Чага

Ночной полет в Африку[7]

Запись в видеодневнике: 23 марта 2008 года

Десять тысяч метров над экватором

Вот теперь мы и посмотрим, правда ли это. Этот самый эффект Кориолиса. Доктор Дэн, наверное, думает, что я либо сумасшедшая, либо страдаю амебной дизентерией, но когда у тебя есть персональный инфомодуль, точно определяющий время и твое местоположение в любой точке планеты, как удержаться и не провести старый-добрый раковинно-полушарный эксперимент?

Господи, я надеюсь, тут никто на самом деле не страдает амебной дизентерией и не вломится сюда. Бормотание в туалете по левому борту. Подумают, должно быть, что я тут дорожки нюхаю или в Клуб десятитысячников[8] вступаю.

Итак, перед нами раковина пассажирского самолета A–330, принадлежащего компании «Кения Эйрвейз». ПИМ сообщает, что мы летим со скоростью восемьсот восемьдесят километров в час и находимся в двенадцати кэмэ к северу от экватора. То есть – подождите, сейчас я нажму пару кнопочек – до него где-то пятьдесят секунд.

Десять. Я вынимаю пробку. Узрите! Вода закручивается по часовой стрелке. Три, два, один: экватор. И вода стекает прямо по стенкам стока. А теперь я в Южном полушарии и – та-дам! Вода закручивается против часовой стрелки. Габи Мак-Аслан доказала, что Земля движется в космосе. Знаете, я не была до конца уверена, что она это сделает.

Габи Мак-Аслан выключила вижн-камеру. Бортпроводники начинали беспокоиться. Они все явно читали «Аэропорт»[9]. Она понюхала мыло, отвергла его, опустошила хитроумные маленькие шкафчики и покопалась в содержимом. Одноразовые бритвы могут пригодиться. Мужской одеколон неплохо пахнет. Презервативы. «Второй пилот». Она взяла еще пригоршню, скорее из надежды, чем из предосторожности. След прививки от малярии/желтой лихорадки/ВИЧ–1 и ВИЧ–2 сочувственно зачесался.

Когда она вернулась в представительский класс, доктор Дэн заказал ей еще виски за счет правительства.

– Ну что, закрутилась? – спросил он. У него был мягкий и очень низкий голос.

– Закрутилась.

Он помешал свой напиток пластиковой палочкой в виде вытянутого жирафа.

– Полагаю, это нечто вроде рака, – сказал он. Пассажиров представительского класса будили соком маракуйи и разогретыми в микроволновке круассанами. Самолет уже давно шел про траектории снижения. – Чага, я имею в виду. Есть болезни, которые пожирают изнутри жизнь человека, а есть болезни наций. Она вторгается на землю, вытягивает из нее силы, убивает все, что находит, умножая только себя. Пока мы сидим тут над своими круассанами, она растет, она распространяется. Она никогда не спит. Даже имя, которое вы ей дали, ей не принадлежит; оно было отобрано у когда-то жившего здесь народа:[10] чем еще она может быть, мисс Мак-Аслан, как не раком?

Он выглянул в иллюминатор. В предрассветной темноте не было видно ничего, кроме свечения двигателей и мигания навигационных огней.

– А мы ведь только начали строить нацию. У нас в прошлом едва-едва пятьдесят лет истории, и вдруг – бум! – он тихо ударил кулаком в ладонь. – Бог явно не добр к Кении: только-только информационная революция позволила нам занять наше истинное место в мире, как вдруг мы обнаружили, что должны идти с протянутой рукой к ООН. Еще пятидесяти лет у нас точно не будет. Сколько там осталось по их прикидкам? Еще двадцать лет до того, как она захватит страну полностью? Семидесяти лет недостаточно, чтобы стать нацией. Почему она не могла упасть во Франции или в Англии, у которых слишком много истории; или в Китае или Индии, где прошлого столько, что они не знают, куда его девать? Или в Америке, которая по крайней мере сделала бы из превращения в другую планету парк развлечений.

