Первокурсник из будущего. Том 3

Женя промолчал. Он знал, на что способен агент Хроно-контроля с подготовкой по нейролингвистическому подавлению. В 2082-м такие методики преподавали на третьем курсе оперативной академии.

— Второй следователь, — продолжил Полуянов, нажимая кнопку вызова лифта, — после беседы с ней попытался пропустить себе пулю через висок в туалетной комнате. Охрана успела. Сейчас он в госпитале Бурденко, диагноз — острый диссоциативный эпизод. — Двери лифта разошлись. — Она не применяла физическое насилие. Она просто разговаривала. Я не знаю, что она им говорила, и не хочу знать. Но если она начнёт говорить с вами в том же ключе — у вас в кармане будет тревожная кнопка. Нажмёте — через восемь секунд в камере будет группа захвата.

Лифт пошёл вниз. Этажей не было — только цифры глубины: минус один, минус два, минус три.

— Она не будет давить на меня, — тихо сказал Женя. — Ей нужно от меня кое-что конкретное.

Полуянов посмотрел на него с выражением, которое у военных означает «я не верю, но спорить не буду».

Минус третий этаж. Коридор с бетонными стенами, освещённый тусклыми плафонами за решётками. Двери камер — стальные, с маленькими окошками. Тишина, нарушаемая только гулом вентиляции.

Полуянов остановился у последней двери, набрал код на электронной панели. Замок щёлкнул.

— Два часа сорок, — повторил генерал. — Я буду в комнате наблюдения. Камера пишется, звук пишется. Если она скажет что-то, что касается государственной безопасности, запись уйдёт в архив ФСБ, и я не смогу это остановить. Учитывайте.

Женя кивнул и вошёл.

Камера была маленькой — три на четыре метра. Бетонный пол, бетонные стены, покрашенные в грязно-зелёный цвет. Нары с тонким матрасом. Стол, привинченный к полу. Два стула. Ни окна, ни чего-либо, что можно было бы использовать как оружие.

Алина Воропаева сидела на нарах, прислонившись спиной к стене. Серая роба арестанта висела на ней мешком — она похудела за две недели изоляции. Волосы, когда-то тёмные и длинные, были коротко острижены, как требовал тюремный регламент. Скулы выступали резко, под глазами залегли тени. Но глаза — карие, с почти чёрной радужкой — были ясными и настороженными. Она не поднялась при его появлении. Просто смотрела.

Женя сел на стул напротив. Левая нога не слушалась, и ему пришлось помочь ей правой рукой, переставив ступню на пол. Это движение заняло три секунды. Алина следила за каждым из них.

— Парез левой конечности, — сказала она. Голос был хриплым от долгого молчания, но чётким. — Моторная афазия, частично компенсированная. Асимметрия зрачков. Ты деградируешь быстрее, чем рассчитывал.

Женя не ответил. Он ждал.

Алина наклонила голову, изучая его так, как патологоанатом изучает препарат.

— Ты не Климов, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Климов не знал, что такое моторная афазия. Климов не перенёс бы операцию на супраклиноидной аневризме, руководя ею дистанционно через софт микроскопа. И Климов не пришёл бы сюда за кодами Хроно-контроля, потому что не знал бы, что они существуют. — Она помолчала. — Марк Саламонович. Я думала, ты старше. В смысле — в этом теле ты выглядишь как первокурсник.

— Мне семьдесят, — сказал Женя. Голос Климова звучал чужим даже для него самого. — И у меня осталось около месяца, прежде чем этот мозг превратится в губку. Поэтому давай без предисловий. Мне нужны коды доступа к репитерам хроно-поля. Все, которые ты помнишь.

Алина не шевельнулась. Её лицо не выражало ничего — ни страха, ни злости, ни облегчения от того, что её наконец навестил кто-то, кто понимает ситуацию. Это было лицо оперативника, который оценивает расклад.

— А что я получу?

— Жизнь.

— Конкретнее.

Женя сжал правую руку в кулак под столом, чтобы унять дрожь.

— Хроно-контроль ликвидирует предателей. Ты это знаешь лучше меня. В 2082-м протокол зачистки временных агентов — стандартная процедура. Если ты останешься в этом времени без защиты, кураторы найдут тебя. Не через год. Не через месяц. Через дни. Может, уже ищут.

