Книга Фейшеса
Бревно в очаге весело пылало, и Энрик отодвинул его в уголок, чтобы оно горело помедленнее; сильно растапливать камин не хотелось, потому что мысли его лучше текли при виде тлеющих углей, чем у полыхающего огня. Время незаметно шло и покрывало морщинами кожу старших Ригау и Энрика Турмеды. Неприязнь Жулиа усиливалась при каждом незначительном событии, и Энрик все чаще и чаще проводил время за разговорами в Клубе или с какими угодно знакомыми, которые могли помочь ему забыть о немилосердном присутствии дядюшки на фабрике.
Бывали, однако, и такие времена, когда он избегал общества и запирался в четырех стенах дома, где присутствие Монсеррат сглаживало терпкий вкус одиночества, который делает его непереносимым. И вот однажды под вечер, когда в воздухе чувствовалось напряжение летней грозы, как только Монсеррат убрала со стола, он попросил ее не уходить, а остаться в столовой. Усадил в кресло напротив, отвел взгляд и начал: «Видишь ли, Монсеррат…» Женщина сидела неподвижно, сложив руки на коленях, глядя, как играют язычки пламени в очаге, не решаясь взглянуть на него, и думала, давай, давай, но молчала. Они оба затихли минут на пять или на десять, и в конце концов Энрик Турмеда в растерянности, никак не решаясь, проговорил низким прерывистым голосом: мне что-то нездоровится, пойду-ка я спать, спокойной ночи, Монсеррат. Она направилась в свою комнату на верхнем этаже, доброй ночи, теша себя тайной надеждой: и ей приходили подобные мысли, но не хватило бы духу. Положение было щекотливое, игра с огнем могла для нее кончиться плачевно; и все же она понимала, что молодому человеку такие вещи необходимы, что молодой мужчина так жить не может, и месяц за месяцем, год за годом терпеливо ждала. И сам Энрик тоже думал не раз, и не два, и не три, а сто раз задавался вопросом, а не решиться ли на это. Оставшись один, он внезапно разозлился и вне себя решил: или сейчас, или никогда – по всему видно, она не против. Турмеда тихо поднялся по темной лестнице к слабому свету, струившемуся из комнаты на третьем этаже. За полуоткрытой дверью виднелась масляная лампа на ночном столике и полуобнаженная Монсеррат. Не успел он подумать, почему дверь не заперта, как оказался на пороге. Монсеррат, уже без юбок, была плотно обхвачена широким корсетом телесного цвета. «Будь что будет», – решил Энрик Турмеда. Он расстегнул и сбросил брюки. Все долгие месяцы разумного воздержания скользнули по его телу, как старая, ненужная кожа, и были скинуты на пол. Монсеррат расшнуровала туго стянувший ее пояс, и при виде этого буйства плоти на Турмеду накатила волна неукротимого желания. Он ощущал, как член твердеет, и не мог отвести глаз. Скрываясь в полутемном коридоре, мужчина наблюдал за колыханием телес. Монсеррат присела на постель так, что взору Энрика открывалась пышная грудь. Рука Турмеды сжала разгоряченный член. Почти в исступлении он сорвал с себя сорочку. Монсеррат услышала шорох и стала озираться, делая вид, что испугана.
– Кто там? Кто это? – спросила она, вглядываясь в сумерки коридора.
И слегка вскрикнула для приличия, угадывая там Энрика Турмеду – смехотворного, путающегося в наспех сброшенной одежде, распаленного желанием. Не скрывая наготы, задыхаясь, она с силой захлопнула дверь; тысячи картин одновременно представлялись ей. В дверь заколотили.
– Открой, Монсеррат! Открой, тебе говорят!
Внезапно очутившийся во тьме Энрик не мог вынести подобного унижения. В припадке гнева, не в состоянии осознать, в каком он виде, раздетый догола мужчина бил кулаками по дубовой двери, бесстыдно обнажив готовое выстрелить орудие похоти и мести. Монсеррат дрожала всем телом, горя желанием и не смея двинуться с места. И для нее не бесследно прошли долгие месяцы сомнений и надежд. Ей думалось, что жизнь непростая штука, а стукотня, наверное, разбудила уже полгорода. Пора было с этим покончить: она распахнула дверь и дрожащим голосом задала бессмысленный вопрос:
– Чего изволите?