За время профессиональных странствий Габи Мак-Аслан научилась бояться бронировочных компьютеров и их злокозненного чувства юмора. Они сажали тебя рядом с ужасными людьми. Самым шумным едоком на свете. Мужчиной, у которого из ноздри торчит длиннющая одинокая волосина, от которой ты не можешь оторвать взгляда, пока тебе не начинает хотеться ухватить ее и выдернуть с корнем. Подростком c высоко и пронзительно шепчущим и шипящим «Дискменом». Человеком, который выучил наизусть всю монтипайтоновскую «Жизнь Брайана».

Иногда компьютеры смягчались. И тогда тебя озарял свет их благодати.

– Простите, если буду богохульствовать, – сказал крупный, грузный чернокожий мужчина в соседнем кресле, когда самолет вывернул на главную взлетную полосу Хитроу и начал набирать ход. – Боюсь, я не очень хорошо переношу полеты. – Он вцепился пальцами в подлокотники и уткнулся взглядом в собственные ноги. Когда самолет оторвался от земли, он очень почтительно прошептал: – Иисусе.

Его звали доктор Дэниэл Олойтип. По виду не скажешь, но он был масаем.

– Я сделался городским созданием, гладким и мягким, – извинился он. – Но в первую очередь старым.

– Мне нравится ваше ухо, – сказала Габи, глядя на его правую мочку, которая была проткнута и растянута в кожаную петлю, свисавшую до линии подбородка. Доктор Дэниэл Олойтип достал из стоявшей под сиденьем сумки катушку пленки «Фудзифильм» и вставил ее в петлю.

– Это нынешняя мода. Их выбрасывают из сафари-автобусов тысячами. Не самый подходящий имидж для Агентства по международному развитию.

Доктор Дэн был политиком, членом парламента от избирательного округа Амбосели и южного Каджиадо. Он возвращался на свадьбу дочери из поездки по европейским столицам, где просил помощи. Пустая трата времени, считал он. Европейцы приняли его вежливо, но денег больше не будет. Они не станут давать в долг стране, которая, возможно, уже перестанет существовать к тому времени, когда подойдет пора первой выплаты по процентам.

– Иронично, что с чашей для подаяния послали меня, чей округ исчезнет первым. Половина уже потеряна, и немного утешает лишь то, что я стану первым в парламенте представителем другой планеты. К следующим выборам я буду вести агитацию среди пришельцев.

Доктор Дэн положил своего желтого пластикового жирафа в конце линии, шедшей по краю откидного столика. Габи попивала купленный им виски и представляла, как под брюхом самолета проносится Кения. Темная Африка в предрассветной мгле. Восхитительные имена: Эльдорет и Кисуму, Лонгонот и холмы Нанди, Ньери и Нгонг. Озеро Накуру, озеро Найваша, озеро Баринго. Гора Элгон и гора Кения; Абердэр, теперь называвшийся Ньяндаруа. Рифтовая долина. Эти места были среди первых, которым дали имена человеческие голоса. Могущественные, древние имена.

Она чувствовала снижение внутренними ушами. Продзыньдзынькал капитан. Мы приземлимся через такое-то время. Температура такая-то, скорость ветра такая-то. Пожалуйста, переведите часы на восточноафриканское время, пассажирам, не являющимся гражданами Кении, просьба приготовить для сбора миграционные карточки, также напоминаем, что согласно валютному законодательству любая иностранная валюта, ввозимая в страну, должна быть задекларирована по прибытии и что импорт любой кенийской валюты является незаконным. Спасибо за внимание.

