Чага

– Милая! Вот ты где!

Незнакомец подхватил ее на руки и крепко поцеловал в губы.

– Когда ты не пришла, я отправился на поиски. Я знаю, как легко заблудиться в этом городе. – У него был американский акцент. Он стиснул руку Габи и повел ее прочь от вымогателей. – Простите, ребята, я надеюсь, вы не возражаете, мы немножко опаздываем.

Он не отпускал руку Габи, пока они не отошли на два квартала.

– Иисусе. Кем бы вы ни были, спасибо вам.

– История про руандского беженца, да? – спросил американец. Он был среднего роста, среднего сложения, средней привлекательности. У него был средний среднезападный акцент. Но в глазах его была та же синяя искорка, из-за которой первой любовью Габи стал Пол Ньюман, а с ней все среднее становилось превосходным.

Габи все еще ощущала вкус его поцелуя.

– История про студента, скрывающегося от правительства. Как вы поняли?

– Меня тоже так обдурили. Я только сошел с самолета, как у меня выманили сотню долларов. Мне было так стыдно, что я месяц никому не мог признаться.

Габи содрогнулась, как будто они ее облапали. Она понимала этот стыд.

– Я всего лишь спросила дорогу до улицы Тома Мбойи. Мне показалось, что они выглядят безопаснее, чем парни в странной одежде.

– Одежде как из старого блэксплотейшн-кино[18]? – Габи кивнула. – Надо было спрашивать у них. Это ватекни, они, может, немножко пофлиртовали бы, но обдирать бы точно не стали. Шерифы требуют, чтобы у членов их кланов были хорошие манеры.

– Ватекни?

– Полулегальные хакерские группировки. Информационные брокеры. Киберпанковская каста. Надежные, хоть и держат Шафта[19] за пример для подражания. Улица Тома Мбойи. – Они прошли сотню метров и два раза повернули направо. Габи увидела перекресток, на котором ее подцепили вымогатели. До него было всего полквартала.

– Куда? – уточнил американец.

– Вот сюда. – Они стояли у дверей «СкайНет». Габи убрала карточку обратно в сумку и нашла пропуск. Когда она подняла взгляд, американец в чинос и джинсовой рубашке исчез, как будто никогда и не существовал. Ангел в облике Пола Ньюмана?

Она не знала даже, как его зовут.

Габи Мак-Аслан приколола к рубашке бейдж и поднялась по ступенькам. Она опоздала всего на десять минут.

Запись в видеодневнике: 23 марта 2008 года

Панорама очень большого помещения, полного столов, компьютеров и людей. Камера подстроена под внутренние флуоресцентные лампы: окна пылают светом. Если бы существовала такая вещь, как передача запахов, ощущался бы сильный аромат кофе. Поверх громкого шума слышен голос Габи Мак-Аслан.

Ну что, папа, вот и она. Вершина мира. Ну ладно, седьмой этаж, найробийский филиал «СкайНет-Ньюс», англоязычный отдел. Немцы – у окна, скандинавы вдали у стены, где довольно сумрачно, что соответствует их национальному характеру. Вон из того остекленного кабинетика всеми нами правит Большой Белый Босс Т. П. Костелло. Говорят, он милый, обнимабельный всеобщий папочка: не могу сказать, что успела в этом удостовериться. Может, он до сих пор бесится, что я опоздала в первый рабочий день, но профессиональный инстинкт подсказывает, что тут дело посерьезнее, хоть я и не знаю, чем именно ему насолила.

Камера поворачивается к высокому темноволосому белому мужчине средних лет. Он худ, его лицо – сплошь углы и плоскости, волосы у него не такие седые, какими должны бы быть, что подозрительно, но причиной тому может быть энергия, которую он излучает, даже когда сидит на столе и пьет кофе. Он стильно одет. На подоконнике за его спиной стоит ряд неэстетичных трофеев и наград. Заметив, что Габи исподтишка снимает его, мужчина выпрямляется, приосанивается и машет пальцами: привет, камера.

