Двадцать тысяч лье под водой
– Да, мы принимаем, – ответил я. – Только я буду просить у вас, сударь, позволения обратиться к вам с единственным вопросом.
– Говорите.
– Вы сказали, что мы будем пользоваться свободой на вашем судне?
– Да.
– Позвольте узнать, что вы подразумеваете под этой свободой?
– Выходить, когда захотите, из вашей каюты, ходить повсюду, осматривать все, что делается на судне, за исключением весьма редких случаев, короче, пользоваться той же свободой, которой пользуемся я и мои товарищи.
– Простите, – возразил я, – но это та свобода, от которой каждый заключенный стремится убежать. Она для нас недостаточна.
– Но вы должны удовольствоваться ею.
– Как, мы должны отказаться от надежды увидеть родину, друзей, родителей?
– Да, сударь. Но отказаться от невыносимого гнета общественной жизни, в котором люди часто видят свободу, не должно быть так тягостно, как это вам представляется!
– Я думаю, – воскликнул Нед Ленд, – что никогда не дам слова не искать случая убежать отсюда!
– Я и не требую от вас слова, Нед Ленд, – холодно ответил капитан.
– Сударь, – возразил я, теряя самообладание, – вы злоупотребляете своим положением по отношению к нам. Это жестоко!
– Нет, сударь, это великодушно. Вы мои пленники, захваченные в бою. Я вас охраняю, тогда как достаточно было одного слова, чтобы вас бросить в бездну океана. Вы на меня нападали! Вы явились похитить тайну, которую ни один человек в мире не должен знать, – тайну моего существования. И вы полагаете, что я возвращу вас обществу, которое не должно меня знать? Никогда! Удерживая вас, я не вас, а самого себя охраняю.
Эти слова указывали на твердое решение капитана, и против этого решения всякие аргументы были бы бесполезны.
– Таким образом, сударь, – сказал я, – вы нам просто предлагаете на выбор жизнь или смерть?
– Совершенно верно.
– Друзья мои, – обратился я к своим товарищам, – раз так поставлен вопрос, возражать не приходится. Но и все мы, в свою очередь, не связываем себя никаким обещанием.
– Никаким, сударь, – ответил капитан.
Затем более мягким голосом он сказал:
– Позвольте мне теперь закончить то, что я хотел вам сказать. Я вас знаю, господин Аронакс. Возможно, ваши товарищи и будут жаловаться на такой случай, который связал вашу дальнейшую судьбу с моей, но полагаю, что не вы. Среди книг моей библиотеки хранится ваше сочинение о морских глубинах. Ваш труд представляет одно из глубоких исследований, доступных земным наукам. Но вы не все знаете, потому что многого не видели и не наблюдали. Позвольте вам заметить, господин профессор, что вы не будете сожалеть о времени, проведенном на моем судне. Вам предстоит путешествие в область чудес. Удивление, изумление будут обычными посетителями вашего ума. Многое, что вы увидите, вызовет восторг. Я намереваюсь совершить новое путешествие вокруг света – как знать, может быть, последнее – и взглянуть еще раз на все то, чем я так восторгался, изучая морские глубины в продолжение неоднократных подводных путешествий, и вы будете моим товарищем по научным наблюдениям. С сегодняшнего дня вы вступаете в совершенно новую стихию и увидите то, чего не видел до сих пор ни один человек – себя и своих я не считаю, – и наша планета благодаря мне раскроет перед вами свои последние тайны.
Я не стану скрывать, что вся эта речь капитана произвела на меня огромное впечатление. Моя слабая струна была затронута, и я забыл на минуту, что созерцание чудес природы не может заменить потерянной свободы. К тому же я рассчитывал, что обстоятельства сами собой разрешат этот важный вопрос. И я удовлетворился таким ответом:
– Сударь, если вы и порвали все отношения с обществом, то не сомневаюсь, что вы все-таки сохранили в себе человеческие чувства. Мы, потерпевшие крушение, были милостиво приняты на ваше судно, и мы этого никогда не забудем. Что касается лично меня, то я должен признаться, что если бы любовь к науке могла во мне заглушить потребность свободы, то наша встреча с избытком вознаградила бы меня.