— Знаю, — сказала Алина. — Именно поэтому я не отдам тебе коды просто так. Если я отдам их и стану бесполезной, ты не будешь заинтересован меня защищать. А если я умру до того, как ты запустишь свой «Второй сосуд», коды умрут вместе со мной. Я их нигде не записала. Они у меня в голове, и больше нигде.

Логика была безупречной. Вознесенский это понимал и одновременно ненавидел — потому что она была права.

— Что ты хочешь?

Алина сделала глубокий вдох, её грудь высоко вздымалась под серой робой.

— Второе условие: ты включишь в матрицу проекта «Второй сосуд» контур синхронизации для двоих, — тихо, но раздельно произнесла она. — Если твой перенос окажется успешным, и ты выживешь в новом теле — ты вытащишь и мой разум тоже. Хроно-контроль никогда не оставит меня в живых в этом времени после предательства. Я хочу уйти вместе с тобой, Вознесенский. В новое тело, в новую жизнь, куда угодно. Или мы побеждаем вдвоем, или сгораем прямо на операционном столе Сколково.

Тишина в камере стала плотной. Было слышно, как где-то далеко, на верхних этажах, хлопнула дверь.

Женя смотрел на Алину. В её глазах не было мольбы — только расчёт. Она просчитала ситуацию так же, как он: два человека, загнанных в угол одной и той же угрозой, с одним и тем же дедлайном. Поодиночке они обречены. Вместе — имеют шанс, который всё ещё близок к нулю, но не равен ему.

Контур синхронизации для двоих. Вознесенский перебирал параметры в уме, и каждый расчёт возвращал один и тот же результат: когнитивная нагрузка на квантовую матрицу возрастала не в два, а в четыре раза. Нелинейная интерференция двух сознаний в одном канале переноса создавала каскад декогеренции, который мог сжечь инжекторы за первые полторы секунды. В теории это было возможно — при идеальной калибровке, криогенном охлаждении до минус ста девяноста шести и полной совместимости нейронных паттернов донора и реципиента.

На практике это означало, что вероятность теплового взрыва матрицы возрастала с двенадцати до сорока семи процентов. Почти монетка.

Но без кодов Алины он не мог даже начать. Без репитерных ключей квантовый канал не откроется, и «Второй сосуд» останется грудью дорогостоящего металлолома в подземном блоке Сколково. А его мозг продолжит рассыпаться, день за днём, пока он не забудет, как его зовут.

— Совместимость нейронных паттернов, — сказал Женя, — потребует предварительного сканирования. Минимум шесть часов на МРТ с диффузионно-тензорной трактографией. Если коэффициент перекрытия синаптических карт окажется ниже нуля целых семидесяти трёх сотых, контур не удержит два сознания. Мы оба сгорим.

— Я знаю, — сказала Алина. — Я читала протоколы переноса. Не твои — те, что Хроно-контроль разработал для своих оперативников. У них коэффициент отсечки — шестьдесят восемь сотых. Они теряли одного из пяти.

— Я не Хроно-контроль. Я не теряю одного из пяти.

Алина впервые за весь разговор чуть изменила выражение лица. Не улыбка — что-то вроде признания.

— Именно поэтому я прошу тебя, а не их.

Женя опустил взгляд на свои руки. Правая — живая, с мелко дрожащими пальцами. Левая — неподвижная, бледная, с синюшными ногтями. Две руки. Два сознания в одном черепе, и одно из них уже наполовину мертво.

— Хорошо, — сказал он. — Я включаю контур синхронизации. Но у меня свои условия.

Алина ждала.

— Первое: коды ты передаёшь сейчас. Не после переноса, не после сканирования — сейчас. Все, которые помнишь. Я запишу их на защищённый носитель, и он уедет в Сколково до того, как тебя переведут в «Матросскую Тишину».

— А если ты не запустишь контур? Если матрица сгорит?

— Тогда мы оба проиграем, и коды не будут иметь значения. Второе условие: ты становишься вторым оператором переноса. Не пассивным грузом в канале, а активным со-оператором. Ты знаешь протоколы Хроно-контроля лучше, чем кто-либо в этом времени. Если во время переноса начнётся каскадная декогеренция, я не смогу стабилизировать канал в одиночку — у меня к тому моменту, возможно, не останется достаточно рабочей коры. Мне нужен второй разум в контуре, который сможет взять на себя коррекцию фазового сдвига.

Алина молчала долго. В коридоре за дверью послышались шаги — смена караула.