Этот человек в представлении, конечно же, не нуждается: единственный и неповторимый Джейк Ааронс, главный восточноафриканский корреспондент «СкайНет» и звезда миллионов специальных репортажей для вечерних новостей. Прошу отметить, что, вопреки всем видеодоказательствам, ниже пояса он тоже существует. Если же опустить мелкие сексуальные грешки, такого подхода к новостям, как у него, больше ни у кого нет: однако никто, похоже, не способен отыскать подход к нему, и я подозреваю, что его это устраивает. Он что-то вроде человека-загадки, наш Джейк, вопреки – или благодаря? – своей популярности. Все, Джейк, можешь прекращать позировать.

Смуглая женщина в возрасте сильно за тридцать склоняется над столом новостника. Ее волосы по-латиноамерикански черны, и глаза тоже. Есть что-то хищническое в том, как она доминирует над рабочим местом подчиненного. Она дорого и модно одета, слишком дорого и модно для Найроби. И носит, пожалуй, слишком много серебра.

Эбигейл Сантини. Редакторша онлайновых новостей и моя начальница. Она меня не любит. Ничего страшного: я ее тоже не люблю, а это всегда бодрит – когда такие чувства взаимны. У меня, по крайней мере, есть веские причины для того, чтобы ее не любить. Первая: она настаивает, чтобы ее звали Эбби, а в этой конторе слишком мало места для двух имен, оканчивающихся на «би». Вторая: она наслаждается привилегиями исполнительной власти, не имея творческой ответственности, что лежит на тех, кем она помыкает. Третья: она отлично выглядит, и чертовски хорошо это знает, и у нее средиземноморские черты, и кожа, которая никогда не покрывается веснушками, не обгорает и не облезает, и классический орлиный нос из тех, что принесли славу Риму, а не курносое недоразумение народа, который под цивилизацией понимал воровство скота у соседей. Теперь тебе ясно, почему я ее не люблю. Чего я не могу понять – так это почему она не любит меня.

Взгляд камеры останавливается на двоих чернокожих мужчинах, которые пьют кофе в комнате монтажеров. Один – невысокий, жилистый, бородатый; он сидит на стуле. Второй так невероятно высок, что это заметно, даже когда он сидит на краю стола. Они явно принадлежат к разным племенам и разным народам и явно близко дружат. Высокий замечает, что Габи его снимает, высовывает язык и делает кулаком фаллический жест.

Мои герои. Мои приятели. Моя приемная семья. Тембо и Фарауэй. Оператор и инженер-связист. Скайнетовская команда номер один. Они выросли в пяти милях друг от друга на севере страны, возле озера Виктория, но Тембо – лухья, а Фарауэй – луо[20]. Вроде бы это важно. Как-то связано с разницей между банту и нилотами[21].

Имя Фарауэя объяснять не надо.[22] Даже по меркам расы баскетболистов он великан. «Тембо» в переводе с суахили значит «слон». «Память как у слона?» – спросила я. «Нет, инструмент как у слона», – с превеликой радостью сообщил мне Фарауэй. Неудивительно, что ему так и не удалось увести у Тембо жену, говорит он. Фарауэй – профессиональный ловелас. Он превратил сексуальные домогательства в высокое искусство. Его жизнью правят политика крутости и, как он сам говорит, его член. Он не может познакомиться с женщиной и не попытаться затащить ее в постель. Ни они, ни он сам не воспринимают его всерьез. То, что его попытки иногда увенчиваются успехом, больше всех удивляет его самого. Он говорит, что я демоница, посланная адом искушать его своими рыжими волосами и зелеными глазами. Он знает только один способ изгнать из меня демона, заявляет он, сопровождая это движениями таза и похотливой улыбкой. Мечтай дальше, Фарауэй.