Они снижались, и то предвкушение, что притворялось всего лишь тревогой из-за долгого перелета, сжалось в кулак возбуждения внизу ее живота. Большой самолет опускался ко всем этим сильным древним именам, к новому городу, новым друзьям, новой работе, новой жизни. К «СкайНет», и Найроби, и – чуть южнее, не так далеко, если смотреть по карте, но на самой границе воображения, – к Чаге. Как и Чагу, все это невозможно было остановить. Уже невозможно. Ее руки так сильно дрожали, что она едва смогла заполнить миграционную карточку. Доктор Дэн улыбнулся, увидев, как она пишет «Мультимедийная интернет-журналистка» в графе «профессия».

– Уроженцы Запада всегда приходили в мою страну ради чего-то, – сказал он. – Раньше – ради животных, ради побережья. Теперь – ради Чаги. Никто не приходит потому, что это Кения. К сожалению, этого, кажется, недостаточно. Будьте добры к моей стране, Габи Мак-Аслан: это хорошая страна. Мир должен знать это, раз уж не знает ничего другого.

Самолет слегка тряхнуло.

– О боже. – Доктор Дэн закрыл глаза и стиснул подлокотники. На лбу у него проступил пот. Снова заговорил капитан. Огни по левому борту – это Найроби. Наше место назначения. Самолет снова вздрогнул. Выпустил закрылки. Круто накренился. Габи посмотрела вниз, на желтые огни, разбросанные, как семена, по высокой темной равнине.

Самолет резко повернул вправо. Двигатели взвыли. Габи взвизгнула и вцепилась в спинку переднего сиденья. Доктор Дэн ухватился за раму иллюминатора, пытаясь взять себя в руки, но когда ты скользишь к земле со скоростью триста километров в час, держаться не за что. Все пластиковые жирафы попадали со столика. Стюардессы потеряли равновесие. Миграционные карточки разлетелись перепуганными птицами. Габи увидела, как в окне проступил силуэт, призрачно-бледное крылатое создание, пролетевшее куда ближе, чем было положено какому угодно силуэту. На мгновение огни второго самолета осветили салон, а потом он скрылся.

Габи и доктор Дэн уставились друг на друга. Это были взгляды людей, овеянных ветром от крыльев ангела смерти, что бел, и стремителен, и всегда ближе, чем ты думаешь.

– Я видела другой самолет, – прошептала Габи. – Большой белый самолет. Он летел прямо на нас.

Доктор Дэн кивнул.

– Едва разминулись, – прохрипел он. – Это был самолет ЮНЕКТА.

Капитан извинился по громкой связи и сказал, что произошло непредвиденное сближение, но все под контролем, и они будут на земле через три минуты. Судя по голосу, ему и самому не терпелось оказаться на земле. Включились знаки «Пристегните ремни»/«Не курить». Габи ощутила ободряющий рокот выдвинувшихся и зафиксировавшихся шасси. Три минуты спустя самолет приземлился. Он долго кружил, пытаясь найти место для остановки. Казалось, будто все они заняты огромными поспешно перекрашенными в белый цвет транспортными самолетами с синей горой и парой полумесяцев – символом ЮНЕКТА-Африка – на хвостах.

Габи и доктор Дэн дождались, пока самолет опустеет, прежде чем собрать вещи. На бетонке было холоднее, чем Габи ожидала от Экваториальной Африки. Полоски серого и тускло-красного света озаряли небо за главной башней. Спустившись по лестнице, доктор Дэн пожал Габи руку.

– Пусть свадьба удастся, – пожелала ему Габи.

– Почему-то я в этом сомневаюсь. Ее жених – не хороший мужчина. Впрочем, и моя дочь – не хорошая женщина. Так что, может быть, все устроится. А если нет, я потребую вернуть те пятьдесят голов скота, что отдал этому никчемушнику в качестве приданого. – Из-под пассажирского пирса выехал черный «мерседес». – Приятно было познакомиться, Габи Мак-Аслан. Несомненно, учитывая специфику наших профессий, мы встретимся вновь. Я буду с радостью ожидать этого. И совершенно точно никогда больше не воспользуюсь самолетным туалетом, не вспомнив о вас. – Он лукаво улыбнулся, и черный «мерседес» унес его прочь.