Энрик шагнул раз-два, ухватился за полные груди и навалился на нее всем телом – отчасти для того, чтобы себя обезопасить, отчасти потому, что ей того хотелось. Монсеррат нащупала член и сжала его обеими руками.
– Я не хочу забеременеть, сеньор Турмеда.
Дальнейших объяснений не понадобилось: после бесконечного ожидания плоть взяла свое. Они упали на пол, радуясь прохладе каменных плит; соитие было яростным, слышалось только порывистое дыхание. Монсеррат, чрезвычайно обеспокоенная вопросом предохранения, вела непрестанное наблюдение за детородным органом, в мыслях о котором провела столько бессонных ночей, а посему не выпускала его из рук и со слезами ласкала. Они утолили свой голод в тишине, не глядя друг другу в глаза, свершили таинство, которого оба, чего уж говорить, так долго жаждали; и в четверть первого она выпроводила его из своей спальни, не говоря ни слова. Ни он, ни она не заметили, что за все это время ни разу не поцеловались. Бессонной ночью, лежа в постели, Монсеррат думала о том, что многое теперь изменилось и нужно действовать поосторожнее, потому что лучше всего сделать так, чтобы все оставалось по-прежнему.
С той ночи его волнение утихло: канат был разрублен, их больше не кидало из стороны в сторону, и втайне от всех, за закрытыми дверями, оба могли дать напряжению выход и бесстыдно предаваться плотским утехам, утолять постоянную жажду. И вновь наступала полночь, и Монсеррат стояла обнаженная на ступенях ведущей к ней в комнату лестницы, а Энрик бросался на любовницу, требуя, чтобы та побаловала его, и Монсеррат ласкала набухший член или ерошила прилизанные, тщательно причесанные волосы, в порыве страсти их разлохмачивая. Никто и никогда в жизни не видел таким сеньора Турмеду, всегда щеголявшего аккуратным набриолиненным пробором. И Монсеррат стояла обнаженная на кухне, а Энрик подбирался к ней сзади, и Монсеррат стояла обнаженная в любом уголке дома, стирая из его памяти изветшалое воспоминание о Франсине, а он преследовал ее и был счастлив, что не мучается мыслью о лице Франсины, – счастлив своей тайной и тем, как ужаснулись бы все, если бы узнали. Долгий месяц он провел в упоении новой страсти, когда каждый день любовники открывали друг в друге что-то новое, но мало-помалу Энрику незаметно прискучило безудержное вожделение, с которым оба предавались влечению, не глядя в глаза, не целуясь и переговариваясь одними жестами. Тогда сеньор Турмеда стал грезить о новой, более высокой любви, которая даст ему возможность быть мечтательным и щедрым, не ограничиваясь влечениями плоти, и тут незаменимым помощником оказался Солер. Истинный знаток городских, областных и даже столичных развлечений, по ночам он часто направлял духовные искания своего хозяина в заведение «У Маньяны» у горного перевала Монкады, куда гнал коня галопом через тьму, за что Энрик был бесконечно благодарен молчаливому слуге, так хорошо знавшему свет. В первый же день он встретил там Тинетту, изящную даму с благородной осанкой, понял, что таких женщин на свете единицы, и стал ездить к ней каждую неделю, позволяя ей себя любить, строя воздушные замки, потому что эта красавица была способна заставить его заново родиться одним движением мизинца, проникновенным взглядом в полумраке. Тинетта, шептал он, я от тебя без ума, будь навеки моей, Тинетта, а она делала вид, что не расслышала, и нежно гладила его по голове, улыбалась и проводила пальчиком по взбудораженному телу Энрика, и отвечала, не говори глупостей, Жуан, а то раскаешься. И Энрик изумлялся ее хладнокровию, не в силах уяснить, что для нее эта беседа повторялась семь раз в неделю, а то и больше. Тинетта, гибкая, белокожая, легкое дыхание Тинетты. А Монсеррат помалкивала, потому что вылазки хозяина были не ее ума делом. И с удвоенной страстью отдавалась ему, когда наступал ее черед.