— Ты просишь меня залезть в квантовый канал и управлять процессом, который может испарить моё сознание, — сказала она наконец.

— Да.

— И если я откажусь?

— Тогда я уйду отсюда без кодов, ты через два часа окажешься в «Матросской Тишине», и кураторы Хроно-контроля достанут тебя там в течение недели. Я не смогу тебя защитить, потому что через месяц меня не будет.

Это не было блефом, и Алина это понимала. Вознесенский видел, как она просчитывает варианты — быстро, методично, без эмоций. Оперативник до мозга костей.

— Согласна, — сказала она. — Но я передаю коды устно. Никаких записей в твоих устройствах, пока я не увижу работающий контур синхронизации на сканировании. Если ты попытаешься снять их на диктофон или камеру — я замолчу, и ты не получишь даже первого хеша.

— Как я их запомню? Их, насколько я понимаю, несколько десятков.

Алина посмотрела на его правую руку.

— У тебя есть бумага и ручка?

Женя достал из внутреннего кармана блокнот и перьевую ручку. Положил на привинченный к полу стол.

Алина придвинулась к столу, взяла ручку правой рукой и начала писать. Почерк был мелким, быстрым, с наклоном вправо — почерк человека, который привык фиксировать информацию в полевых условиях. Строки квантовых хешей ложились на бумагу ровными колонками: шестнадцатеричные последовательности, разделённые косыми чертами, с контрольными суммами в конце каждого блока.

Она писала семь минут, не поднимая головы. Женя сидел неподвижно, контролируя дыхание и чувствуя, как левая височная область начинает пульсировать — предвестник мигрени после инсульта.

Наконец Алина отложила ручку. В блокноте было четыре страницы, исписанных от корки до корки.

— Тридцать два репитерных ключа, — сказала она. — Семь из них — для московского узла. Остальные — для региональных, включая уральский кластер. Контрольные суммы позволяют проверить целостность каждого блока. Если хоть один символ будет переписан с ошибкой, канал не откроется, и инжекторы уйдут в аварийный сброс.

Женя забрал блокнот, не открывая его.

— Сканирование — завтра утром, — сказал он. — Я пришлю за тобой транспорт. Полуянов обеспечит коридор.

— Полуянов не выпустит меня без санкции сверху.

— Санкция будет. У меня теперь есть исполняющий обязанности министра, который лично заинтересован в том, чтобы я выжил.

Алина кивнула, принимая информацию без удивления. Она откинулась на стену, и в её позе впервые проступила усталость — не показная, а настоящая, та, что накапливается в теле, когда адреналин отступает и остаётся только хронический недосып на бетонных нарах.

Женя поднялся, опираясь правой рукой о стол. Левая нога отозвалась тупой болью в колене, но выдержала вес. Он направился к двери.

— Вознесенский.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Кураторы знают о «Втором сосуде».

Женя повернулся. Алина сидела на нарах, обхватив колени руками. Её лицо было в тени, но глаза блестели.

— Они не в две тысячи восемьдесят втором, — сказала она тихо. — Они уже здесь. В две тысячи двадцать шестом. Минимум один оперативник внедрён в периметр Сколково. Я не знаю, кто именно — мне не дали эту информацию до того, как я перебежала. Но они знают о проекте. Они знают, что ты планируешь перенос. И они не будут ждать, пока ты запустишь контур.

Женя стоял у двери, сжимая блокнот с кодами в правой руке так, что костяшки побелели. Пульсация в виске усилилась, превращаясь в ритмичный удар.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что протокол зачистки временного сектора активируется только при подтверждённой угрозе целостности хроно-линии. А его активировали три дня назад. Я видела сигнал в камере — у меня встроена пассивная приёмная метка, они не успели её извлечь при аресте. Сигнал шёл на частоте Хроно-контроля. Изнутри периметра Сколково.

Женя открыл дверь. В коридоре стоял Полуянов, глядя на часы.

— Время вышло? — спросил генерал.

— Нет, — сказал Женя, проходя мимо него к лифту. — Время только началось.

Он нажал кнопку вызова, и пока двери лифта не закрылись, смотрел на бетонную стену коридора, за которой осталась Алина Воропаева. Тридцать два квантовых хеша в его кармане. Контур синхронизации для двоих, который может сжечь их обоих. И враг, который уже сидит внутри его собственного Института.