«Не уезжайте! – хотела закричать Габи, оставшись в одиночестве на посадочной площадке среди гигантских белых самолетов. – Не бросайте меня!»

Ее багаж потеряли. Она ждала его на выдаче, пока пришедший мужчина не выключил карусель. Он подсказал ей, где она может написать заявление, и посоветовал не беспокоиться. Сотрудник иммиграционной службы как раз устраивался вздремнуть, когда она пришла. Он поставил штамп в ее паспорте, проверил прививочный сертификат и с чудесной, щедрой улыбкой заверил, что ее чемодан очень скоро отыщется. Вот увидите. Элегантная женщина с очень хорошим английским, сидевшая за стойкой регистрации, одарила ее теми же заверениями и улыбкой. Чемодан доставят в ее гостиницу. Где она будет жить? В «ПанАфрик». Но только три дня, пока не отыщет более постоянное место.

Во всем большом зале прилета был лишь один человек. Невысокий полноватый мужчина средних лет в таком же мятом льняном костюме, какие носил весь мужской персонал в Восточной Африке. Спереди его черные волосы поредели, а сзади были длинными. Казалось, что у него сбился скальп. На его носу сидели круглые очки, которые в сочетании со всем остальным делали его похожим на филина в долгом отпуске. В руках он держал уже ненужную картонную табличку, на которой маркером было написано «Габриэль Мак-Аслан».

– Т. П. Костелло?

– Габриэль Мак-Аслан?

– Габи.

Они обменялись рукопожатием.

– Это все, что ты с собой привезла? – спросил коротышка. Он был шефом найробийского отделения «СкайНет-Ньюс», но так и не утратил акцента уроженца северного Дублина. Парень может покинуть Барритаун[11], но Барритаун парня не покинет никогда.

– Они потеряли мой багаж.

– Найдут. Вот что поражает в этой стране. Кажется, будто вокруг адский хаос, но дела все равно делаются.

На стоянке было даже холодней, чем на посадочной площадке. Дыхание Габи курилось паром. Серого света зари как раз хватало, чтобы сделать белые прожектора ослепительными и сюрреалистичными. Логотипы «СкайНет» на крыльях и капоте большой «тойоты-лендкрузер» сверкали.

«Я здесь, – сказала себе Габи Мак-Аслан, застегивая ремень безопасности. – Это со мной, это реально». Нет. Она не могла поверить. Между ней и реальностью того, что она находится в Африке, до сих пор оставалось похожее на телеэкран стекло.

– Хорошо долетела?

– Если не считать того, что я потеряла все свои мирские пожитки, а при снижении в нас чуть не врезался юнектовский самолет, – настолько хорошо, насколько это вообще бывает при дальних перелетах.

– Чертовы «Антоновы», – сказал Т. П. Костелло, вставляя кредитку в парковочный терминал. – Их должны были утилизировать еще двадцать лет назад, но ООН, как всегда, экономит на всем подряд. Должно погибнуть несколько сотен, чтобы они поумнели.

– Они едва и не погибли. – Солдаты в синих шлемах жестами велели им проезжать через обложенный мешками с песком пропускной пункт. – Зато я завела интересное знакомство. Возможно, полезное. Доктор Дэниэл Олойтип.

Т. П. Костелло рассмеялся.

– Доктор Дэн. Он ничего. Наверное, его можно назвать одним из хороших парней. По крайней мере, он не настолько глубоко засунул башку в задницу ЮНЕКТА, чтобы каждый раз, когда она зевает, можно было разглядеть, как он поет «Боже, благослови Америку». Африканской проблеме – африканское решение, говорит он. Я с ним согласен.

– Только это еще и проблема Азии, Южной Америки и Индийского океана.