Единственными отдушинами в уединении Энрика были поездки к Тинетте по четвергам и жаркие объятия Монсеррат. Ни в ком, кроме тестя, поддержки он не встречал. Турмеде было приятно доверие, которое этот человек оказывал ему; Энрик к этому привык и уже думал, что, если жизнь пойдет своим чередом, он мало-помалу превратится в отличного преемника хозяина. Однако черствый дядюшка Жулиа и его сестра, с кислой миной присутствующая в отдалении, ясно давали ему понять, что эти мечтания никогда не сбудутся и останутся такими же воздушными замками, как и все остальные. Никогда, ни под каким видом дядюшка Жулиа не позволит чужаку себя обойти. Ни за что. В завещании тестя черным по белому значилась договоренность, которую братья вырабатывали долго и упорно: главная роль в руководстве фабрикой переходила к Жулиа, которому, как новому главе семьи, поручалось принятие всех важнейших решений. Кстати, уже со вчерашнего вечера, с тех пор как зловещая богиня Парка передала ему бразды правления, Жулиа Ригау принял еще одно решение, помимо производства шинельного сукна: заявить Энрику, что хватит работать вполсилы, ни за что и ни перед кем не отвечая, и пора подумать о будущем. Положение Турмеды было шатким. Оставшись один, он с легкостью признавался себе самому, что завидует дядюшке, его уверенности, с которой тот смотрел в будущее. Ах, Тинетта, любовь моя.
Хотя, с другой стороны, кто знает: если вынуть на свет божий филиппинские бумаги… Это, конечно, палка о двух концах, и притом сучковатая, но все же… Что бы ни случилось, в один прекрасный день все его желания исполнятся: он моложе дяди и, спеша жить, умеет ждать. Ему было жутковато думать, что на смертном одре дядюшка из чистой ненависти, при поддержке гадюки-сестры, может неожиданно изменить завещание и оставить его, Энрика, с носом. Он понимал, что сдерживало их неприязнь к нему только одно: существование Аделы. Огонь неслышно догорал в очаге, язычков пламени уже не было, полуночный город молчал. У очага Турмеда часто забывал обо всем на свете, садился в кресло и уносился мыслями вдаль: так он отдыхал, ведь не нужно было ни во что рядиться или скрывать злобу, – что ни говори, на себя самого у него пока что вполне хватало терпения.
6
Послышался гудок, и массивные железные ворота мануфактуры Ригау открылись. Через несколько минут из них уже лился поток мужчин и женщин: они болтали, громко спорили и, выйдя на ровное место, разбивались на группы, которые понемногу расходились – большинство по улицам, ведущим в центр. Солнце повернулось к фабрике спиной и уже позевывало. Вскоре на мануфактуре никто уже не кричал, и тишина поудобнее устраивалась в пустых цехах одновременно с сумерками. Пеп, ночной сторож, начинавший смену по гудку, заступал на работу. Он издалека кивнул привратнику Феррану – они друг друга недолюбливали и старались избегать – и направился в котельную, где была у него устроена штаб-квартира. Спустил с цепи Скелета, который, как только почуял его, уже принялся возбужденно бегать туда-сюда, дергая цепь: для пса наступал час свободы передвижений. В пятнадцать минут восьмого привратник закрывал ворота и шел к зданию конторы, где уборщицы, вооружившись тряпками, ветошью и смертной скукой, день за днем размазывали прилипшую грязь. Обычно он останавливался там на несколько минут и болтал с ними, пока ему не пора было идти домой, где-то в полвосьмого. Каждый день к восьми часам на фабрике не оставалось никого, кроме сторожа, его пса и боязни недоброй встречи. Привратник с женой жили в домике возле фабрики, но за пределами ее территории. Пеп часто жаловался, что, как только последний рабочий выходит из ворот, Ферран тут же отправляется восвояси, закрывает ворота и даже не прощается. И все фабричные корпуса, бесчисленные груды сукна, станки и документы остаются под его, Пепа, охраной. Все на них со Скелетом.