С другой стороны, Тембо – это, как у нас говорят, не мужик, а золото. Он – заново рожденный христианин. Руководит хором в церкви Святого Стефана. «Поют так хорошо, что и атеист в бога поверит», – говорит Фарауэй, искренне гордясь другом. У Тембо две маленькие дочки, такие красавицы, что так бы их и съела; он показывает фотографии при любом удобном случае. Он постоянно их снимает и в обеденный перерыв монтирует видео.

Эти двое с чего-то решили научить меня быть африканкой. Они считают, что, в отличие от большинства тех, кто здесь работает, я на это способна. Может, потому что, оказавшись тут, я чуть ли не первым делом записалась в футбольную команду «СкайНет» – всего четверо белых и ни одной женщины. Тембо – полезный левый нападающий, а Фарауэй, ввиду своего роста, стоит на воротах, и был бы в этом хорош, если бы переставал показушничать и болтать со зрительницами хотя бы для того, чтобы ловить мячи. Проблема в том, что они не могут решить, африканкой-лухья мне быть или африканкой-луо.

По-настоящему я учусь быть африканкой в своем новом жилье. Его мне порекомендовал бармен из «ПанАфрик» – миссис Кивебулайя, хозяйка, приходится кузиной кузины какому-то его родственнику и любит ирландок. И, что еще лучше, ее дом стоит чуть выше по холму, на Первой авеню Нгонг. Я и не думала, что смогу жить в месте, которое называется «Епископальный гостевой дом», но миссис Кивебулайя ведет дела безупречно. Ну да, я приехала туда в одном такси с ужином – козой, которая лежала связанной на заднем сиденье, – но зато там есть бассейн и тихий сад, где хорошо работать, хотя миссионеры и говорят совершенно на другом английском – том, который полон епископов, деканских округов и Обучения Богословию На Местах.

Больше всего я скучаю по маленьким, банальным вещам. Например, по прокладкам и шоколаду, который не сделался затхлым в старомодных обертках из фиолетовой фольги. По диетической коле в банках, а не в бутылках, за которые ты платишь больше, чем за их содержимое. По рок-н-роллу. Первые десять минут кенийское радио кажется Лучшим, Что Ты Слышала в Жизни, а после этого ты убить готова за возможность подпеть «Mama Mia Let Me Go» из Bohemian Rhapsody. По вечернему шопингу. В торговом центре. Я скучаю по горизонту. Мне не нравится ощущать себя посреди огромного куска высокой, плоской земли. Мне нужен ландшафт. Как море вокруг Дома смотрителя: даже когда его не видно, ты знаешь, что оно есть. Мне нужны ориентиры. Что это – тоска по родине?

Миссис Кивебулайя делает все, чтобы я почувствовала себя как дома; гостеприимство – это миссия, порученная ей Богом; не могу не согласиться – при уютных-то беседах и лучшем кофе, какой я когда-либо пробовала, за столиком в саду, где мне нравится работать. Ее богослужение – кофе и банановые пироги. Ее самый важный вклад в мое счастливое и успешное приспособление к новой стране, новой культуре и новой работе – истории о странностях и чудесах, которые в Кении, похоже, на каждом шагу. Вчера она рассказала мне о друге родственника ее знакомой – чистейшем руд-бое[23], любителе понюхать клей. Он вроде как пробрался на фабрику клея «Желтый бесенок», чтобы испытать крутейший в своей карьере приход, слишком низко склонился над чаном и упал в него. Одурев от испарений, он выбрался наружу, лег на пол, чтобы прийти в себя, и отключился. На следующее утро работники нашли его приклеенным к полу, и им пришлось освобождать его с помощью бензопилы. Сегодня за завтраком она рассказала о группе христиан, которые переплывали озеро Виктория на каноэ, возвращаясь со съезда. Им встретился катер, полный руд-боев, отправившихся в круиз со своими подружками, и те принялись над ними измываться, говоря, что они не настоящие христиане, что у них нет веры, раз они плавают на каноэ, – им следовало бы ходить по воде, как их Господь. Отважно приняв брошенный вызов, пятнадцать человек вскочили и шагнули за борт. «Утонули, точно камни, – сказала миссис К., раскачиваясь от смеха, как парусник в бурю. – Тела вытаскивали из воды несколько дней. Шестерых так и не нашли, но в озере Виктория полно крокодилов». Конца ее историям о странностях и чудесах, похоже, нет. И это хорошо, ведь я только что впарила их Т. П. в качестве идеи для забавных (или просто сюрреалистических) заглушек в конце новостных выпусков: «Истории напоследок» от Найробийской станции. Небольшой, но все-таки шаг в сторону Чаги. Упс. Капитан на мостике. Пора притворяться, что я пишу текстовое сопровождение для интервью Джейка с начальником оперативного штаба ЮНЕКТА.