Я полагал, что капитан протянет мне руку, чтобы скрепить наш договор, однако он не счел нужным этого сделать.
– Последний вопрос!.. – воскликнул я в тот момент, когда это непонятное существо, как мне казалось, намеревалось нас покинуть.
– Говорите, господин профессор.
– Как должен я вас называть, ваше имя?
– Сударь, – ответил капитан, – я для вас только капитан Немо[9]. А вы и ваши товарищи для меня только пассажиры «Наутилуса».
Капитан Немо позвал слугу, который не замедлил явиться. Капитан отдал ему какое-то приказание на том странном языке, которого я не понимал. Затем он обратился к канадцу и Конселю.
– Вас ждет завтрак в вашей каюте, – сказал он. – Следуйте за этим человеком.
– От этого не отказываются, – заметил гарпунщик.
Он и Консель наконец покинули свою клетку, в которой находились взаперти в течение более тридцати часов.
– А теперь, господин Аронакс, и мы отправимся позавтракать. Позвольте мне пойти вперед.
– Весь в вашем распоряжении, господин капитан.
Я последовал за капитаном Немо и только переступил порог, как очутился в освещенном электричеством коридоре, похожем на узкие проходы корабля. Когда мы прошли метров двенадцать, перед нами отворилась вторая дверь. Я вошел, как оказалось, в столовую, отделанную и меблированную в строгом вкусе. Высокие дубовые поставцы с инкрустацией из черного дерева возвышались по обоим концам зала, и на их полках сверкал фаянс, фарфор и хрусталь драгоценной хозяйственной утвари. Плоская посуда отражала лучи, нисходившие со светового потолка, тонкая живопись на котором смягчала и умеряла яркость света.
Посреди столовой стоял роскошно сервированный стол. Капитан Немо указал мне место, которое я должен был занять.
– Садитесь, – обратился он ко мне, – и ешьте, как человек, умирающий с голоду.
Завтрак состоял из нескольких блюд, для которых съестными припасами служили исключительно дары моря, но я никак не мог понять, из чего и каким образом эти блюда приготовлены. Все они были прекрасны, но имели какой-то особенный вкус, с которым, однако, я легко свыкся. Мне казалось, что все эти пищевые продукты изобиловали фосфором. Капитан Немо все время смотрел на меня. Я ни о чем его не расспрашивал, но он угадывал мои мысли и сам стал отвечать на те вопросы, с которыми я намеревался к нему обратиться.
– Большинство из этих блюд, – сказал он, – несомненно, вам пришлось отведать в первый раз, но все их вы можете есть без опасения; это здоровая и весьма питательная пища. Давным-давно я уже не употребляю в пищу даров земли и до сих пор не чувствую себя от этого хуже. Весь персонал моего экипажа отличается здоровьем и питается так же, как и я.
– Все продукты доставлены морем? – спросил я.
– Да, господин профессор, море вполне удовлетворяет всем нашим потребностям. Когда мы закидываем сети, то всегда вытаскиваем их с обильнейшим уловом. Когда мы отправляемся охотиться в этой стихии, недоступной человеку, мы возвращаемся, принося с собой в изобилии дичь, какая водится в моих подводных лесах. Мои стада, как и древнего пастуха Нептуна, пасутся безбоязненно по неизмеримым лугам океана. Там у меня обширные владения, которые я эксплуатирую и которые постоянно засевает рука Творца всего существующего.
Я взглянул на капитана Немо с удивлением и ответил ему:
– Я вполне понимаю, что ваши сети доставляют превосходных рыб к вашему столу; понимаю, хотя и не так ясно, что вы добываете морскую дичь в ваших подводных лесах, но окончательно не понимаю, каким образом мог попасть в ваше меню хоть малейший кусочек говядины.
– Я, господин профессор, – ответил капитан, – не потребляю мяса земных животных.
– А это? – между тем спросил я, указывая на блюдо, где оставалось еще несколько кусков филе.
– То, что вы считаете говядиной, господин профессор, это филе из морской черепахи. А вот – печень дельфина, и вы легко можете принять это блюдо за рагу из свинины. У меня прекрасный повар, и он искусно готовит разнообразные блюда из морских продуктов. Попробуйте все это. Вот консервы из морских кубышек, про которые малаец скажет, что они не имеют себе равных в мире; вот крем, молоко для которого было добыто от самки кита, а сахар – из огромных водорослей Северного моря; наконец, позвольте вам предложить варенье из анемонов, не уступающих по вкусу любым сочным плодам.