Лифт повёз его наверх. Левая рука лежала на бедре, неподвижная и холодная, как чужая.

ГЛАВА 4. Рейд на Медвежьи Озера

Подмосковная ночь встретила колонну из трёх тонированных бронеавтомобилей «Фалькатус» плотной ледяной крупой. Декабрьский ветер гнал позёмку по разбитому асфальту узкого шоссе, ведущего к заброшенному центру космической связи в Медвежьих Озерах. Огромные чёрные силуэты законсервированных радиотелескопов РТ-64 выплывали из темноты, словно скелеты доисторических чудовищ, раскинувших ржавые параболические решётки к низкому небу.

На заднем сиденье головного броневика, между генерал-лейтенантом Полуяновым и Алиной Воропаевой, сидел Женя. В салоне пахло оружейным маслом, кожей и сыростью от тактической экипировки бойцов «Альфы», расположившихся напротив. На коленях Жени лежала титановая трость. Правая рука то и дело проверяла пульс на левом запястье — сто одиннадцать, тахикардия. Каждый толчок броневика на ухабах отзывался в левом полушарии острой, сверлящей болью.

Перед выездом он тайно ввёл себе через катетер в правую локтевую вену тридцать кубиков концентрированного раствора сульфата магния. Это немного стабилизировало мембраны умирающих нейронов, но давало дикое ощущение жара в груди и металлический привкус на языке.

Алина сидела неподвижно. На ней был плотный чёрный комбинезон сотрудника ФСБ без знаков различия и бронежилет «Гладиатор». Её лицо, подсвеченное тусклым экраном тактического планшета, оставалось сосредоточенным. Она выстраивала маршрут по подземным коммуникациям старой советской базы, где кураторы Хроно-контроля оборудовали скрытый узел связи.

— Внимание всем группам, подход к объекту через две минуты, — глухо раздался в гарнитуре Полуянова голос командира штурмовой группы с позывным «Борз». — На внешнем периметре зафиксировано движение. Минимум двенадцать единиц живой силы. Экипировка коммерческая, тепловизоры, автоматическое оружие калибра пять-сорок пять. Это ЧОП «Щит-М», подконтрольный структурам Шахова-старшего.

Полуянов передёрнул затвор пистолета Ярыгина.

— Шахов совсем берега попутал, — тихо процедил генерал. — Выставил боевиков на закрытом объекте связи. Он ищет то же самое, что и мы, Евгений Владимирович. Компромат на Институт, который позволит ему раздавить нас в суде.

— Нам нужен репитер, — хрипло выговорил Женя, заставляя затекшие мышцы лица шевелиться. Его артикуляция ухудшалась, левый угол рта перестал слушаться, из-за чего речь приобрела характерный парезный свист. — Без квантового софта азот в Сколково — просто бесполезный газ. Борз, работать чисто. Живыми брать инженеров, если они там есть.

Броневики плавно, используя приборы ночного видения, затормозили у полуразрушенного ангара бывшей дизельной подстанции. Бойцы «Альфы» бесшумно посыпались из десантных люков, растворяясь в метели. Через минуту со стороны главного входа в подземный бункер донеслись короткие, глухие хлопки автоматов с глушителями «Вал».

— Периметр смят, трое трёхсотых у противника, — отчеканил Борз. — Входим в подземный коллектор. Евгений Владимирович, Алина Игоревна — выдвигайтесь в сопровождении второго звена. Здесь глубокие лестничные пролёты, осторожнее.

Женя тяжело поднялся, опираясь на трость. Левая нога двигалась неохотно, совершая широкую дугу наружу, подошва со шуршанием цепляла бетонный пол ангара. Алина перехватила его под правую руку, помогая удерживать баланс.

Они спустились по сырой, покрытой каплями конденсата стальной лестнице на глубину четвёртого подземного горизонта. В воздухе стоял стойкий запах пороховых газов, горелой изоляции и крови. У стен лежали разоружённые, связанные пластиковыми стяжками бойцы Шахова. Один из них, с простреленным бедром, хрипел, поджав ноги.

Женя остановился возле него.

— Борз, — выговорил он, указывая тростью на раненого. — У него пробита бедренная артерия. Жгут строго на проксимальную треть бедра, иначе через три минуты получите труп от геморрагического шока. Два кубика транексама внутримышечно.

Боец «Альфы» кивнул, с силой затягивая стропу жгута выше раны. Женя не стал ждать, пока тот спросит, откуда интерн знает такие вещи. Он уже шёл дальше, волоча левую ногу.

