Двадцать тысяч лье под водой
– Пожалуйста, рассказывай!
И Консель в третий раз спокойным голосом рассказал различные перипетии нашей истории. Но, несмотря на элегантные обороты и прекрасный акцент рассказчика, и немецкий язык не имел ни малейшего успеха. Наконец, ввиду крайности, я старался припомнить все мои гимназические познания и решился еще раз повторить свой рассказ – по-латыни. Цицерон, наверное, заткнул бы уши и отослал бы меня на кухню. Тем не менее я привел свое решение в исполнение. Тот же отрицательный результат.
Это была последняя попытка; оба незнакомца, обменявшись несколькими словами на своем непонятном нам языке, удалились, даже не сделав прощального жеста, как это практикуется во всех частях света. Дверь затворилась.
– Это подлость! – воскликнул Нед Ленд чуть ли не в двадцатый раз. – Как! Им говорят по-французски, по-английски, по-немецки, по-латыни, а из этих негодяев нет ни одного, который был бы настолько образован, чтобы мог ответить!
– Успокойтесь, – говорил я кипятившемуся гарпунщику, – гнев ни к чему хорошему не приведет.
– А знаете ли вы, господин профессор, – возразил наш раздражительный товарищ, – что в этой железной клетке мы обречены на голодную смерть!
– Ба! – воскликнул Консель. – С помощью философии можно долго продержаться!
– Друзья мои, – сказал я, – не будем отчаиваться. Мы находились и в худших условиях. Прошу вас выслушать мое мнение о капитане судна и его экипаже.
– Я уже имею вполне определенное мнение, – заявил Нед Ленд, – это негодяи.
– Хорошо! А из какой страны?
– Из страны негодяев!
– Любезный Нед, эта страна не обозначена на всемирной карте, и я сильно затрудняюсь определить, к какой нации принадлежат эти два незнакомца. Не англичане, не французы, не немцы – вот все, что можно утвердительно сказать. Тем не менее я склонен считать капитана и его помощника родившимися под низкими широтами. В них сказывается юг. Но кто они – испанцы, турки, арабы или индейцы, – их тип я определить не могу. Что же касается их языка, он мне совершенно непонятен.
– Неприятно не знать всех языков, – заметил Консель, – неудобно не иметь одного общего.
– Это ни к чему бы не послужило! – ответил Нед Ленд. – Разве вы не видите, что эти негодяи говорят на своем особом языке, языке выдуманном, для того чтобы приводить в отчаяние честных людей, которые умирают с голоду. Во всех странах открыть рот, начать двигать челюстями и щелкать зубами совершенно достаточно, чтобы быть вполне понятым. Вас поймут одинаково хорошо и в Квебеке, и в Помету, и в Париже, и на другой стороне Земли: я голоден.
– О! – заметил Консель. – Есть очень неразвитые личности.
При этих словах дверь отворилась и появился слуга. Он принес нам одежду, морские куртки и штаны, сделанные из материала, которого я не мог определить. Я поспешил одеться, мои товарищи последовали моему примеру. В это время слуга, вероятно немой и глухой, накрыл стол на три персоны.
– Вот это благоразумно, – заметил Консель, – и предвещает хороший исход.
– Ба! – ответил ворчливый гарпунщик. – Какого черта дадут здесь поесть? Черепашью печень, филе из акулы, бифштекс из морского кота…
– Это мы увидим! – сказал Консель.
Блюда, закрытые серебряными колпаками, были симметрично расставлены на столе, накрытом скатертью. Действительно, мы имели дело с людьми цивилизованными, и если бы не этот разлитый по всей каюте электрический свет, право, я вообразил бы себя обедающим у Адельфи в Ливерпуле или в Гранд-отеле в Париже. Однако я должен заметить, что на столе совсем отсутствовали хлеб и вино. Вода была чиста и свежа, но это была вода, что пришлось далеко не по вкусу Неду Ленду. Среди разнообразных блюд, поданных нам, я узнал различную рыбу, весьма вкусно приготовленную, но о большинстве прочих, также весьма вкусных, блюд я даже не могу сказать, к какому царству – растительному или животному – принадлежат они. Что касается сервировки стола, то она отличалась элегантностью и большим вкусом. Каждая принадлежность – ложка, вилка, нож, тарелка – имела особый инициал, окруженный девизом, который я привожу: «Mobilis in mobile»[8].