Я пробовал все эти блюда скорее из любопытства, чем из желания полакомиться, а капитан Немо тем временем занимал меня своими рассказами.
– О, это море, господин Аронакс, – продолжал он, – оно неистощимый производитель жизни, оно не только питает, но и одевает меня. Материя, из которой сшито ваше платье, соткана из виссона различных раковин, она выкрашена пурпурной краской, которую употребляли древние народы. Духи, которые стоят на столике в вашей каюте, добыты путем перегонки морских растений. Ваша перина набита самой нежной морской травой зостерой. Ваше перо сделано из китового уса, ваши чернила – это жидкость, выделяемая сепией, или каракатицей. Все мне доставляет море, и все это со временем к нему возвратится.
– Вы любите море, капитан?
– О да, я его люблю! Море – это все. Оно покрывает семь десятых всего земного шара. Его дыхание чисто и здорово. Это необъятный простор, где человек никогда не бывает одиноким, так как чувствует вокруг себя трепетание жизни. Море – это проявление сверхъестественного, чудесного существования, все в нем – движение и любовь, оно – бесконечная жизнь, как выразился один из ваших поэтов. Да и в действительности, господин профессор, природа проявляется в трех царствах – минеральном, растительном и животном[10]. Последнее имеет широкое представительство в четырех группах зоофитов, в трех классах членистоногих, в пяти классах мягкотелых, в трех классах позвоночных, в млекопитающих, в гадах, в неисчислимых легионах рыб, в бесконечной цепи животных, которая насчитывает более тринадцати тысяч видов, и из них только десятая часть принадлежит пресным водам. Море – обширный резервуар природы. Земной шар, если можно так выразиться, начался морем и, быть может, им и окончится! Здесь высшее спокойствие. Море не может принадлежать деспотам. На его поверхности они еще могут практиковать свои беззаконные права: сражаться, пожирать друг друга и производить все земные ужасы, но на тридцать футов ниже поверхности воды их власть прекращается, их влияние исчезает. О, сударь, живите, живите в глубинах морей! Только там полная независимость! Там я не знаю над собой власти! Там я совершенно свободен!
Капитан Немо внезапно умолк. Может быть, он почувствовал, что слишком увлекся, – он, обычно сдержанный, спокойный. Может, он подумал, что был слишком откровенен. В течение нескольких минут он молча ходил по комнате. Затем нервы его успокоились, лицо приняло обычное холодное выражение, и он обратился ко мне.
– А сейчас, господин профессор, – сказал он, – если вы желаете осмотреть «Наутилус», я к вашим услугам.
Глава XI
«Наутилус»
Капитан Немо встал. Я последовал за ним. Двойная дверь, находившаяся в задней стене, растворилась, и я вошел в комнату такой же величины, как и только что нами покинутая.
Это была библиотека. Высокие шкафы черного палисандрового дерева, инкрустированного медью, поддерживали на своих широких полках множество книг в одинаковых переплетах. Шкафы стояли вдоль стен, между ними находились диваны, обитые каштанового цвета кожей и имевшие самые удобные изгибы. Легкие подвижные пюпитры, приближаемые или отдаляемые по желанию, служили подставкой для книг во время чтения. Посредине библиотеки помещался большой стол, заваленный брошюрами, среди которых попадались и журналы, но старых годов. Четыре матовых плоских полушария, расположенные в потолке, расточали электрический свет, который наполнял всю внутренность комнаты и мягко освещал все это гармоничное убранство помещения. Я с восторгом осматривал этот зал, столь искусно убранный, и не мог оторвать глаз.
– Капитан Немо, – обратился я к хозяину, расположившемуся на диване, – вот библиотека, которая оказала бы честь многим дворцам континента, и я действительно прихожу в восхищение при мысли, что она следует за нами в глубину морей.
– И где вы найдете, господин профессор, бóльшую тишину и большее спокойствие? – сказал капитан Немо. – Ваш кабинет в музее предоставляет ли вам такое спокойствие?