— Сюда, — Алина потянула его за собой через полуразрушенную гермодверь с надписью «Сектор связи».

За дверью открылся просторный зал, обшитый белыми композитными панелями. В центре помещения стоял монолитный матовый куб размером с большой холодильник. От него во все стороны расходились толстые пучки оптоволоконных кабелей, уходящих к потолку, где через волноводы они соединялись с антеннами радиотелескопа РТ-64. Куб мерно светился мягким бирюзовым светом, а внутри него раздавался тихий, едва слышный ультразвуковой писк — квантовый репитер Хроно-контроля первого поколения.

— Он активен, — Алина подбежала к терминалу управления, её пальцы быстро заскользили по сенсорной панели, которая активировалась от её биометрических данных. — Внешний шлюз будущего заблокирован, но локальная память заполнена. Здесь вся спецификация частот резонанса и таблицы синаптического картирования для переноса сознания.

— Скачивай, — Женя подошел ближе, тяжело дыша и опираясь обеими руками на трость. Боль в голове стала невыносимой, перед глазами поплыли серые круги, левая половина лица полностью онемела, потеряв чувствительность. — Никита должен получить эти файлы до утра.

— Тормози, док.

Голос раздался со стороны запасного выхода из зала. Тихий, почти будничный.

Из темноты кабельного коллектора вышли трое. Впереди шёл высокий мужчина в дорогом кашемировом пальто, наброшенном поверх бронежилета, — Шахов-старший лично прибыл на объект. В его правой руке был зажат компактный пистолет-пулемет «Кедр», направленный прямо в грудь Жени. За его спиной стояли двое ликвидаторов с автоматами, удерживая на мушке бойцов «Альфы», которые не успели развернуться в узком проходе.

Шахов-старший не кричал. Он смотрел на Женю с той особой, тихой усталостью, которая бывает у людей, принявших окончательное решение. Его глаза были сухими и красными от бессонных ночей.

— Евгений, — произнёс Шахов. Голос был ровным, почти отцовским. — Я поднял твои медицинские карты из детской поликлиники Мэрии. Знаешь, какой у тебя был IQ в двенадцать лет? Восемьдесят семь. Ниже среднего. Ты был обычным ленивым мальчиком, который провалил экзамены в МГИМО и поступил в какой-то коммерческий вуз на папины деньги.

Он сделал шаг вперёд. Ликвидаторы за его спиной синхронно передёрнули затворы.

— А теперь ты строишь из себя бога медицины. — Шахов чуть наклонил голову, разглядывая Женю, как неопознанный труп. — Я не понимаю, что с тобой произошло, парень. Не хочу понимать. Но я знаю одно: мой сын Денис был единственным, ради чего я строил эту номенклатурную вертикаль. И ты его убил.

— Ваш сын пытался взорвать Сколково, — хрипло, преодолевая дикое сопротивление челюстных мышц, ответил Женя. — Он погиб от собственной глупости. Жидкий азот не прощает ошибок.

— Закрой пасть. — Шахов дернул стволом, его палец на спусковом крючке побелел от напряжения. — Я не собираюсь с тобой спорить. Я собираюсь уничтожить этот сервер, а тебя закопать прямо здесь, в бетоне. И никакая Администрация Президента тебя не найдёт. У меня свои связи, Евгений. Поверь, у меня свои связи.

Алина в этот момент незаметно опустила руку под панель терминала, нащупывая аварийную кнопку перезагрузки квантового контура, которая могла вызвать мощный электромагнитный импульс.

Женя чувствовал, как сознание уходит. Левое полушарие готово было отключиться под ударом масштабного спазма сонной артерии. Ему нужно было выиграть тридцать секунд, пока Борз и основная группа «Альфы» обойдут Шахова с тыла через вентиляционные шахты.

— Шахов, — Женя сделал глубокий вдох, его правая рука медленно подняла трость, направляя титановый набалдашник в сторону чиновника. — Посмотри на меня. Ты видишь мою походку? Мою речь? Я умираю. Мне осталось меньше месяца. Ты не получишь мести. Смерть уже забрала твоего врага.

Шахов-старший на секунду растерялся, всматриваясь в перекошенное парезом лицо Жени, в его подрагивающую руку и безжизненную левую сторону тела. Эта секундная заминка стала фатальной для его людей.