Они выехали на главную дорогу – хорошее двухполосное шоссе. Большинство уличных фонарей еще горели. Несмотря на раннее утро, движение было плотным. От города рекой текли такси, некоторые – с биогазовыми компрессионными баками в багажниках. Огромные составы с цистернами бензина неслись сквозь утренний сумрак. Теперь, когда связь с побережьем грозила прерваться, нефтепродукты стали на вес золота. Повсюду сновали маленькие японские микроавтобусы, к крышам которых были приварены нагруженные сумками багажники. Каждый автобус был до отказа набит пассажирами. Некоторые храбрецы цеплялись к бокам или висели на раздвижных дверях. Поверхность дороги была от них всего в нескольких дюймах, а у автобусов, похоже, имелась лишь одна скорость – «педаль в пол», – но прилипалам хватало беспечности, чтобы махать, улыбаться и похотливо показывать язык белой женщине в большом «лендкрузере».

– Матату, – сказал Т. П. Костелло. – Этакая помесь автобуса и такси. Дешевле и того и другого, и куда опаснее. Колесят по всей долбаной стране: по горам, по пустыням, по болотам. Наверняка есть и такие, что пытаются пробиться через Чагу. Везде-черт-бы-их-побрал-сущие. Использовать только в чрезвычайной ситуации. – Он одновременно затормозил и бибикнул на втиснувшийся перед ним зеленый автобус «хайэйс». Матату нагло мигнул аварийными огнями и рванул вперед. Из заднего окна ухмылялись лица. Наклейка на стекле гласила: «Господь – твое спасение».

По обе стороны дороги от аэропорта теснились хижины. Ряды жестяных хибар и картонных лачуг простирались дальше, чем Габи могла разглядеть в сером свете. Пригород бодрствовал и трудился с предрассветных часов, как пристало бедноте. Женщины выстраивались в очереди к общественным колонкам с пластиковыми бутылями в руках или кипятили на кострах воду в банках из-под маргарина. Некоторые несли на головах мешки с зерном. На мешках было написано «Подарок от Народа Соединенных Штатов». Иные женщины мыли детей на крыльцах хижин или стирали и развешивали сушиться белье. Десять тысяч струек бледно-голубого дыма поднимались и сливались в вуаль, низко висевшую в холодном утреннем воздухе.

Дети были повсюду. Стояли у дороги, засунув пальцы в рот, катали тяжелые тракторные шины по извилистым улочкам, отгоняли прокаженных собак или запаршивевших коз метко брошенными камнями. Они были исхудавшими и плохо одетыми, но Габи не заметила среди них ни одного, который бы не улыбался.

Она опустила окно и развернула вижн-камеру.

– На твоем месте я бы ее убрал, – посоветовал Т. П. – А то камнем прилетит. Мне-то все равно, но они могут промахнуться, а я не хочу оплачивать очередную замену стекла в этой машинке. Думаешь, здесь плохо? Поверь мне, этот район еще из лучших. Видела бы ты Пумвани. Господи Иисусе. Десять миллионов человек: население Найроби удваивается каждые пять лет. Если бы решения принимал я, то попытал бы счастья с Чагой, но ООН велит эвакуироваться, и мы эвакуируемся. Однажды эвакуироваться будет уже некуда. Вопрос только в том – когда, но они этого не понимают. Вот что получается, когда пытаешься применить военное мышление к чему-то, выходящему за пределы его понятийной структуры, – к инопланетной цивилизации, например.

Торговцы расстилали полиэтиленовую пленку на маслянистой красной земле обочин и выкладывали на обозрение свои товары. Кучи бесформенных апельсинов, неустойчивые пирамиды из банок «спрайта», обожженные кукурузные початки над полными углей колпаками от колес. Продавцы отгоняли мух от жарящегося на вертелах мяса метелками из рваных газет. При виде белых лиц дети подскакивали, увешав пальцы блестящими браслетами.