– Нет, капитан, и к тому же я должен заметить, что он значительно беднее по сравнению с вашим. В вашем распоряжении по меньшей мере шесть-семь тысяч томов.
– Двенадцать тысяч, господин Аронакс; и это единственные узы, связывающие меня с землей. Но мир человеческий перестал для меня существовать с того дня, когда мой «Наутилус» в первый раз погрузился в глубину вод. В этот день я приобрел последние мои книги, брошюры, журналы, и я хочу верить, что с этого времени человечество перестало думать и писать. Все эти книги находятся в вашем распоряжении, господин профессор, и вы можете ими свободно пользоваться.
Я поблагодарил капитана Немо и направился к полкам библиотеки. Сочинения научного, нравственного и беллетристического содержания, на всех языках, находились в изобилии, но отсутствовали полностью сочинения по политической экономии; они, видимо, подвергались на судне остракизму. Замечательная подробность: все книги были классифицированы так, что не принималось во внимание различие языка, и это смешение послужило для меня доказательством, что капитан «Наутилуса» одинаково свободно владел разными языками.
Помимо сочинений указанного содержания, я заметил образцовые произведения великих учителей древнего и современного мира, то есть все, что человечество создало самого прекрасного в истории, поэзии, в романе и в науках со времен Гомера и до Виктора Гюго, от Ксенофонта до Мишле, от Рабле до госпожи Санд. Научный отдел составлял, в частности, богатейший вклад в библиотеку; сочинения по механике, по баллистике, гидрографии, метеорологии, географии, геологии и прочие занимали такое же почетное место, как и труды по естественной истории, и я понял, что это были главные предметы, которые изучал капитан. Я встретил полные собрания сочинений Гумбольдта, Араго, работы Фуко, Анри Сент-Клер Девиля, Шасля, Мильна Эдвардса, Катрфажа, Тиндаля, Фарадея, Вертело, аббата Секки, Петерманна, капитана Мори, Агассиса и прочих, «Записки Академии наук», бюллетени различных обществ – географических, физических и прочих, а также и те два тома, благодаря которым, быть может, я пользовался столь любезным приемом капитана Немо. Книга Жозефа Бертрана, озаглавленная «Основатели астрономии», дала мне возможность установить некоторую дату. Я знал, что она была издана в 1865 году, и вывел отсюда заключение, что «Наутилус» не мог выйти в путь раньше этого времени. Таким образом, капитан Немо начал свою подводную жизнь всего три года назад. Я надеялся, что встречу еще более новые сочинения, благодаря которым мне удастся точнее определить этот момент, но времени для поисков впереди было много, и к тому же я не хотел откладывать предстоящую прогулку для обозрения всех чудес «Наутилуса».
– Сударь, – обратился я к капитану, – я вам очень благодарен за разрешение пользоваться вашей библиотекой; в ней встречаются сокровища науки, и я ими воспользуюсь.
– Этот зал не только библиотека, – сказал капитан Немо, – он в то же время и курительная комната.
– Курительная! – воскликнул я. – Разве на вашем корабле курят?
– Без сомнения!
– В таком случае я должен предположить, что вы сохранили сношения с Гаваной?
– Никаких, – ответил капитан. – Выкурите эту сигару, господин Аронакс, и хотя она не из Гаваны, тем не менее вы останетесь ею очень довольны, если вы знаток.
Я принял предложенную мне сигару, которая по своей форме напоминала лучшие сорта гаванских и которая казалась скрученной из золотых листьев. Я зажег ее от маленького светильника, возвышавшегося на бронзовом пьедестале, и стал вдыхать клубы дыма со страстью знатока, не курившего в течение двух дней.
– Это восхитительно, – сказал я, – но это не табак.
– Нет, – ответил капитан, – это не гаванский и не восточный табак. Это вид водоросли, содержащей в себе никотин, и я должен заметить, что море весьма скупо доставляет эту водоросль. Не сожалеете о ваших гаванских сигарах?
– С этого дня я их презираю.
– Тогда курите сколько угодно, не обращая внимания на их происхождение. От того, что они не прошли через таможню, я полагаю, они не стали хуже.
– Напротив.