Сверху, из решётки вентиляционного короба, бесшумно выпали две светошумовые гранаты «Заря».

Ослепительная вспышка и оглушительный грохот в замкнутом пространстве бункера превратили реальность в ад. Ликвидаторы Шахова открыли слепой огонь в пустоту, но короткие очереди «Валов» из темноты мгновенно срезали обоих боевиков. Шахов-старший, зажимая глаза рукой, отшатнулся назад, беспорядочно паля из «Кедра» в сторону терминала.

Одна из пуль рикошетом отскочила от композитной панели и с глухим звуком вошла в правое плечо Жени Климова.

Вознесенский не почувствовал боли — шоковое состояние и сульфат магния заблокировали рецепторы. Но кинетическая энергия пули сбила его с ног. Трость отлетела в сторону, и Женя рухнул на кафельный пол, ударившись затылком. Вспышка фотопсии в левом глазу сменилась абсолютной, непроглядной тьмой.

Последнее, что он зафиксировал слухом перед тем, как провалиться в кому, — это крик Алины: «Копирование завершено! Борз, держи Шахова живым! Евгений Владимирович, не смейте отключаться!»

Потом была только темнота и далёкий, как из-под воды, звук сирены реанимобиля.

ГЛАВА 5. Сражение в реанимации

Тяжелые герметичные двери реанимационного блока Б-3 Института Сколково разошлись с глухим шипением пневматики. Каталку со стабилизированным ложем, на которой лежало бледное, залитое кровью тело Евгения Климова, вкатили внутрь на максимальной скорости. Вокруг нее мгновенно сформировалась операционная бригада: Никита Соколов, уже на ходу затягивающий завязки стерильного халата, Алина Воропаева, державшая в руках извлеченный из Медвежьих Озер жесткий диск квантового репитера, и три реанимационные сестры.

— Давление — восемьдесят на сорок. Пульс — сорок два, выраженная брадикардия. Нарастает синдром Кушинга, — тяжело дыша, доложил врач-анестезиолог, кативший стойку с инфузоматами. — По дороге в броневике он дважды выдал судорожный статус по типу джексоновского марша в левой половине тела. Ввел десять миллиграммов реланиума внутривенно, эффект кратковременный. Левый зрачок — тотальный мидриаз, на свет не реагирует. Это вклинение, коллеги. Мы его теряем.

Никита Соколов остановился у изголовья каталки, оценивая гемодинамику. Пуля Шахова-старшего раздробила правое акромиально-ключичное сочленение, порвав подкожную артерию, но кровотечение в плече сейчас было вторичной проблемой. Главная катастрофа разворачивалась внутри черепа. Падение системного давления из-за потери крови вызвало снижение церебрального перфузионного давления. Ишемизированная кора левого полушария, разрушенная диффузным склерозом, ответила стремительным, цитотоксическим отеком. Мозг набухал, увеличивался в объеме и начинал смещать ствол в большое затылочное отверстие, сдавливая центры дыхания и кровообращения.

— Быстро пятнадцать процентов маннитола — двести миллилитров внутривенно струйно, — скомандовал Никита. Его голос звенел от напряжения, но пальцы оставались твердыми. — Следом — лазикс сорок миллиграммов. Нам нужно экстренно поднять осмолярность плазмы и вытянуть воду из интерстиция мозга. Алина, включай терминал инжектора. У нас нет времени на стерилизацию подвального контура. Монтируй софты Хроно-контроля прямо с колес.

Алина подбежала к центральной консоли управления проектом «Второй сосуд», которая была развернута за стеклянной перегородкой реанимационного зала. Её пальцы быстро застучали по клавиатуре, подключая извлеченный накопитель к главному шинному интерфейсу Сколково.

— Синхронизация пошла, — выдохнула она, не оборачиваясь. На экранах консоли побежали каскады зеленых матричных кодов. — Алгоритм «Янус-64» распознан системой. Квантовый инжектор выходит на режим прогрева контура. Но Ник, без декомпрессии черепа матрица не привяжется. Из-за внутричерепного давления синаптические поля Жени деформированы. Ты должен открыть коробку прямо сейчас, иначе квантовый поток Вознесенского просто отразится от коры и сожжет лобные доли.

— Готовьте набор для трепанации, — крикнул Соколов, направляясь к раковине для обработки рук. — Шестакова-старшего сюда, пусть страхует на гемостазе.