Движущийся в движущемся элементе! Девиз совершенно справедливо был приложен к этому подводному аппарату, но при условии переводить предлог in – словом «в», а не «на». Буква N, по всей вероятности, изображала инициал загадочного имени личности, командовавшей на судне.
Нед и Консель не размышляли. Они с жадностью удовлетворили свой аппетит, и я не замедлил последовать их примеру. К тому же я успокоился насчет нашей участи и вполне убедился, что наши хозяева далеки от намерения уморить нас голодом.
Но всему бывает конец, все проходит – даже голод людей, не евших в течение пятнадцати часов. Наш аппетит был удовлетворен, потребность уснуть становилась неодолимой. Совершенно естественная реакция после долгой ночи, в течение которой мы боролись со смертью.
– Что касается меня, – заметил Консель, – то я засну как убитый.
– А я уже сплю, – послышался голос Неда Ленда.
Оба моих товарища растянулись на ковре каюты и вскоре погрузились в глубокий сон.
Что касается лично меня, то я не так скоро поддался этой настойчивой потребности сна. Слишком много скопилось мыслей в моем уме, множество неразрешенных вопросов теснилось в нем, множество различных образов не давали сомкнуться векам. Где мы? Какая чудесная сила уносит нас? Я чувствовал, вернее, мне казалось, что я чувствую, как неведомая сила уносит нас в самые глубокие недра океана. Кошмары душили меня. В этих таинственных глубинах передо мной вставал целый мир неведомых животных… Затем мой мозг успокоился, и вскоре я заснул тяжелым сном.
Глава IX
Гнев Неда Ленда
Как продолжителен был наш сон, я не знаю, но, вероятно, он оказался достаточно долгим, так как, проснувшись, мы не ощущали усталости.
Первым проснулся я. Товарищи мои неподвижно лежали, растянувшись в углу.
Когда я поднялся со своего достаточно жесткого ложа, я почувствовал себя совершенно свежим и бодрым. Прежде всего я снова и очень внимательно осмотрел нашу каюту. В ее внутреннем убранстве не произошло ни малейшей перемены. Тюрьма продолжала оставаться тюрьмой, и пленники – пленниками. Между тем кто-то, пользуясь нашим сном, убрал со стола. Ничто не указывало, что наше положение должно было измениться, и я невольно задавал себе вопрос, не обречены ли мы на пожизненное заключение в этой клетке.
Эта перспектива казалась мне тем более тягостной, что я чувствовал сильное и какое-то особенное давление в груди. Мне становилось трудно дышать, легким не хватало свежего воздуха. Хотя каюта и была достаточно просторна, но, очевидно, мы успели поглотить значительную часть кислорода, заключавшегося в воздухе. И действительно, каждый человек расходует в течение одного дня кислород, заключающийся в ста литрах воздуха, заменяя его углекислотой, и воздух, понятно, становится негодным для дыхания.
Необходимо было возобновить свежий воздух в нашей каюте и, по всей вероятности, во всех внутренних помещениях подводного судна.
Здесь возник вопрос: как поступает в подобном случае капитан этого подводного плавучего жилища? Хранит ли он запас воздуха в каких-либо химических соединениях, выделяя кислород нагреванием из хлористого калия и поглощая углекислоту через едкий калий? В этом случае он должен иметь сообщение с материком, чтобы добывать необходимые вещества для такой операции. Быть может, он ограничивался тем, что сохранял запас воздуха под высоким давлением в особых резервуарах и отсюда расходовал его по мере надобности для своего экипажа? И это возможно. Или, что было легче, дешевле, а следовательно, и более вероятно, он подымался дышать на поверхность воды, как это практикуют киты, и возобновлял свой атмосферный запас через каждые двадцать четыре часа? Но, как бы там ни было, какого бы метода он ни держался, мне казалось необходимым восстановить запас воздуха.
Действительно, я уже вынужден был учащать дыхание, чтобы втягивать в себя остатки кислорода, как внезапно меня освежил приток свежего воздуха, пропитанного соляными испарениями.
Я широко раскрыл рот, и мои легкие почувствовали облегчение. Железное чудовище, очевидно, поднялось на поверхность океана, чтобы, по примеру кита, запастись воздухом. Таким образом, мне стал известен способ вентиляции подобного судна.