В эту минуту капитан Немо открыл дверь против той, через которую мы вошли в библиотеку, и я вступил в огромный, залитый светом зал.
Этот зал имел вид четырехугольника с закругленными углами; он имел в длину десять метров, в ширину – шесть и в высоту – пять. Светящийся потолок, украшенный арабесками, ярко, но и мягко освещал все чудеса, собранные в этом музее. Это был действительно музей, и искусная рука его владельца расположила все собранные им сокровища природы и искусства в том живописном порядке, какой мы встречаем в студии истинного художника.
До тридцати картин лучших мастеров в рамах одинакового вида, отделяемые зеркальными панно, украшали стены, роскошно драпированные в выдержанном стиле.
Старые мастера всех школ живописи были представлены в следующих своих произведениях: одна из Мадонн Рафаэля, «Дева» Леонардо да Винчи, «Нимфа» Корреджо, «Женщина» Тициана, картина Веронезе, «Успение» Мурильо, портрет работы Гольбейна, «Монах» Веласкеса, «Мученик» Рибейры, «Месса» Рубенса, два фламандских пейзажа Тенирса, три небольшого размера этюда Жерара Доу, Метсю и Поля Поттера, два рисунка Жерико и Прудона, несколько марин Бекюйзена и Верне. Из произведений современных художников оказались картины, подписанные Делакруа, Энгром, Декампом, Труайоном, Мессонье и прочими. В этом великолепном музее собраны были и живописные произведения, скульптуры из мрамора, а также отливы с чеканкой из бронзы и лучших образцов древних статуй на пьедесталах не менее художественной работы. Изумление, восторг, предсказанные капитаном «Наутилуса», уже стали овладевать мною.
– Господин профессор, – обратился ко мне этот удивительный человек, – вы меня извините, что я вас так просто принимаю и за тот беспорядок, какой царит в этом салоне.
– Сударь, – отвечал я, – я, не зная, кто вы такой, узнаю в вас артиста.
– Это слишком; я не более чем любитель, сударь. Было время, когда я любил собирать лучшие произведения, созданные рукой человека. Я жадно их разыскивал, рылся неутомимо, и мне удалось приобрести несколько предметов высокой ценности – это мои последние воспоминания о той земле, которая для меня уже не существует. В моих глазах ваши современные художники стали уже древними; меня от них отделяют уже тысячелетия, и в моем уме они смешались с древними художниками. Великие художники для меня вне исторических лет или не принадлежат никакому веку.
– А эти музыканты, – спросил я, указывая на партитуры Вебера, Россини, Моцарта, Бетховена, Мейербера, Герольда, Вагнера, Обера, Гуно и множество других, лежавших на большом пианино-органе, помещавшемся в салоне.
– Эти музыканты, – ответил капитан Немо, – все современники Орфея, так как их место в хронологии исчезает в памяти мертвых. Я мертвец, господин профессор, такой же мертвец, как те из ваших друзей, кто покоится в земле на шестифутовой глубине.
Капитан Немо замолчал и, по-видимому, погрузился в глубокую думу. Я смотрел на него с живым участием, вглядываясь внимательно в его лицо. Облокотившись на угол драгоценного мозаичного стола, Немо забыл о моем присутствии и, казалось, более меня не замечал.
Я не решился прерывать его размышления и продолжал осматривать редкости, которыми так богат был салон.
После предметов искусства видное место занимали удивительные творения природы. Они по преимуществу заключались в растениях, раковинах и прочих чудесах океана, вероятно найденных лично капитаном Немо. Посреди салона был освещенный электрическим светом фонтан, которому бассейном служила раковина. Эта раковина, бывшая жилищем самого крупного животного из безголовых моллюсков, с вырезанными красивым фестоном краями, имела в окружности до шести метров, следовательно, она превосходила своей величиной те красивые раковины, которые были поднесены Франциску I Венецией и которые церковь Святого Сульпиция обратила в две гигантские кропильницы.
Вокруг бассейна в элегантных витринах с медной арматурой помещались расположенные по классам и с этикетками драгоценнейшие произведения моря, которых никогда не приходилось видеть натуралисту. Можно себе представить мою радость как профессора естественных наук!
Отдел зоофитов представлял замечательные экземпляры в двух группах: полипов и иглокожих. В первой группе предстали органчиковые и горгониевые восьмилучевые кораллы, имеющие вид веера, сирийские губки, молуккские кораллы, серии мадрепор, которые мой учитель Мильн Эдвардс так удачно распределил на секции и в числе которых я встретил восхитительные вееролистники, глазчатки с острова Бурбона, Нептунову колесницу с Антильских островов, необыкновенные разновидности кораллов, наконец, все виды полипов, поражающих своим сцеплением, целые острова, которые со временем станут континентами. В коллекции иглокожих, замечательных своей колючей оболочкой, встречались самые оригинальные представители астерий, морских звезд, волосатиков, пантакрин, морских ежей, кубышек и прочих.
Я увидел еще другие витрины, в которых размещались по классам представители из отряда моллюсков. Я встретил здесь неоценимую коллекцию и только за недостатком времени не мог составить ее описания.
Попытаюсь вспомнить тех представителей, которые обратили на себя мое внимание: красивая королевская синевакула Индийского океана с правильно расположенными белыми пятнами, ярко выступающими на розовом и коричневом фоне; императорский спондил, также с яркой, разноцветной окраской, весь усаженный иглами, редкостный экземпляр даже в музеях, за который, по моему мнению, можно заплатить двадцать тысяч франков; необыкновенная синевакула из морей Новой Голландии, также весьма редко встречаемая; экзотические бюккарды из Сенегала, белые двустворчатые раковины, столь хрупкие, что достаточно одного дуновения, и они исчезают, как мыльный пузырь; многие разновидности морских моллюсков с острова Ява; улитки вроде известковых трубок, окаймленных лиственными складками, которые так дорого ценятся любителями; целые ряды брюхоногих, желто-зеленых американских и темно-бурых австралийских; коллекция сернистых телин, драгоценных цитер, сетчатых солнечников и мраморных курбан с блестящими перламутровыми пятнами; все разновидности ужовок, распространенных в некоторых местностях Африки и Индии, и в довершение – лужанки, дафнии, башеницы, яички, свитки, оливки, митры, каски, багрецы, трубари, арфы, скалы, тритоны, цериты, веретена, крыловики, блюдечки, гиалеи, клеодоры, чрезвычайно красивые и хрупкие раковины и многие прочие богатства подводного царства.
В стороне, в особых отделениях, извивались нити драгоценнейшего жемчуга, облитого электрическим светом; здесь же сиял огненными отблесками розовый жемчуг, добытый на жемчужных подводных нивах Красного моря, а также встречался зеленый, радужный, желтый, голубой и черный жемчуг – все это своеобразное, быть может, и болезненное порождение различных моллюсков всех океанов и некоторых ракушек северных рек; и, наконец, отдельные, весьма ценные экземпляры жемчужин, замечательных правильностью своих форм; некоторые из этих зерен превосходили своей величиной голубиное яйцо; они стоили столько же, если не больше, сколько жемчужина, которую путешественник Тавернье продал персидскому шаху за три миллиона франков, и могли поспорить с жемчужиной имама маскатского, которая, как я думал, не имела себе равных на свете.
Оценить всю эту коллекцию не было возможности. Капитан Немо должен был истратить миллионы для приобретения этих замечательных экземпляров, и я спрашивал себя, из какого источника он их черпает, чтобы удовлетворить свои фантазии как собирателя редкостей. Тут мои мысли были прерваны словами капитана:
– Вы рассматриваете мои раковины, господин профессор. Действительно, они должны привлечь внимание натуралиста, но для меня они еще тем дороги, что собраны моими собственными руками. Нет ни одного моря на земном шаре, которое избегло бы моих поисков.
– Я вполне понимаю то радостное чувство, которое вызывается при виде этих богатств. Вы сами скопили все это? Ни в одном европейском музее нет подобной коллекции произведений океана и морей. Но если я отдам все восторги этой коллекции, мне не останется ничего для восхищения вашим чудесным судном. Я не смею проникать в ваши тайны, но признаюсь, что «Наутилус», с его могущественной движущей силой, с его машинами и аппаратами, в высшей степени возбуждает мое любопытство. Я вижу здесь несколько инструментов, назначение которых мне неизвестно. Можно ли мне это узнать?