– Снимать ее труднее всего на свете, – сказал Тембо, передавая миску с ирио[24]. В рамках уроков африканизации он пригласил Габи отужинать с его семьей в их доме неподалеку от Лимуру. Фарауэй, разумеется, тоже был приглашен, как почетный дядюшка Сары и Этамбеле, дочерей Тембо.

Они владели хорошим домом в хорошем районе. «СкайНет» неплохо платила своим старшим операторам. Здесь была веранда, на которой они и ели. Вокруг жестяных свечных фонарей порхали мотыльки. Темный сад пел голосами ночных насекомых. Ограда из деревьев приглушала шум дороги; у теплого воздуха был запах Африки, который объединяет множество оттенков – дыма, и красной земли, и фруктов, и дерьма, и ночных цветов, – но является чем-то большим, нежели сумма всего того, что его составляет, как аромат женщины – это нечто большее, нежели аромат ее духов.

Фарауэй откупорил бутылку пива и передал ее Габи.

– И я имею в виду не только физические трудности, – продолжил Тембо.

– Например, подкуп солдат, чтобы они тебя пропустили, – еретически вклинился Фарауэй.

– Например, то, что она атакует пластик, и, если ты как следует не обернешь камеру, та покроется цветами. Но это лишь часть проблемы. Ее просто очень трудно хорошо заснять. Начать с того, что под кронами очень мало света, – и потом, что именно снимать? Она выглядит одинаково, куда ни направь камеру. И там есть вещи, которые так сильно отличаются от того, что мы понимаем под словом «жизнь», что нам трудно их воспринимать. Мы не можем увидеть их так, как видим дерево, сразу понимая, что это такое, и что оно делает, и как выглядят те его части, которые нам не видны. Все другое: что там выяснили ребята из «Ол Тукая»? Они зафиксировали в Чаге свыше пятнадцати тысяч разных видов. И, разумеется, возвращаясь туда, ты каждый раз видишь, что они превратились во что-то другое.

«Истории напоследок» от миссис Кивебулайя завоевали Габи внимание критиков, неохотную похвалу Т. П. Костелло и место за столиком бара «Колючая акация» в отеле «Нью-Стенли», куда ходили пить настоящие журналисты; однако она прилетела в Африку за другим. И к этому ее до сих пор не допускали. Она работала в окружении Чаги – гигабайтов съемок, документов, отчетов и симуляций, хранившихся в архивах, – каждый день. Она знала все, что только способен узнать человек, о воздушных рифах, псевдокораллах, рукодревах и тех похожих на радиолярии штуковинах, для которых никто до сих пор не придумал названия; не знала только, каковы они на ощупь, на запах, на вкус. Она казалась себе пленницей укрывавшего Найроби смога, в то время как звезда ее ярко пылала на юге. Тембо и Фарауэй не понимали ее нетерпения. «Она дождется, – говорили они. – Она никуда не торопится. Точнее, торопится, но в самом лучшем направлении – к тебе».