Захлопнулись железные ворота, сторож всегда отлично слышал этот звук, и начался первый из пяти обходов, которые он обязан был делать каждый божий вечер – он, а с ним Скелет, он, а за ним страх. Пеп никогда не признавался никому, даже жене, которая уже умерла, бедняжка, что, как только он оставался один, ему становилось очень страшно и, если бы не Скелет, он давно бы попросился на другую работу. Никаких происшествий, конечно, не ожидалось. Происшествий на мануфактуре Ригау не было никогда, но вся эта тишина и тьма встают комом в горле и, если ты их не проглотил, задевают больную струну страха.
* * *В тот вечер, выйдя из ворот мануфактуры, Меркадер, как почти все мужчины, заглянул в таверну «У Чикоя» разведать, что да как. Он обычно закуривал трубку, дожидаясь, пока ему поднесут рюмочку, а потом продвигался к столу, за которым Тонет Кабот по прозвищу Нищета ораторствовал перед тремя или четырьмя слушателями. Меркадера привлекал этот человек: он умел выражать мысли словами и понятно объяснять их даже совсем незнакомым людям. Сам Меркадер тоже думал, но оставлял свои глупости при себе и пережевывал их часами, а после от них оставалась горечь во рту. Тогда он устало сплевывал, будь то хоть возле станка, хоть в четырех шагах от управляющего. К тому же Нищета имел особый дар: он выражал словами именно те вещи, которые думались и самому Меркадеру. За это Меркадер им восхищался и, наверное, был бы готов сделать что угодно, если это задумал Нищета. Он не ошибся: говорили они все о том же. О том, что всем осточертело. Сегодня он подсел поближе, не здороваясь, и с жадностью стал посасывать потемневшую трубку. Из-под вислых усов Нищета говорил, что приближается война, вполголоса, будто боялся привлечь внимание слишком многих, но с жаром, и к нему нельзя было не прислушаться.
– Мы оказались в том же положении, что и двенадцать лет назад.
– Я ничего не помню о том, что было двенадцать лет назад.
– В том-то и беда наша, друг Агусти. Ну ничего, я тебе напомню. – Он уселся поудобнее, отхлебнул из кувшина и начал заготовленную речь. – Правительство говорит о войне, армия ее организует. Отлично. А кому за все приходится платить? Рабочему классу, товарищи-братья. – Нищета повысил голос, и на него обратили внимание сидящие за соседними столиками, прервали разговоры и стали слушать речь. – Мы не можем позволить, чтобы на нас взвалили всю тяжесть войны. Вот смотри, ты, этот, как его, Агусти, – оратор гневно указал на собутыльника, – сколько сыновей промышленников, – тут он ткнул пальцем в сторону фабрики, – послали на войну? Ни единого человека. Есть люди, которые могут откупиться от воинской повинности, и всё тут, и не о чем больше толковать. Так было, есть и будет.
Тут привалившийся к стене человек, голос которого звучал обреченно и устало, потерянно пробормотал: ну и что ты будешь делать?
– Сплотимся, братья! – последовал окончательный вывод. – А то через три дня всех нас пошлют бить мавров, черт бы их побрал.
Спор разрастался. Одни были полностью согласны с тем, что сказал Нищета. Другие недоверчиво хмурились (этот тип хочет устроить бучу, знаем мы его), но слушали все. И для пущей ясности раздались два или три довода о том, что некоторые наши родственники или мы сами, здесь сидящие, на следующей неделе уже отчалим в Африку.
– Зачем они нам сдались, эти мавры? – спросил Меркадер, который до этого молчал и очень внимательно слушал. А Нищета ответил, уверяю тебя, они нам не нужны. И какой-то зевака заметил, это государственное дело, а люди хором откликнулись, не дело это, а чушь собачья. Нищета поднял палец и объявил, все это ложь. Меркадер умоляюще взглянул на Тонета, чтобы тот получше объяснил, что имеет в виду: сам он понять не мог, хотя думал об этом уже много дней.
– Товарищи, нас посылают на самое грязное дело.