Когда я вдохнул полной грудью этот чистый воздух, я стал отыскивать отверстие, если можно так выразиться, воздухопроизводителя, и вскоре его нашел. Над дверью оказалось отверстие, пропускавшее струю свежего воздуха, восстанавливающего обедневшую кислородом атмосферу нашей кельи.
Я продолжал наблюдать. Нед, как и Консель, почти одновременно проснулись под влиянием оживляющего воздушного потока. Протерев глаза и раз-другой потянувшись, они быстро вскочили на ноги.
– Хорошо ли спал господин? – спросил меня Консель с обычной своей вежливостью.
– Прекрасно, мой друг, – ответил я. – А вы, Нед Ленд?
– Как убитый, господин профессор. Однако, если я не ошибаюсь, чувствуется свежий морской ветерок.
Моряк не мог в таких случаях ошибаться, и я рассказал канадцу, что произошло в то время, пока он спал.
– Хорошо! – сказал он. – Вот и объяснение тому рычанию, которое мы слышали, когда этот претендент на нарвала находился в виду «Авраама Линкольна».
– Да, вы правы, Ленд, это он дышал.
– Однако, господин Аронакс, я не имею ни малейшего представления о том, который мог бы быть теперь час, даже если это обеденный?
– Обеденный? Скажите лучше час завтрака, так как теперь, наверное, раннее утро.
– Я думаю, – заметил Консель, – что мы проспали не менее двадцати четырех часов.
– Я не возражаю, – заявил Нед Ленд. – Наступил ли час завтрака или обеда – это безразлично, во всяком случае, слуга будет желанный посетитель, если принесет то или другое.
– То и другое! – поправил Консель.
– Вы справедливо говорите, – согласился канадец. – Пробыв сутки без пищи, мы имеем на это право, и я готов сразу позавтракать и пообедать.
– Будем терпеливы, Нед, – сказал я. – Очевидно, эти незнакомцы не допустят, чтобы мы умерли с голоду, иначе они не прислали бы нам вчерашнего обеда.
– Пожалуй, нас будут откармливать! – сказал Нед Ленд.
– Я протестую, – возразил я. – Мы попали не к людоедам.
– Кто их знает, – возразил серьезно канадец, – может быть, они давно не ели свежего мяса, и в таком случае трое таких совершенно здоровых и хорошо сложенных людей, как господин профессор, его слуга и я…
– Бросьте эти мысли, Ленд, – ответил я гарпунщику, – и не старайтесь восстанавливать себя против наших хозяев, это нам не поможет.
– Во всяком случае, я чертовски голоден! – воскликнул гарпунщик. – А ни обед, ни завтрак не показывается.
– Любезный Нед, – возразил я, – нам надо подчиниться заведенному на судне порядку. Наш желудок опередил здешние часы.
– Так переведем их, – спокойно сказал Консель.
– Узнаю вас, Консель! – ответил нетерпеливый канадец. – Вы не тратите желчь и бережете нервы! Полное спокойствие! Вы способны благодарить, даже ничего не получив! Пожалуй, и умереть можете, так и не предъявив жалобу.
– А зачем жаловаться? – спросил Консель.
– Как зачем? От этого много пользы! Если пираты – и так я выражаюсь только из уважения к господину профессору, который против того, чтобы считать их людоедами, – если эти пираты считают, что я буду молча сидеть в клетушке, задыхаться, а они не услышат, как я их приложу крепким словом, то они весьма ошибаются! Господин Аронакс, скажите честно свое мнение, долго ли еще сидеть нам в этом железном ящике?
– Откуда же мне знать!
– Ну все-таки, как вы полагаете?
– Думаю, что случайно мы открыли некую тайну. Вопрос только в том, желают ли люди на этом судне эту тайну сохранить ценой жизни трех человек? Если это так, думаю, что наши жизни под угрозой. Иначе чудовище, поглотившее нас, постарается при первой же возможности вернуть нас к людям.
– Нас могут включить также в судовую команду, – сказал Консель, – и будут держать…
– …покуда, – перебил его Нед Ленд, – покуда какой-нибудь фрегат, более быстроходный и ловкий, чем «Авраам Линкольн», не поймает этих пиратов и не вздернет их – и нас вместе с ними – на реи.