По обе стороны от Габи возникли дочери Тембо с блюдами курятины.

– Вы будете есть потроха, – сказала старшая, Сара. Обе девочки были красивыми, и серьезными, и смешными. – Их всегда оставляют для почетных гостей.

Габи взглянула на Фарауэя, чтобы понять, не подрядил ли он своих почетных племянниц подшутить над несчастной невежественной мзунгу[25]. Если и так, он выдерживал каменное выражение лица.

– Честно говоря, я не знаю даже, как выглядят куриные потроха, – призналась она. – В моей стране их не едят.

Этамбеле, младшая девочка, имя которой означало «Ранний вечер, сразу после чая», точное время ее рождения, с изумленным видом прошептала что-то Саре.

– Моя сестра хочет узнать, настоящие ли у вас волосы, – сообщила Сара.

– Этамбеле, не задавай гостье грубых вопросов, – сказала ее мать. Она была маленькой, тихой женщиной, очень красивой в традиционном платье, но пребывавшей на периферии этого мужского мира новостей, дел и событий.

– Я знаю, как это можно выяснить, – заявил Фарауэй – большего за ужином в христианской семье ему бы не спустили.

– Настоящие, – ответила Габи не сводившим с нее глаз сестрам. – Они спускаются вдоль всей спины. Я не стригла их семь лет, а значит, они старше тебя, Этамбеле. – Девочки округлили глаза в изумлении. Габи позволила им потрогать ее волосы. Девочки захихикали и убежали за бататом.

Куриные потроха оказались гораздо вкуснее, чем она опасалась.

– ЮНЕКТА переосмысляет свой подход к безопасности, – сказал Тембо. – Их начинает пугать проблема беженцев. Рано или поздно кто-то разуверится в том, что ЮНЕКТА рассказывает о Чаге, и решит, что лучше попытать счастья в ней, чем в лагерях переселенцев. Поэтому они думают организовать военное патрулирование внутри Чаги.

– Это не из-за беженцев, – возразил Фарауэй. – Они боятся того, что могут обнаружить сафари-отряды.

– Сафари-отряды? – переспросила Габи.

– Их организуют Спецы – банды, которые заправляют городами, – объяснил Фарауэй. – Они заходят в Чагу, находят там вещи и выносят их наружу. Они смеются в лицо кордонам ООН. Вот для чего ЮНЕКТА хочет послать солдат в Чагу – чтобы их остановить. Если ООН докажет, что те, кто заходит глубоко, никогда не возвращаются, то люди в лагерях переселенцев скажут: лучше Пумвани, чем Чага. На какое-то время это сработает. Но настанет пора, когда люди начнут говорить: лучше Чага, чем Пумвани. Она обязательно настанет, друг мой. Обязательно. ООН не может остановить Чагу, и эвакуировать десять миллионов людей тоже не может.

– К тому времени их будет больше, – сказал Тембо.

– Что ты будешь делать тогда, Тембо? – спросила Габи, глядя на его жену в ее красивом платье, глядя на его дочерей на слишком высоких стульях, со слишком большими столовыми приборами в руках.

– Буду верить, что «СкайНет» о нас позаботится.

– Ты веришь «СкайНет», а я буду верить себе, – сказал Фарауэй. От пива его тянуло на откровенность.

– Ты попытаешь счастья в Чаге?

– Мзунгу, в конце концов всем придется попытать счастья в Чаге. Возможно, даже тебе. То, что все пакеты упали в пределах трехсот километров от экватора, не значит, что так будет и дальше. Следующий может рухнуть на Париж, Нью-Йорк или даже на Ирландию. И почему все приняли на веру, что Чага неспособна выйти за пределы тропиков? Может, она просто продолжит расти дальше, из Африки – в пустыню, в Европу, на полюс, пока не останется ничего, кроме Чаги, и мы все будем скакать по деревьям и играть в бабки с пришельцами.

Примечания