– Они их называют кармическими браслетами. – Т. П. яростно бибикнул и обогнул самодельную цистерну с водой – обычную бензиновую бочку на автомобильных шинах, которую тянул изможденный пони. – Чухня для поклонников нью-эйджа. На самом деле это оптоволокно. Его разворовывают быстрее, чем «Кения-Телеком» успевает прокладывать. Что забавно – некоторые эти браслеты покупают, и пяти минут не успев в этой стране провести. Такое уж это место – кто-нибудь всегда пытается тебе впарить какую-нибудь фигню.

Над трущобами показался белый самолет. Он летел очень низко, очень быстро. Его шасси свисали, как лапы хищной птицы. Он казался слишком большим и тяжелым, чтобы его удерживали в воздухе эти нелепые крылья. Габи поморщилась, когда он пронесся над автострадой под вой двигателей, снижаясь к огням посадочной полосы.

– Когда-то здесь был открытый буш, – сказал Т. П. – Повсюду валялись дохлые газели томми. Никакого понятия о правилах дорожного движения. Жирафы носились прямо через шоссе. Приходилось из-за них останавливаться. Ну ладно. Время катехизиса. – Он не сводил взгляда с Габи, пока движение ему это позволяло. – Первое правило. С твоей кожей никогда не выходи на улицу без шляпы на протяжении как минимум шести месяцев. Меланома тебе ни к чему. Что ты будешь делать?

– Носить шляпу.

– Верно. Второе: у тебя зеленые глаза, так? Носи солнечные очки. Постоянно.

– Они мне не нужны. Над моими глазами поработали. Фотохромирование зрачков: его хватит на год.

– Только не здесь. На здешней высоте такой уровень ультрафиолета, что этого едва хватит на полгода. Не забудь повторить процедуру; «гусиные лапки» тебе ни к чему. Нижнее белье.

– Хлопок. Не синтетика. Она не дышит.

– И что ты заработаешь?

– Опрелости, если повезет. И никакой облегающей одежды.

– Верно. А если подцепишь грибок?

– Окунуть тампон в живой йогурт.

– Мне это вряд ли доведется попробовать, но говорят, что так. Деньги.

– Прятать в обувь, но всегда держать под рукой сотню шиллингов для грабителей. Избегать показного богатства.

– У вымогателей нынче в моде угрозы шприцами с зараженной ВИЧ кровью. Верить им или нет – дело твое, но на прививки не полагайся. ВИЧ–4 пердит в лицо Пастеровскому институту, и ты вернешься домой в мешке для трупов через шесть месяцев максимум. Следовательно, никаких голых членов, хоть белых, хоть черных, хоть любого другого цвета. Что ты будешь делать?

– Жить монашкой.

– Верно. И будь осторожна, если пойдешь лечить зубы или стричься, что тебе, кстати, стоит сделать. Полдюйма максимум.

– Я скорее себе иголок в глаза навтыкаю.

– Ну, будешь вечно липкая и перегретая. Дело твое. Вода.

– Не доверять ей, даже в гостиницах. Зубы полоскать бутилированной. Никакого льда в напитках, фрукты чистить, к салатам относиться с крайней осторожностью. И не пить пиво из бутылок.

– Вон та парочка. – Он указал на двоих мужчин, которые шли вдоль обочины, держась за руки. – Геи или просто хорошие друзья?

– Просто хорошие друзья. У африканских мужчин нет проблем с физическим выражением привязанности к представителям своего пола.

– Умница. Мне кажется, ты можешь тут освоиться. Конечно, культурный шок никогда не накатывает сразу. Он дожидается, пока ты не подумаешь, что обжилась, и не решишь, что узнала все, что можно было узнать. И тогда он атакует. И может убить. Мы забронировали тебе на три дня номер в «ПанАфрик». Извини, что на такой короткий срок, но нам, в отличие от ЮНЕКТА, приходится действовать в рамках строгих коммерческих принципов. Плохие новости в том, что из-за ЮНЕКТА цены на арендном рынке подскочили до ионосферы. Лучший совет – найти дешевый гостевой дом и быть готовой много ходить пешком. Что ты будешь делать?

