Книга Фейшеса

3

Девять вечера: по небу разлилась мертвенная бледность предгрозовой ночи. В доме Ригау почти везде потушили лампы, на улице осталось всего несколько экипажей. В комнате, отведенной для усопшего, в гробу отбывает вахту дон Франсеск Ригау под присмотром сестры, сеньоры Мадроны и еще четырех ее подруг. Женщины недовольны: за стеной кто-то невнятно шушукается. Это совет директоров мануфактуры Ригау собрался на заседание, чтобы залатать прореху, оставленную всеведущей смертью.

Сеньор Жулиа Ригау восседал в кресле с широкими подлокотниками, упиваясь властью: он был на коне. Но нога ныла – весна давала о себе знать, – и фабрикант внимательно следил за реакцией присутствующих, особенно Серры, который твердил и твердил: «На мой взгляд, это рискованно, неосмотрительно». Серра размахивал трубкой, указывая на опасность, словно она притаилась в центре зала, над кофейным столиком: «Кто может поручиться, что никто не спросит, куда идет эта ткань? Шутка ли, шинельное сукно, обмундирование. Это может обернуться против нас». Сквозь дымовую завесу доносился низкий голос Ригау, настаивавшего: «Тысяча чертей, Серра, вы должны радоваться, что станки наконец заработают на полную мощность. Это не первый наш военный заказ. Тысяча чертей, Серра». Выходит, этот болван Гавальда так и не сумел переубедить его перед заседанием, хоть и клялся, что все уладит, если только дать ему поговорить с Серрой. Никому нельзя верить, думал Ригау.

– Обстоятельства изменились, сеньор Ригау, – упорствовал Серра. – Нынче неспокойно. В цехах зреет недовольство.

Трусы, думал сеньор Ригау, все они трусы. А вслух сказал:

– Эти бездельники из «Солидарности»[8] уже засели в мэрии, так пусть они политикой и занимаются. А мы промышленники, и всё тут. Мы даем людям работу, Серра, тысяча чертей. От нашего сукна не зависит, кончится ли война, если она вообще начнется.

Гавальда, с несколько пристыженным видом придерживая пенсне, вмешался: послушайте, Серра, правительство выделило специальный кредит, и армия не может позволить себе роскошь нам не платить. Вы меня поняли. А предприятию это даст возможность встать на ноги.

– Даже если бы он болел, Мерсе, все равно тяжело смириться, дорогая.

– Вот именно, милые. А теперь представьте, с его-то здоровьем. Еще два дня назад никто, поверьте мне, никто не мог такого вообразить.

Когда у сеньора Ригау вздувалась вена на шее, это означало, что дела плохи.

– Если мы не возьмемся за этот заказ, – стучал он тростью об пол, – его заберут Серрадель или Коста. А такого я не допущу. К тому же, тысяча чертей, Серра, мы с покойным братом уже давно это обдумывали.

– Но решения так и не приняли.

Серра тут же раскаялся в своей неосторожности, а сеньор Суккарратс оцепенел от страха. Ригау сделал вид, что не расслышал.

– На прошлой неделе я переговорил с одним знакомым из интендантства[9], – самодовольно продолжал он, – и убедил его: заверил, что у нас на складе уже тысячи метров нужного им сукна. Он, конечно, не мог принять такое за чистую монету, но нос воротить не стал. Через неделю мы сможем организовать поставку, а его, уверяю вас, я убедил. – Он начертил недокуренной сигарой в воздухе какие-то неразборчивые знаки, и Энрику Турмеде стало ясно, что речь идет о приблизительном размере взятки. – Мы получили телеграмму сегодня утром: для начала десять тысяч метров.

– А к какому сроку?

– Через три дня.

– Это невозможно, – рассердился Серра.

Нога у сеньора Ригау ныла все сильнее, а этот кретин Серра продолжал артачиться.

– Теоретически это возможно, – вкрадчиво заметил Гавальда. – Дней за пять успеем.

– Нет, за три.

– Ну пускай за три.

Потом они превратятся в пять или в семь, знал Гавальда, все в этом мире можно передвинуть и переставить, а противоречить сеньору Ригау, когда, не будь тут Серры, они уже достигли бы желанного решения, не имело смысла.