– Это тоже возможно, мистер Ленд, – заметил я. – Но ведь никто еще ничего нам не предложил. Поэтому нет смысла рассуждать. Повторяю еще раз, будем ждать и не будем ничего предпринимать, потому что это все, что нам остается.
– Напротив, господин профессор, – возразил Ленд, который оставался при своем мнении, – надо непременно что-нибудь предпринять.
– Что же, Ленд?
– Чтобы спастись…
– Бежать из надземной тюрьмы очень трудно, а бежать из подводной тюрьмы невозможно.
– Ну, друг Ленд, – спросил Консель, – можете что-нибудь сказать в ответ? Никогда не поверю, чтобы у американца иссякли идеи.
Однако гарпунщик оказался в затруднении и потому промолчал. Бегство при тех условиях, в каких мы находились, было абсолютно невозможно. Но ведь канадец наполовину француз, и Консель мог это видеть из его ответа.
– Таким образом, господин Аронакс, – ответил он после нескольких минут размышления, – вы не можете угадать, что должны делать люди, которые не имеют возможности освободиться из тюрьмы?
– Нет, мой друг!
– А это очень просто, они должны устроиться в ней как можно комфортабельнее.
– Да уж, лучше внутри, чем снаружи, – сказал Консель.
– Но прежде всего надо вышвырнуть вон сторожей, – сказал Нед Ленд.
– Как, Нед? Вы серьезно думаете захватить судно?
– Совершенно серьезно, – ответил канадец.
– Это немыслимо.
– Почему же? Могут представиться благоприятные случаи, и я не вижу причины ими не воспользоваться. Если их на этом судне не более двадцати человек, они не заставят отступить двух французов и одного канадца, так я полагаю.
Лучше было принять предложение гарпунщика, чем продолжать с ним спор. И я ему ответил так:
– Будем ожидать благоприятных обстоятельств, Ленд, а там увидим; но пока, прошу вас, вооружитесь терпением. Мы должны действовать весьма осторожно, даже с хитростью; помните, что благоприятные обстоятельства вне нашей воли. Обещайте мне, что вы будете относиться спокойно к тому положению, в котором мы пока находимся.
– Обещаю, господин профессор, – ответил Нед Ленд далеко не уверенным тоном. – Ни одного грубого слова не сорвется с моих губ, ни один резкий жест не выдаст меня, хотя бы даже обед нам подавали нерегулярно.
– Я верю вашему обещанию, Нед, – ответил я канадцу.
Разговор на этом прекратился, и каждый из нас предался своим мыслям. Несмотря на уверенность гарпунщика, я не питал никаких иллюзий. Я не мог предвидеть каких-либо благоприятных для нас обстоятельств, на которые рассчитывал Нед Ленд. Чтобы подводное судно могло так уверенно маневрировать, надо было иметь достаточно многочисленный экипаж, и, следовательно, в случае борьбы мы оказались бы слишком слабы. Помимо того, прежде всего мы должны были быть свободными, чего в действительности не было. Я не видел ни малейшей возможности бежать из этой железной камеры, герметически закупоренной. К тому же если этот странный капитан охраняет тайну конструкций и машин своего подводного судна, что, впрочем, казалось маловероятным, то, понятно, он не допустит нашего проникновения ни в одно отделение. Главный вопрос в том, избавится ли он от нас путем насилия или ограничится тем, что выбросит нас на какой-нибудь клочок земли. Вот что неизвестно. Все эти гипотезы казались мне достаточно вероятными, и надо было быть гарпунщиком, чтобы рассчитывать на свободу.
Я понял, что желания Неда Ленда не вязались с доводами его рассудка. Это, видимо, его раздражало, ожесточало, что проявлялось в его угрожающих жестах. Он вскакивал с места, обходил каюту, как дикий зверь свою клетку, бил стены ногами и кулаками. Однако время проходило, голод сильно давал себя чувствовать, а слуга не появлялся; о нас, потерпевших крушение, слишком долго не заботились, если к нам действительно хотели отнестись доброжелательно.
Нед Ленд, мучимый судорогами своего объемистого желудка, все более и более раздражался, и, несмотря на данное им обещание, я сильно опасался взрыва с его стороны при встрече с кем-либо из экипажа.
В течение двух часов гнев канадца возрос. Он звал, кричал, но напрасно. Там, за нашей кельей, не раздавалось ни малейшего шума. Подводное судно не двигалось, в противном случае я чувствовал бы содрогание корпуса, вызываемое работой двигательного винта. Спустившись, вероятно, в глубину вод, оно отдыхало. Эта мертвая тишина наводила на нас ужас.
Что касается продолжительности нашего заключения, то я об этом не решался думать. Надежда, блеснувшая было при свидании с капитаном, потухла. Мягкость взгляда этого человека, выражение великодушия на его лице, благородство осанки – все это исчезло из памяти. Я представлял себе эту загадочную личность такой, какой она должна была быть, по необходимости неумолимой, жестокой. Я представлял ее чуждой человечности, недоступной ни малейшему чувству сострадания к ближнему, безжалостным врагом себе подобных, к которым он питал непримиримую ненависть.
Но неужели этот человек оставит нас умирать заточенными в тесной тюрьме, испытывающими жестокие муки голода? Эта ужасная мысль овладела моим сознанием, и я почувствовал, как меня охватывает непреодолимый страх. Консель оставался спокоен, Нед Ленд рычал.
В этот момент снаружи донесся шум. Раздались шаги по железным плитам. Запоры отодвинулись, дверь отворилась, и появился слуга.
Канадец с такой быстротой набросился на вошедшего слугу, что я не мог этому воспрепятствовать. Он повалил его и схватил за горло. Слуга задыхался под его сильной рукой.
Консель бросился освобождать из рук гарпунщика его жертву, уже наполовину задушенную, я готов был присоединить и свои усилия, как внезапно был пригвожден к своему месту следующими словами, произнесенными на французском языке:
– Успокойтесь, Ленд, а вас, господин профессор, прошу меня выслушать.
Глава X
Обитатель морей
Перед нами был капитан подводного судна.
При первых его словах Нед Ленд быстро поднялся. По знаку своего господина едва не задушенный слуга вышел, пошатываясь; власть капитана была до того могущественна, что слуга ни одним жестом не выразил враждебного чувства, которое должен был вызвать в нем канадец. Я и Консель, изумленный и остолбеневший, в молчании ожидали развязки этой сцены.
Капитан, прислонившись к углу стола, скрестив на груди руки, осматривал нас с глубоким вниманием. Колебался ли он вступить с нами в разговор? Сожалел ли он о том, что произнес несколько французских слов? Это было возможно.
Прошла минута, другая, никто из нас не прерывал молчания.
– Господа, – обратился он к нам спокойным низким голосом, – я одинаково владею французским, английским, немецким и латинским языками. Я мог бы вам ответить при первом нашем свидании, но я хотел прежде несколько узнать вас и поразмышлять. Ваш рассказ, повторенный четыре раза, в сущности совершенно одинаковый, убедил меня, что вы те, за кого себя выдаете. Теперь я знаю, что случай свел меня с господином Пьером Аронаксом, профессором естественной истории Парижского музея, посланным с научной целью за границу; Конселем, его слугой; и Недом Лендом, по происхождению канадцем, китобойцем и гарпунщиком на фрегате «Авраам Линкольн», числящимся во флоте Северо-Американских Соединенных Штатов.
Я слегка поклонился в знак согласия. Так как капитан не задавал мне вопроса, то ответа и не требовалось. Этот человек объяснялся по-французски совершенно свободно, без всякого акцента. Фразы были отчетливы, слова точны, и сама речь замечательно легка; но тем не менее я не чувствовал в нем соотечественника.
Он продолжал речь в следующих выражениях:
– Вы, конечно, нашли, что я слишком долго медлил с моим вторым визитом. Я долго колебался. Крайне неблагоприятные обстоятельства свели вас с человеком, который порвал все связи с обществом.
– Невольно! – сказал я.
– Невольно? – повторил вопросительно неизвестный, слегка повышая голос. – Но разве невольно «Авраам Линкольн» охотится за мной во всех морях? Разве вы невольно отправились путешествовать на «Аврааме Линкольне»? Разве невольно ваши ядра скользили по остову моего судна? Разве невольно Нед Ленд нанес ему удар своим гарпуном?
В этих словах я слышал сдержанное раздражение. Но на все эти обвинения у меня был готов ответ.
– Сударь, – отвечал я, – вы игнорируете те слухи, которые ходили о вас как в Америке, так и в Европе. Вы, вероятно, не знаете, что несколько различных случаев, вызванных столкновением с вашим судном, взволновали общественное мнение на обоих континентах. Я не стану утомлять вас перечислением бесчисленных гипотез, предлагавшихся для объяснения необъяснимого феномена, секрет которого был известен только вам. Но верьте, что, преследуя вас до отдаленных морей Тихого океана, «Авраам Линкольн» охотился за каким-то чудовищным морским существом, от которого необходимо было во что бы то ни стало освободить океан.
По губам капитана скользнула легкая улыбка.
– Господин Аронакс, – возразил он, – осмелитесь ли вы утверждать, что ваш фрегат не стал бы преследовать подвижное судно таким же образом, как и предполагаемое им чудовище?
Этот вопрос поставил меня в затруднение, так как, несомненно, капитан Фаррагут не стал бы колебаться. Он считал своим долгом уничтожить все подобные аппараты так же, как и гигантского нарвала.
– Теперь вы понимаете, сударь, – продолжал неизвестный, – что я имею право относиться к вам как к врагам.
Я по-прежнему хранил молчание. К чему оспаривать предположения, когда сила может опрокинуть лучшие доводы!
– Я долго колебался, – продолжал капитан. – Ничто меня не обязывало оказывать вам гостеприимство. Если бы я должен был освободиться от вас, мне ни к чему было с вами вторично видеться. Я бы велел вас вывести на палубу того судна, которое послужило вам убежищем. А затем опустился бы в глубину океана и навсегда бы забыл о вашем существовании. Разве я не имел на это права?
– Это право – право дикаря, – ответил я, – но во всяком случае не цивилизованного человека.
– Господин профессор, – живо возразил капитан, – я не считаю себя тем, кого вы называете цивилизованным человеком! Я всецело порвал с обществом по причинам, в которые никого не желаю посвящать. Я более не подчиняюсь его правилам и прошу вас никогда не ставить их мне на вид.
Это было сказано откровенно, вспышка гнева отразилась в огоньке, блеснувшем в глазах незнакомца, и мне представилось, что в жизни этого человека было что-то ужасное. Он не только поставил себя вне человеческих законов, но и стал независим и свободен в самом широком значении этого слова.
Кто бы осмелился его преследовать в глубинах морей, когда на их поверхности он разрушал все направленные против него усилия? Какой корабль мог устоять, получив удар от этого подводного монитора? Какой броненосец, как бы ни была толста его броня, мог бы выдержать удары его тарана? Никто из людей не смел бы потребовать у него отчета в действиях. Бог, если он в Него верил, совесть, если он ее имел, были единственные его судьи, от которых он зависел.
Все эти мысли быстро промелькнули в моем уме, в то время пока этот странный человек стоял молча, как бы погруженный в свои мысли. Я его рассматривал со страхом и с интересом, без сомнения точно таким же, с каким Эдип смотрел на сфинкса.
После довольно продолжительного молчания капитан обратился ко мне.
– Я колебался, – сказал он, – но потом я пришел к заключению, что мой личный интерес можно будет в данном случае согласовать с тем естественным чувством сострадания, на которое каждый человек имеет право претендовать. Вы останетесь на моем судне, потому что судьба вас сюда забросила. Вы будете пользоваться свободой, и взамен этой свободы – впрочем, весьма относительной – я предложу вам только одно условие. Одного вашего обещания исполнить его мне достаточно.
– Говорите, сударь, – ответил я, – я наперед знаю, что это одно из тех условий, которое честный человек может принять.
– Да, и вот оно. Возможно, что некоторые неопределенные обстоятельства заставят меня удалить вас в вашу каюту на несколько часов и даже дней. Не желая прибегать к насилию, я рассчитываю в этих случаях на полное с вашей стороны пассивное послушание. Действуя таким образом, я снимаю с вас нравственную ответственность свидетеля. И я должен принять все меры, чтобы вы не видели того, чего не должны видеть. Принимаете ли вы это условие?
На судне, следовательно, происходило нечто такое, чего не должны были видеть люди, руководствующиеся общественными законами. Из всех сюрпризов, которые меня ожидали, настоящий был из числа наиболее меня изумивших.