Габи Мак-Аслан не ответила. Солнце выжгло утреннюю дымку. Золотой свет разлился по жестяным крышам лачуг: невдалеке возносились над окружающими их пригородами небоскребы Найроби. Свет отражался от их многочисленных окон и обращал их в пламенные столпы, вырастающие из темной земли. Габи подняла вижн-камеру и начала снимать сквозь грязное лобовое стекло «лендкрузера». Но это нельзя было поймать; камера никогда не смогла бы это поймать. Сам акт заключения этой магии в рамку убивал ее, но, быть может, на диске сохранится эхо, которого хватит на долю доли мгновения.

Они уже влились в городской трафик: частные машины, в основном полноприводные, и автобусы – желто-зеленые, ни разу не мывшиеся бегемоты, изрыгающие черный дизельный дым. Вместо окон у них были стальные решетки. Т. П. экспрессивно выругался, когда один из автобусов вклинился перед ним на кольцевой развязке – «кипи лефти» на суахили, сообщил он Габи. Они проехали мимо большой церкви и крытого рынка, национального футбольного стадиона и автовокзала. Пересекли железнодорожные пути и свернули на окаймленное деревьями шоссе, по одну сторону от которого была парковая зона, а по другую – деловой центр Найроби. Габи увидела, как по обочине бежит красивая высокая чернокожая женщина в закрытом красном купальнике. Ее текучая, неосознанная грация заставила Габи почувствовать себя угловатой и криво собранной. Солнце висело уже высоко. Столбы света падали на улицы между зданиями. Т. П. свернул на Кеньятта-авеню и поехал против течения утреннего трафика по тенистой долине, усаженной усталыми эвкалиптами и акациями. Пешеходы протоптали красные тропинки там, где обвалились края дороги. Автобусные остановки украшала реклама зубной пасты. Т. П. резко свернул на изогнутую бетонную подъездную дорожку, внезапно возникшую слева. Она привела к устроившейся на холме безликой гостинице в международном стиле.

– Приехали. Советую отправиться прямиком в кровать и отоспаться. От этих ночных перелетов часовые гены сбоят. На работе тебя все равно до завтра ждать не будут. Мы сделаем тебе аккаунт восточноафриканского телепорта, но на это нужно время, и где-то день или около того твой ПИМ мало на что будет годен. – Он перегнулся через Габи и открыл для нее дверь. – Прости, что так тебя вышвыриваю, но мне нужно следить за концом света.

Вылезая из машины, она услышала, как он пробормотал:

– И чего это ирландских девчонок так сюда тянет?

Дверь захлопнулась. Колеса завращались. Он уехал. Габи осталась одна, и при себе у нее были только одежда, в которой она прилетела, и дорожная сумка. Ноги в ботинках распухли за время перелета. Носильщик в красной феске подошел, чтобы оттащить ее сумку к регистрационной стойке, до которой было двадцать футов.

– Это весь ваш багаж? – спросил он.

Комната успокаивала и вгоняла в уныние по одной и той же причине. Можно летать быстрее, выше, дальше, но комнаты в точках отправления и прибытия все равно будут одинаковыми. Эту, похоже, проектировал декоратор «Звездного пути». Только батик с кормящимися жирафами да найробийский локалнетовский справочник напоминали о том, что это Африка. Габи расставила в ванной свою добычу из самолета. В верхнем углу душевой кабины сидело громадное насекомое. Кто-то сложил край туалетной бумаги уголком. На подушке будет завернутая в фольгу маленькая шоколадка. Главное – на ней не заснуть. Габи не хотелось потом отмывать от нее волосы под злобным взглядом гигантского насекомого, ждущего возможности напасть.