– Мадронета, ты помнишь, как еще на прошлой неделе он строил планы на лето? И собирался в августе съездить в Пучсерду, бедняжка.

– Да-да, точно, припоминаю. Как он радовался этой поездке.

– Серра, вы говорите не о производстве, а о тревоге, о политике. – Вена на шее сеньора Ригау вздулась, нога не давала покоя, а тут от нервов еще и жжение в затылке. – Вы заведуете технической частью. А я, – он ударил себя в грудь и после указал на дверь, словно давая понять, что покойный брат ничего поделать уже не может, – я вижу общую картину. Мне как хозяину яснее все стороны дела: удобный случай, незначительный риск, быстрый доход. Меня интересует мнение всех остальных. Гавальда?

– Я согласен. Благо фабрики прежде всего. Я всецело доверяюсь нашему рулевому. – Гавальда кивнул ему, придерживая очки, и надел их, давая понять, что разговор окончен.

– Благодарю вас. Суккарратс?

– Без ложной скромности скажу, – дребезжащим голоском ответил тот, – что я провел уже полвека в этих стенах, то есть не в этих, конечно, а сами знаете в каких, и навидался всякого.

Сеньор Ригау пока еще держал себя в руках, но Энрик Турмеда понимал, что тот вот-вот взорвется. Суккарратс безмятежно продолжал:

– И если позволите, с тех самых пор, как я, недостойный, являюсь членом совета директоров, мне никогда не приходилось видеть, чтобы покойный сеньор Франсеск, упокой Господь его душу, совершал нелепую ошибку…

– Мадрона, милая, – внезапно расчувствовалась сеньорита Ригау. – Наш бедный Франсеск еще вчера заказал себе на ужин овощное блюдо, самое полезное для его пищеварения. А теперь ты только погляди…

Сеньора Мадрона горестно покачала головой, и все на минуту затихли из уважения к усопшему.

– Отлично, Суккарратс, – взорвался наконец Ригау. – По-вашему, благоразумие прежде всего. Серра?

– Я уже все понятно объяснил, – пробурчал Серра, который не знал, куда себя деть, так как собственное мнение стало казаться ему опасным.

– Подумайте, Серра, – увещевал Гавальда. – У нас есть шанс выгодно продать то, что мертвым грузом лежит на складах, на несколько недель обеспечить фабрику работой, а вы всё еще против?

– Да я… Да нет, насчет работы, конечно, я только за, и чем больше, тем лучше. Но…

– Совесть заела? – усмехнулся Гавальда.

– Ладно, согласен, – неуверенно уступил тот, немного помедлив.

– Отлично. А ты, Энрик, что скажешь?

Сеньор Ригау прекрасно знал, что Энрика Турмеду бесит, когда к нему обращаются на «ты» и по имени перед советом директоров, потому так и сказал: а ты, Энрик? По той же самой причине он оставил Турмеду напоследок и задал ему вопрос, даже не глядя в его сторону. Энрик Турмеда проверил, идеально ли отглажена стрелка на брюках, проглотил слюну и подумал, что ему все это до лампочки, что после смерти тестя он здесь лишний, что все они жалкие подхалимы, липнущие к дядюшке. Вот Суккарратс – единственный, у кого хватило смелости. Вдоволь работы: конечно, хорошо иметь вдоволь работы, думал он, но нельзя же ставить на карту… И к тому же, раз этот лизоблюд Гавальда голосует за, проголосую назло ему против. Или скажу, что согласен, и дело с концом, где наша не пропадала.

– Нет, – осенило его в последний момент: всегда можно будет напомнить, что я был против и все предвидел. – Нет, я думаю, что прав сеньор Суккарратс. Я согласен с тем, что говорил вначале Серра: люди озлоблены, и, если узнают, что мы за войну, – и все хором загалдели, да что вы, Турмеда, где это видано, никто войны не хочет, Энрик, – это никому не придется по вкусу.

– Мало ли что им по вкусу. – Дядюшка чувствовал себя хозяином, как в старые армейские времена. – Долг рабочих – работать, за то мы им и платим. А не задавать дурацкие вопросы.

– У нас на фабрике, – продолжал Турмеда, – есть один рабочий по имени Тонет, по прозвищу Нищета, и я, по правде сказать, не понимаю, как его до сих пор не уволили.

– И что же?

– А то, что, как только станет известно, что мы шьем обмундирование для призывников, он устроит там такую заваруху, что нам мало не покажется.

– Только что било десять, Мерсе.

– Как медленно течет время, – вздохнула почтенная дама.

И наклонила голову, вглядываясь в застывшее лицо брата, лежащего в гробу. Одна из женщин в черном предложила прочитать розарий за спасение души усопшего Франсеска. Все согласились и перешли к делу. Монотонные, вялые, унылые звуки молитвы позволили соблюсти приличия, перекрыв возмутительную перепалку в соседней комнате. Мерцали и потрескивали свечи.

– Вышвырнем Нищету на улицу. – Намеки несносного Турмеды больно задели Серру.

– Зря вы берете на работу кого попало, – огрызнулся Турмеда.

– Когда человеку нужна работа, он кроток, как ягненок, сеньор Турмеда. Вы это знаете лучше других. – В голосе Серры и в общем настрое разговора чувствовалось раздражение.

Какая язва этот Энрик, думал сеньор Ригау. Все усложняет, когда решение уже принято.

– Баста! – гневно взревел он. – Я сделаю так, как советует большинство: за работу, и не о чем больше говорить. И, подумав, добавил: – Не стоит пока никого увольнять. С какой стати им знать, куда пойдет сукно.

– Что ж они, тупые? – Энрик Турмеда заканчивал свое выступление в полной уверенности, что понятно объяснил свою точку зрения на случай, если вскоре случится беда, а беды не миновать. Ведь общий призыв уже начался (хотя официально об этом и не объявлено), и чуть ли не в каждой семье кого-нибудь да должны со дня на день отправить сражаться с маврами. – Беспорядков не миновать.

Дядюшка Ригау хлопнул по кофейному столику так, что задребезжали пустые чашечки, и объявил, что, если рабочие объединяются, можем объединиться и мы. У нас больше средств. Он с трудом поднялся, опираясь на трость, и дал заключительные распоряжения:

– Мадрона, милая, не лучше ли почитать Скорбные тайны?[10] – Сеньора Мадрона, которая вела розарий, ничего не имела против и начала вступительную молитву.

– Завтра, перед началом похорон, извещу их телеграммой о том, что мы согласны. Серра, Гавальда, будьте на фабрике с утра пораньше, и запускаем производство. А после похорон все на мануфактуру, работа не ждет, ясно?

И они молча зашагали по коридору, сперва осторожно заглянув в комнату, где лежал усопший, и беззвучно попрощавшись с бесформенными фигурами в черном, без остановки молившими скорбящую Богоматерь о спасении.

В одиннадцатом часу напротив дома Ригау не осталось ни одного экипажа. Сеньор Жулиа, новый хозяин, промаялся минут пятнадцать под бормотание молитв и отправился на боковую. За окнами, в темноте, холодало.

4

Ладони слегка подрагивали: никогда раньше Меркадер не держал в руках столько серебра. Он не знал, потратить ли все сразу или закопать поглубже в такой тайник, о котором никто, кроме него, и слыхом не слыхивал. В тот вечер он подольше просидел в таверне «У Чикоя» и заказал еще вина, но из глубины сознания какой-то голосок предупредил его, что трясти кошельком не стоит и что поблизости всегда могут оказаться болтуны и сплетники. Меркадер понимал, что с каждым шагом все глубже увязает в трясине и выбраться оттуда целым и невредимым становится все труднее.

Издалека он с завистью наблюдал, как за столом что-то обсуждают Нищета, Волк, Веревочка и какие-то их приятели: везет же тем, кому нечего скрывать. А у меня в поясе зашито сто дуро серебром, а в сердце опасная тайна, и мне приходится держать язык за зубами, грызть молчание и трубку, и можно разве что улыбнуться издалека Тонету по прозвищу Нищета, чтобы тот знал, что я, Меркадер, ткач первого разряда с мануфактуры Ригау, с ним заодно, даже если мы и не сидим вместе за столом и не пьем вино из одного графина.

Когда он вышел из таверны «У Чикоя», уже стемнело. Столкнувшись с Жауметом Ставнем, местным дурачком, он едва не вскрикнул от испуга и рассердился на себя самого, понимая, что спокойно жить ему теперь уже не придется. Потом остановился и вынул кисет:

– Вот тебе, Жаумет. Покури за мое здоровье.

Ставень жадно осклабился, протягивая сложенные лодочкой руки.

– Спасибо, Меркадер, – сказал он, когда увидел, что в этот раз ему отсыпали вдвое больше обычного.

Полоумный Ставень вошел в таверну, стреляя глазами, мол, посмотрим-ка, друзья-товарищи, кто будет так любезен и даст бумаги на самокрутку.

Меркадер по дороге домой улыбался, вспоминая, какой у него с утра был видок с этой бородищей. Перспектива того, что кто-нибудь из знакомых может его узнать, казалась ему хуже ареста. По крайней мере, так он думал. Наверное, потому, что даже не представлял себе, что с ним могло произойти. Домашним он решил ничего про деньги не говорить.

5

У Энрика Турмеды было любимое занятие: он забывал обо всем на свете, усаживался в кресло у очага и в одиночестве часами предавался раздумьям, лениво перебирая в голове бесконечные мысли. Свои навязчивые идеи Турмеда холил и лелеял, вскармливал и взращивал. Энрик жил в небольшом особнячке. Дом был свадебным подарком тестя, и больше всего Энрику нравилось в нем то, что он находился на почтительном расстоянии от фамильного гнезда Ригау. После свадьбы Энрик с женой обосновались в этом доме, но счастье бедной Франсины продлилось лишь два быстротечных года, за которые она едва успела привыкнуть к тому, что ее муж, невесть откуда взявшийся паренек из никому не известной семьи скромного происхождения, родом из Аранской долины[11], толковый и с хорошими связями, жаждет покорить полмира и уверен, что вторая половина уже у него в кармане. Отпущенного ей времени хватило, чтобы забеременеть, выносить и родить истошно вопящее дитя, которое с трудом пробило себе дорогу на свет Божий, разрывая материнское нутро. Так завершилось бренное существование бедной Франсины: она умерла от потери крови через два дня после родов, не успев прийти в себя, глядя потускневшим взором и почти не узнавая существо, ставшее причиной ее смерти. Тетушка Мерсе и сеньора Мадрона по совету повитухи взяли на себя практическую сторону вопроса и за несколько часов до смерти матери решили, что девочке нужно искать кормилицу. Они нашли Монсеррат, скорбевшую о смерти мужа и сына; грудь у нее готова была лопнуть от молока, а сердце просило забвения, и после смерти Франсины она согласилась переехать к ним. Смерть жены привела Энрика в отчаяние; он никогда не был так одинок. Почему-то ему казалось, что в ее смерти немного виноваты все вокруг. Чтя память Франсины, он решил воспитывать дочь самолично, не расставаться с ней, и не позволил родне забрать ее к себе в особняк Ригау вместе с кормилицей и всеми его воспоминаниями. Это решение окончательно испортило и без того сложные отношения Турмеды с семейством Ригау. Один только тесть, тоже переживший нечто подобное, когда его жена скончалась после рождения Франсины, понял, что творится в душе у Энрика, и безмолвно одобрил решение зятя. Без колебаний он взял молодого юриста к себе на фабрику и дал ему право голоса в совете директоров: именно это и составляло предел мечтаний Энрика. Всем он казался умелым пронырой, который во что бы то ни стало пытается пробиться наверх. Дядюшка Жулиа, который во всем, что касалось Турмеды, был на стороне Мерсе, презрительно кривился. А тесть, сам оставшийся безутешным вдовцом, понимал, какой путь предстоит пройти Энрику, и полностью его поддерживал.

В неуклонном исполнении родительского долга Энрику способствовала Монсеррат, которая из кормилицы сделалась няней и помощницей по хозяйству. Когда же Аделе исполнилось семь лет, Энрик понял, что совершенно не умеет поддерживать разговор с дочерью и видится с ней крайне редко, хотя ее присутствие и подчиняет их жизнь определенному ритму. Осознал Турмеда это внезапно, сидя как-то под вечер у очага. Адела чуждалась отца, глядела исподлобья, и сам он ничего о ней не знал, словно все усилия пропали втуне. Кое-что ему было-таки известно: без сомнения, дочь терпеть не могла ходить в гости в особняк Ригау – хорошее воспитание обязывало к еженедельному его посещению, – и, по всей видимости, легко ей было только с дедушкой Франсеском, хотя и дядюшка, и тетушка бросались ей навстречу – красавица наша, принцесса! – как хищные птицы. Энрик Турмеда всеми силами пытался чем-нибудь заинтересовать дикарку, но ничего не достиг. Маленькая Адела пряталась за спину Монсеррат и бродила по дому, словно носила за плечами свой особый мир. Энрик тревожился, понимая, что ребенок не может всю жизнь провести в четырех стенах. Втайне посоветовавшись с тестем, он, к вящему ужасу дядюшки Жулиа, тетушки Мерсе и сеньоры Мадроны, в дружеских беседах с которой Мерсе уже тогда изливала любое горе в жизни, поручил дальнейшее образование дочери монахиням-кармелиткам, чья школа, расположенная за городом, в окружении сада, заслужила солидную репутацию среди отягощенных потомством промышленников. Полный пансион. Все нужно делать блестяще или не делать совсем. Для достижения своих целей он вошел в попечительский совет и взял на себя расходы по обучению и содержанию двух других учениц, девочек из бедных семей. Монахини его боготворили: несчастный сеньор Турмеда, так рано овдовевший, несомненно казался им святым человеком, и они втихомолку баловали его дочь, незаметно окружая ее заботой. Энрик всегда признавал, сидя в одиночестве у очага, что, как ни крути, следует быть благодарным тестю за мудрые советы.

С тех пор как Энрик Турмеда отправил Аделу учиться в школу на полный пансион, Жулиа и Мерсе Ригау перестали с ним разговаривать. Из обыкновенного чужака, косвенно виновного в смерти Франсины, он стал непорядочным человеком, безответственным отцом, недостойным семьи Ригау. Раньше они терпели его присутствие из уважения к Франсеску и из-за деточки. Однако теперь и слышать о нем не хотели. С особенным пылом открещивалась от него сеньорита Мерсе Ригау, ибо ее верная подруга Мадрона – тоже, можно сказать, вдова – нашептывала ей на ушко, что вдовец должен уметь исполнять свой долг, а не бесстыдно увиливать от него, бедная малышка, всего семи лет от роду и уже вдали от родных.

Для самого же Энрика это решило все проблемы. Дочь он пристроил туда, где она получит приличное образование, и больше не чувствовал себя при ней неловко. По воскресеньям Турмеда ее навещал и водил на прогулку, а в остальные дни недели был совершенно свободен. Монсеррат он оставил у себя и задался вопросом, чего еще можно желать в этой жизни. Горестное воспоминание о Франсине терялось в тумане прожитых лет, и Энрику казалось, что быстротечная молодость проходит. Тогда он нанял Солера, сообразительного помощника, который был ему за кучера, за конюха и в некотором смысле за секретаря. Без малейшей необходимости. Мерсе Ригау тщательно изучила все обстоятельства дела и заключила, что ее полоумный зятек вконец потерял рассудок; ты только посмотри, Мадрона, зачем он нанял себе еще человека, как будто ему мало одной Монсеррат, строит из себя важную птицу, столько слуг, и все для него. Другое дело, если бы дом был большой, как, скажем, наш. А Мадрона проконсультировалась у отца Висенса, не сошел ли Энрик с ума, но священник предпочел остаться в стороне, так как с позиции здравого смысла, сеньора, в том, что вы мне говорите, я ничего предосудительного не вижу. Где он его откопал, недоумевал дядюшка Жулиа, поделился сомнениями с братом, но тот перевел разговор на другую тему, как делал всегда, когда кто-то зудел ему в ухо о прегрешениях Энрика.