Все притихли. Даже сам Чикой, хозяин таверны, стоявший за стойкой бара, с интересом следил за разговором, беспокойно поглядывая на дверь, не вломится ли полиция: vamos, a sus casas, coño, tanto revoloteo, joder[12]; никогда не знаешь, что может случиться, когда люди в таком напряжении, и Тонет по прозвищу Нищета склонился к столу и заговорил тише, нас посылают на войну, и мне это доподлинно известно, потому что мавры захватили шахты. И вроде как задели нашу честь. А шахты эти не наши.
– И честь эта не наша, – вторил Меркадер, глядя ему прямо в глаза, и вот ведь всегда найдутся люди, которые не умеют слушать, потому что раздались голоса: шахты государственные и честь тоже государственная, и Нищета в ярости вскричал, шиш вам с маслом государственный! На этих шахтах наживаются четверо буржуев, которые хотят продолжать жиреть, как прежде: Комильяс, Гюэль[13] и их клика. И некоторые откликнулись, да-да, я слыхал, что об этих людях идут разговоры, и Нищета, не отступая ни на шаг, продолжал: ни правительство, ни король не заинтересованы в том, чтобы ссориться с этими буржуями; так вот, маркиз желает, чтобы охраняли его шахты, а они: мы пришлем вам солдат, сеньор маркиз. Ну как?
Меркадер задумчиво посасывал трубку, да-да, я так и думал, да, так я себе это и представлял, и что же нам делать, Тонет?
Тогда Тонет Нищета поведал им, необходимо протестовать, братья. Это касается каждого из нас, и наши голоса должны быть услышаны. А еще он объяснил им, что пора действовать, товарищи.
Они заговорили о профсоюзах, о том, что бороться в одиночку, братья, смерти подобно, а Меркадеру хотелось отвести Нищету в сторонку и сказать ему, Тонет, скажи мне, что еще я могу сделать, я на все готов; но он не решался спросить. Потом перешли на социалистов, по словам Тонета уже организованных, а Волк и Веревочка объясняли, что радикальные элементы заметнее, и Нищета презрительно поморщился, радикальные элементы не знают, чего хотят, они не настоящие революционеры, и тут же раскаялся, что упомянул о революционерах, потому что революции все боятся, и понемногу перевел разговор на другую тему, я в воскресенье уезжаю в Барселону, встречаюсь там с товарищами, главное сплотиться, а когда увидел, что люди волнуются, потому что уже девять, завтра рано вставать, а никто еще не ужинал, распрощался с собеседниками и остался лицом к лицу с тихо и неподвижно стоявшим Меркадером, рубахой-парнем и отличным кадром, который ничего не понимал в стратегии и думал, что у Тонета разумные идеи и говорит он красиво.
7
Полуночным гостям заведение «У Маньяны» гарантировало уединение и покой. Располагалось оно в каких-то двухстах метрах от дороги на Монкаду и было единственным заведением в своем роде. Снаружи напоминало неприметный отель для проезжающих, где цены высокие, а клиентов мало. Все извозчики, гонявшие день за днем по большой дороге с грузами ниток или тканей, поглядывали на здание, полускрытое раскидистыми кронами двух вечнозеленых дубов[14], с уважением и завистью, поскольку про «Маньяну» ходили самые невероятные слухи, а воображение у лихачей было неистощимое, особенно по части пикантных подробностей. К тому же поговаривали, что это место было любовным гнездышком Шопена после его отъезда с Майорки, что отъявленные негодяи замышляли там гнуснейшие в истории человечества преступления и что там подают отличное вино. Однако те немногие, кто знал, что́ на самом деле происходит в «Маньяне», предпочитали держать язык за зубами.
Поездка в двуколке рысью была для сеньора Турмеды приятной и успокоительной и помогала забыть тревоги и заботы. Пользуясь тем, что они только что отвезли Аделу в пансион, а стало быть, уже очутились за городом, он приказал Солеру направиться к «Маньяне». Ехать по тихой дороге, освещенной огромной луной, было легко. Они оставили огни Сабаделя слева и свернули на дорогу к Монкаде: конь нетерпеливо цокал копытами, словно рвался поскорее прибыть на место.
