорога. Она то и дело растирала поясницу, ловя ртом воздух.

— Кажется, скоро — прошептала она, и в голосе её послышалась странная, почти деловая обреченность. Она снова начала ходить по комнате, бесцельно, как загнанная львица, и огромный живот под тонкой тканью сорочки казался сейчас главным центром вселенной. — Кажется, скоро я рожу.

— Мне позвать кого-нибудь? — рванулся было к двери 1539.

— Нет уж, — резко остановила его королева, и впервые за весь разговор на её губах мелькнула тень горькой усмешки. — Что что, а рожать я умею, мальчик.

Она внезапно остановилась и в упор посмотрела на него.

— Лучше скажи мне правду.

1539 потупился. Он чувствовал, как тяжесть тетради в кармане куртки, висящей на вешалке, давит на него даже на расстоянии.

— Он — замялся юноша, не выдерживая этого пронзительного, измученного взгляда, — он дал мне тетрадь.

— И что же там? — голос королевы стал низким, вкрадчивым.

— Какие-то схемы, — выдохнул 1539, наконец освобождаясь от груза лжи. — Генетика. Странные расчеты. Половина перечеркнута. И там говорится о мальчиках и девочках. Такая писанина, которую, наверное, лишь безумный способен разобрать.

— Ох, старый глупец, — с горечью и усталостью выдохнула Лалин, прикрыв глаза. — Он всю жизнь искал то, что лежало на поверхности. Если бы он подошёл ко мне, я бы сама ему всё рассказала. Мальчик мой, — голос её чуть смягчился, и она положила горячую, влажную ладонь ему на плечо, — ты не должен ничего разыскивать. Всё гораздо проще. У нас рождаются одни девочки потому, что мальчики не выживают. Радиация, она изменила всех нас. И мы используем инкубаторские сумки лишь для одного — для генетического разнообразия, чтобы кровь не застаивалась.

Она сделала несколько коротких, прерывистых вдохов.

— А зачем вам девочка в инкубаторе? — вырвалось у юноши раньше, чем он успел подумать. Королева вздрогнула и на миг замерла, удивлённая его осведомленностью. Но она быстро справилась с собой, и на её губах вновь заиграла странная, почти материнская полуулыбка.

— Чтобы мне не было так грустно, — ответила она. — Я приму её как родную. Как всех своих дочерей. Если я рожу девочку, она станет её сестрой. Если мальчика — это закроет огромную дыру в моём сердце. Я воспитаю её, и боль от потери новорождённого станет чуть меньше.

— А 802-й, его отравили? — голос 1539 дрогнул.

— Что? — Королева отшатнулась, словно от пощёчины. Её глаза широко распахнулись. 1539 запнулся, но затем, собравшись с духом, рассказал всё, что слышал в туннеле после бала — обрывки фраз, странные намёки, фигуры в тени, которые говорили о яде. Теперь, когда тетрадь была у него, скрывать было нечего.

Королева слушала молча, всё тяжелее дыша и не переставая растирать живот. В комнате висела густая, почти осязаемая тишина.

— Я подумаю об этом, — наконец произнесла она устало. — И ты тоже подумай. А сейчас иди, позови фавориток. Мне нужно побыть с ними перед родами.

1539 кивнул и, выйдя в коридор, нашёл взволнованную свиту. Они тут же ринулись в покои, оставляя его одного. Он медленно побрёл к себе.

У дверей 802-го всё было тихо — дверь заперта, и из-за неё не доносилось ни звука. В своей соте на столе его ждал скудный обед: тарелка остывшего супа с плавающими кружочками моркови и несколько ломтей чёрствого хлеба. Есть не хотелось.

Он взял ложку, но рука замерла на полпути. Вспомнив о тетради, он отставил тарелку в сторону, и его пальцы сами потянулись к карману куртки. Он расстегнул клапан, сунул руку внутрь и нащупал лишь гладкую, пустую подкладку.

Сердце ухнуло в пятки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.