Было около девяти вечера, когда двуколка остановилась под дубами, где дремали еще шесть или семь экипажей. Энрик Турмеда убедился, что поблизости никого нет, и направился к входной двери. Звук колокольчика пробудил в его сердце все воспоминания о «Маньяне», ночи за ночами с противоречивым послевкусием: и горьким, потому что даже развлекался он один и не имел друзей, и сладким благодаря Тинетте.
Его вывел из задумчивости приторный аромат духов самой сеньоры Кандиды, которая из соображений порядка и разумного управления домом принимала клиентов лично.
– Добрый вечер, сеньор Каррерас! Мы вас заждались!
– Добрый вечер, добрый вечер. Как поживаете?
По дороге в одну из гостиных они обменивались несвязными фразами, в которых выражалась огромная радость видеть его снова, я бы обязательно приехал пораньше, но как тут быть, дела, дела.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Что вы сказали? (исп.) – Здесь и далее примеч. перев.
2
Как хотите (исп.).
3
Арсенио Линарес-и-Помбо (1848–1914) – генерал-лейтенант армии, занимавший пост военного министра Испании в 1900–1901, 1902–1903, 1903–1904 и 1909 годах, член Государственного совета, пожизненный сенатор. 1 марта 1909 года в четвертый и последний раз был назначен министром войны. По приказу Линареса подразделения резервистов-каталонцев были направлены в Марокко для участия в военных операциях, что привело к забастовкам и антимилитаристским выступлениям, сопровождавшимся баррикадными боями и погромами церквей в Барселоне и ряде других городах Каталонии во время «Трагической недели» 1909 года.
4
Розарий – короткий цикл молитв, который читается группой, по четкам; первый человек начинает: «Радуйся, Мария», – а остальные откликаются: «Благодати полная, Господь с Тобою…» и т. д., много раз подряд.
5
Клуб воротил, а также упоминающийся ниже Клуб коммерсантов – закрытые клубы промышленников и деловых людей города Фейшеса. В прототипе Фейшеса, городе Таррасе (Террассе), где Жауме Кабре вырос и где были впоследствии написаны и «Паутина», и «Фра Жуной, или Агония звуков», Клуб воротил располагался в здании Большого Казино.
6
Во время военного конфликта 1909–1927 годов испанский гарнизон в Марокко формировался из солдат, набранных как из местного населения, так и из жителей метрополии, которых в ряде случаев отправляли на передовую для защиты отвоеванных позиций. В частности, в состав Африканской армии входили элитные подразделения сухопутных войск из материковой Испании, которые направлялись на службу в Африку на ротационной основе.
7
Популярное название «Ежедневной газеты Барселоны» («Diario de Barcelona»), основанной в 1814 году Антони Бруси-и-Мирабентом.
8
«Каталонская солидарность» («Solidaritat Catalana») – союз политических партий различных идеологических направлений, существовавший в 1906–1909 годах и отстаивавший националистические требования Каталонии; первоначально пользовался значительным успехом среди избирателей, но в 1909 году пришел в упадок.
9
Интендантство – система хозяйственного и прочего тылового снабжения армии.
10
Скорбные тайны розария (Mysteria Dolorosa) – Молитва Иисуса в Гефсиманском саду, Бичевание Иисуса Христа, Увенчание тернием, Крестный путь, Смерть Иисуса Христа на Кресте. В обычном распорядке читаются по вторникам и пятницам.
11
Аранская долина (Валь д’Аран) – уникальная в административном отношении территориальная единица Каталонии (в настоящее время рассматриваемая как окситанская национальная структура) на северо-западе от провинции Лерида. Доступ в эту отдаленную долину Пиренеев в начале XX века из Каталонии был крайне затруднен, и большинство местного населения говорило на аранском (окситанском) языке. В Аранской долине были значительно развиты горнодобывающая промышленность (в частности, добыча цинка), а также скотоводство и отчасти земледелие.
12
А ну, все по домам, черт вас дери, бунтовщики хреновы (исп.).
13
Маркиз де Комильяс и граф де Гюэль – ведущие представители крупной барселонской буржуазии, имевшие финансовые и коммерческие интересы в колониях и получившие дворянские титулы.
14
Имеется в виду каменный дуб (Quércus ílex) – вечнозеленое дерево, широко распространенное в Средиземноморье.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: