Кавказская рапсодия

5

Хачатуров явился, как обещал, к шести часам. Шалва дружески встретил его, крепко пожал руку и проводил в столовую, где перед этим сидел с Тверцовым. Но не успели приятели начать беседу, как раздался звонок и вернулся Арчил Иванович. Вместе с ним приехал пожилой грузин в военной форме, полковник в отставке. Был он богатырского сложения, высокий, широкоплечий, но инвалид: пустой левый рукав его френча беспомощно покачивался сбоку могучей груди.

– Вы дома, господа? – заглянув в столовую, весело спросил старик. – Отлично. А! Хачатуров тоже здесь? – радостно добавил он. – Очень хорошо! Здравствуйте, дорогой! Давно не видел. Сандро! – торжественно обратился он к своему гостю. – Познакомься, пожалуйста, с господами студентами. Товарищи Шалвы… А это – мой родственник, полковник Сванидзе Александр Георгиевич. Вот, все образованные люди собрались!

– Очень рад, очень рад, – благодушно произнес гость, здороваясь со всеми. – Мне Арчил рассказывал. Ну а что ты поделываешь, революционер? – насмешливо обратился он к Шалве. – Социализмом все занимаешься?

– Занимаюсь понемногу без вашей помощи, Александр Георгиевич, – в тон полковнику добродушно ответил Шалва.

– Да, ты в этом от меня помощи не жди. – Полковник сел. – Вот если бы мне дали хотя один прежний батальон, я бы вас всех, социалистов, арестовал. А то, не дай бог, ты у нас скоро и министром будешь.

– Что же. Может быть, буду. А если буду, то вы уж извините, но вас обязательно арестую, чтобы уничтожить контрреволюцию.

– Господа, подождите, – присаживаясь к столу и наливая всем вина, сказал Арчил Иванович. – Я хочу что-то сказать… Видите, сегодня у нас такой приятный день… Ко мне мой друг приехал, к Шалве – его самые лучшие товарищи. Нужно вас как следует угостить, мне это очень хочется. Но дома у меня не все есть. Прошу вас: поедем все на Веру[7] шашлык кушать!

– Что же… Это не плохо, – проводя от удовольствия языком по губам, ответил полковник. – А если к шашлыку окажется еще и соответственная выпивка, то совсем хорошо.

Ресторан, в который привел своих гостей Микеладзе, представлял собой попросту духан, но довольно просторный, в котором кроме передней большой общей комнаты находилась вторая, поменьше, игравшая роль отдельного кабинета. Арчил Иванович уверял, что нигде в Тифлисе не умеют так хорошо приготовлять чахохбили и шашлык, как именно здесь. Оставив гостей во второй комнате, он отправился обсуждать программу вечера с хозяином, с которым был хорошо знаком и которому сам поставлял вино из своих складов.

– Ну, вот, все будет, что надо, – вернувшись к своим, радостно заявил старик. – А пока приготовят, мы можем понемногу закусывать. Сандро, ты будешь у нас тулумбашем. Хорошо?

– Отчего, можно, – согласился полковник. – Только, когда я бываю тулумбашем или тамадой, я всех строго держу. Все должны меня слушать. Даже революционеры. Шалва, ты будешь наливать водку! Только, как социалист, смотри, чтобы все пили поровну. Кто не пьет, тот не ест!

– Слушаю, ваше превосходительство, – ответил Шалва, взявшись за бутылку, – сейчас будет исполнено.

– Ну что? У всех есть? Значит, начинаем. Алаверды всем!

Полковник опрокинул содержимое рюмки в рот, крякнул и начал закусывать.

– Ты вот говоришь мне «ваше превосходительство», – обратился он к Шалве. – Что ж… Если бы я, мой дорогой, не потерял руки в начале этой войны, я бы, конечно, был «его превосходительством». Хотя вы, молодые, и говорите – проклятый царский режим, но царский режим не мешал нам, грузинам, быть и полными генералами, и даже русскими полководцами. А вот посмотрим, какие получатся у вас полководцы и генералы, когда будет самостоятельная социалистическая республика. Наверно, прямо из прапорщиков. Ну как? Все выпили? Наливай снова!

– Только мне не надо, – сказал Шалве Хачатуров. – Я не люблю водку.

– Что такое? – сверкнув глазами, грозно спросил полковник. – Не любите? А кто здесь тамада: я или вы?

– Простите… Мне доктор запретил.

– Запретил? Студенту? Это мне нравится. Разве студентам можно вообще что-нибудь запрещать? Ведь это – подавление личности! Ну, как хотите. Господа! Алаверды!

Словоохотливый тулумбаш снова опрокинул рюмку в рот и потянулся к закускам.

– До шестидесяти лет человек не должен быть знакомым с докторами, – наставительно продолжал он, с аппетитом разжевывая селедку. – Почему Мафусаил, Адам и Ной жили больше девятисот лет? Потому что докторов не было! А теперь чем больше студентов кончает медицинский факультет, тем больше на свете больных людей. Вот я очень люблю свою Грузию и наши кавказские вина тоже. Но, как человек справедливый, я все-таки считаю, что русская водка выше вина. Россия потому и сделалась великим государством, что русские пили водку, а не вино. Водки немного надо – и уже есть в человеке энергия. И Сибирь с водкой можно завоевать, и Турцию, и выход к морям, океанам. Пока все пили, держалась Россия. Англия даже боялась. А как запретили водку, все и развалилось: революция, шурум-бурум, большевизм… Солдаты разбежались, мужики стали грабить. Начальство растерялось, не знало, что делать. Шалва! Наливай!

После закусок начался наконец ужин. Принесли чахохбили, затем соцхали, потом – шашлык. Арчил Иванович сиял от удовольствия: всего было много, и все приготовлено отлично. Он часто вставал с места, уходил к хозяину о чем-то сговариваться. И почти каждый раз, когда возвращался, приходил не один, а в сопровождении какого-нибудь знакомого, встретившегося в соседней комнате среди посетителей.

– Господа, познакомьтесь… Это мой приятель… Садись, Ираклий! Что хочешь? Вина? Водки? Эй, бошо! Принеси обратно закуски!

Постепенно за столом, к которому придвинули второй столик, вместо первоначальных пяти человек оказалось девять. Пользуясь тем, что Арчил Иванович и полковник занялись новыми гостями, молодые люди стали беседовать о своих делах, о различных случаях из университетской жизни.

– Да, господа, – блаженно проговорил Тверцов, когда собеседники его смолкли, занявшись едой. – Вот, слава богу, и повидал я вас. На душе так хорошо! Единственно, что испортило впечатление от приезда, – встреча с Головановыми. Каким фруктом оказался Митя! Спекулянт, оппортунист. А Соня – какая дрянь!

– Да, действительно, – согласился Хачатуров. – Я-то ее давно раскусил, но все же не предполагал, что она такая подлая. Ты подумай, Шалва, какую интригу вела она против меня! Ты можешь мне верить или не верить, но даю слово – никогда ничего обидного я никому из них про тебя не говорил.

– Я тебе верю, дорогой мой, – пожав руку Жене, растроганно произнес Шалва. – А ты знаешь, почему Сонька все это делала? Очевидно, она до сих пор в тебя влюблена!

– Ну, едва ли…

– Безусловно. Ну, да не стоит об них говорить больше. Давайте, господа, выпьем за нашу дружбу!

– Прекрасно! Чудесно! – восторженно воскликнул Тверцов, на которого выпитое за этот вечер вино уже сильно подействовало. – За нашу дружбу! А кроме того… У меня есть еще идея. Хотя… Не знаю, следует ли говорить.

Слова Тверцова были неожиданно прерваны. В дверях соседней комнаты показался торжествующий Арчил Иванович, за которым шло три музыканта: один – с барабаном-доли, двое других – с дудками-дудуками. Это были зурначи, специально вызванные по заказу Микеладзе хозяином ресторана.

Под визгливо-гнусавые звуки зурны разговор за столом стал громче и оживленнее. Полковник рассказывал новым гостям о боях, в которых принимал участие в начале войны; Микеладзе удовлетворенно улыбался, сев боком на стул, уронив руку за спинку; а молодые люди возобновили прерванный разговор.

– Что же у тебя за идея? – вспомнив загадочные слова Николая, спросил Женя.

– Да нет… Это ничего. Пустяки.

– Ну, ну, говори. Очевидно, что-нибудь интересное, если смущаешься.

– Я уже передумал. Неловко.

– Еще что выдумал: неловко перед нами! – с добродушной снисходительностью произнес Шалва. – Рассказывай, раз начал. Послушай, Женя, пока он будет думать, выпьем отдельно. Я хочу с тобой чокнуться.

– Чудесно. Только я, кажется, уже того… Тоже порядочно выпил. Но для этого – налей. За твое! Ну, что, Николай, скажешь или нет?

– Нет.

– Ну и дурак. Шалва, дурак он или не дурак?

– Понятно – дурак. Одно слово – астроном. Бедуин, который что-то забыл и считает звезды.

Между тем под строгим наблюдением полковника все продолжали пить. Тост сменялся тостом. Пили за всех присутствовавших поочередно. Хачатуров и Тверцов уже изнемогали от выпивки.

– Слушай, Шалва, – шептал Женя, – я же не смогу пойти завтра на службу!

– И не надо. Все равно, брат, мы – социалисты – закроем все страховые общества, а тебе я другое место найду.

– Господа! Прошу внимания! – возвысил голос полковник, постучав ножом по тарелке. – Мы выпили уже за всех находящихся здесь. Поэтому выпьем теперь за все любимое окружающее нас. Прежде всего – за Тифлис. Он для всех нас – отец. А Кура – мать. Все – и грузины, и армяне, и азербайджанцы, и русские, живущие здесь, – все его любят. Только Тифлис, господа, большой, он широко раскинулся. Невозможно за весь город сразу пить. Сначала выпьем за Давидовскую гору! Алаверды!

Постепенно было выпито: за Головинский проспект, за Сололаки, за Эриванскую площадь, за Авлабар. Полковник уже собирался поставить на очередь сад Муштаид, как вдруг в соседней комнате послышался необычный шум. Кто-то громко чем-то возмущался, кто-то его успокаивал. Загудели тревожные голоса, и в дверях появились три молодых грузина, пьяные физиономии которых не предвещали ничего доброго.

– Эй, послушайте! – выступив вперед нетвердыми шагами, произнес по-грузински один из вошедших, – почему тут говорят по-русски?

– Мы не желаем слушать! Здесь не Россия! – подхватили двое других.

– Шеничириме[8], генацвале, уходите, прошу вас! – умоляюще начал уговаривать пьяных выскочивший вслед за ними хозяин ресторана. – Зачем делать скандал? Пойдемте назад!

– Не пойдем! Пусть говорят по-грузински, если хотят жить в Грузии!

– Или пусть едут к своим большевикам!

Зурна смолкла, оборвавшись на жалобной ноте. За столом несколько мгновений царила тишина. Затем со своего места величественно поднялся Сванидзе, строгим начальническим взглядом обвел всех присутствовавших и, откашлявшись густыми басовыми звуками, похожими на грозное рычание, сказал по-русски:

– Прошу всех молчать. Я сам буду говорить. – Он снисходительно посмотрел на буянов, покачал головой и продолжал: – Ах, молодые люди, надежда и краса Грузии! Ну, поглядите вы на себя: как можете вы быть опорой любимой страны, когда едва держитесь на ногах? К какому светлому будущему приведете вы нашу дорогую родину, если будете так качаться? Мне, как старому грузину, стыдно, что вы даже пить не умеете! Что значит – правильно пить? Правильно пить – это делать так, чтобы не вино одолевало нас, а мы одолевали вино. А если вы такие слабые, что это у вас не выходит, то оставьте в покое бурдюки и бутылки и пейте себе рыбий жир!

– Прошу оставить шутки! – прервал полковника вожак. – Мы пришли серьезно требовать!

– А я вас прошу не прерывать тулумбаша! Я сейчас тоже буду говорить серьезно. Вы видите, что среди нас есть и грузины, и армяне, и русские. На каком же языке нам разговаривать, чтобы все понимали друг друга? По-французски? Или по-английски? Парле ву франсе? Хау ду ю ду? Нет, господа, стыдно вам! Мы, грузины, самый гостеприимный народ в мире. Это все знают. Для нас гость – священная особа. О нашем кавказском гостеприимстве известно всей Европе. Недавно мы в военной компании угощали офицера из английской миссии… Мы его так угостили и так подпоили, что он целую неделю был болен и, когда уезжал, говорил, что ничего подобного за всю жизнь не испытывал. А вы хотите лишить нас нашей славы! Стыдитесь! Да что долго разговаривать! Садитесь за стол, закусите и выпейте. Шалва, поднеси гостям вина! Господа, я предлагаю тост за вновь прибывших друзей. Алаверды!

Шалва любезно поднес гостям наполненные стаканы, все присутствующие затянули «мравал жамиер», зурна заиграла. И непримиримые молодые националисты совершенно растерялись. Они нерешительно выпили, стали шепотом совещаться, как быть дальше, но Арчил Иванович окончательно умиротворил их. Умильно уговаривая не расстраивать компании и создать общее миролюбивое настроение, он одного тянул за рукав, другого подталкивал к столу… И дело кончилось тем, что все трое сели на почетное место возле тулумбаша, стали пить, есть и в скором времени сами заговорили по-русски.

Ужин продолжался. Полковник провозгласил еще несколько тостов: за Майдан, за Ботанический сад, за вокзал железной дороги, за трамвай, за зурну. Гости затянули хором одну грузинскую песню, другую… А после начался общий шум. Некоторые пели, некоторые громко говорили, стараясь заглушить голоса поющих.

– Итак, дорогие мои, завтра я уезжаю, – в приподнятом тоне сказал своим друзьям Тверцов. – И кто знает, когда мы снова увидимся.

– Завтра ты не уедешь, – твердо заявил Шалва. – Сейчас уже давно завтра: два часа ночи.

– Не уеду? Ну, хорошо. Тогда послезавтра. Но перед расставанием я хотел бы быть совсем спокойным за наш дружественный тройственный союз. Вы помните, разумеется, клятву, которую мы дали друг другу на горе Иоанна Зедазенского. Мы обещали, что нас ничто никогда духовно не разделит. Но только… Почему вы на меня так смотрите? Вам смешно? В таком случае не желаю говорить дальше.

– Нет, нет, продолжай, – перестав улыбаться, смущенно возразил Хачатуров.

– Мы слушаем, Коля, – серьезно подтвердил Шалва.

– Так вот… Как мы видим, политика, слава богу, нас разделить не могла. Хотя мы и разных взглядов, но все же друзья. Теперь же я перейду к вопросу о женщинах. Ты, Шалва, помнишь, конечно, свои сравнения относительно любви в дружбе и любви, так сказать, сексуальной. И ты помнишь, что мы оба с тобой не спорили. Действительно, господа, если встречаются в жизни случаи, когда, это самое, подобная любовь вступает в конфликт с истинной дружбой, то что нужно сделать, чтобы спасти дружбу? Нужно вырвать с корнем любовь. Да, да, я говорю – вырвать раз навсегда, чтобы не было ничего неясного, неопределенного, никакого осадка в душе. Предположим, двое из нас влюбляются в одну женщину… Казалось бы, это – трагедия. Конец дружбе. Но вот вдруг появляется какая-нибудь новая красавица…

– Оставь, Коля, – опустив глаза, недовольно проговорил Хачатуров.

– Нет, не оставлю. Итак, появляется красавица… И уже подточена прежняя любовь. Уже надтреснуто чувство.

– А что… это верно, – задумчиво согласился Шалва. – Любовь бывает капризна. И если держится, то часто – из самолюбия или от упрямства.

– И вот уже надтреснуто чувство. Конечно, когда люди любят долго друг друга и между ними появляется дружба, тогда дело другое, тогда дружба укрепляет любовь, дает ей прочность. Но что такое любовь, которая началась всего несколько недель или месяцев тому назад? Разве можно ее сравнивать со старой дружбой? Прекратите такую любовь, отрежьте ее, она доставит вам вначале некоторое страдание… А затем все пройдет. Нет, господа, дружбу сравнивать с подобными увлечениями просто обидно. И потому я говорю: вы можете называть меня глупым, можете считать бестактным… Но так как я вас обоих очень люблю, то хочу, чтобы все окончилось полностью. Навсегда. Милые мои! Бросьте ее оба! Не встречайтесь больше с вашей общей знакомой! Умоляю!

У Тверцова на глазах показались слезы. Сидя между приятелями, он протянул в обе стороны свои руки, положил их на плечи тому и другому и, любовно заглянув в лицо каждому, спросил:

– Ну, как? Хорошо?

Шалва от наивной просьбы Николая пришел в умиление. Он осторожно снял с плеча его руку, крепко пожал, положил на стол и растроганно стал ее гладить.

– Ладно, – взволнованным голосом произнес он. – Обещаю.

А что касается Хачатурова, то тот долго сидел неподвижно, опустив голову, не глядя на Николая. И затем, отвернувшись, сделал вид, что прислушивается к чужим разговорам.

Между тем полковник Сванидзе время от времени, с некоторыми перерывами, продолжал свои тосты. Пили уже за Манглис, за Коджоры, за Алазанскую долину, за близкую весну. Зурна неистовствовала; в комнате стоял синий туман от табачного дыма, отдельных голосов не было слышно – раздавался общий рокочущий гул. А в половине четвертого, когда выпили, по предложению тулумбаша, «за солнце, которое светит всем одинаково», хозяин ресторана осторожно подошел к Арчилу Ивановичу, затем к полковнику и что-то сказал им на ухо.

– Ну, господа, – встав с места и пригласив всех к молчанию, с грустью в голосе обратился тулумбаш к присутствовавшим, – к сожалению, мы должны прекратить наше веселье: ресторан закрывается. Но, прежде чем расходиться, я предлагаю…

Он провозгласил тост за Арчила Микеладзе, за хозяина духана, за всех гостей в совокупности и после пения «мравал жамиер»[9] в заключение произнес:

– Итак, друзья мои, мы расходимся. Я надеюсь, что все вы унесете приятное воспоминание об этом вечере. Я надеюсь также, что все вы чувствуете себя крепко и бодро после сражения с вином. Но если за это время кто-нибудь из вас ослабел, то я должен с удовольствием предупредить, что на дворе сейчас светит луна. Поэтому в заключение поднимаю бокал: за здоровье той луны, которая ночью на небо восходит, пьяному дорогу освещает!

Зурна смолкла. Все шумно вставали, заканчивая свои беседы. У ресторана стояло несколько фаэтонов, но, так как большинство гостей не решалось брать их из-за дороговизны, Арчил Иванович щедро дал кучерам на чай в компенсацию за разочарование и вместе со всеми отправился в город пешком. Он, полковник и остальные гости шли гурьбой впереди; Шалва, Хачатуров и Тверцов – сзади. Луна уже склонялась к горизонту; ночь была ясная, но холодная; по бокам дороги среди садов, мечтавших о близком весеннем наряде, встречались одинокие домики, погруженные в глубокий сон. Настроение у Николая было печальное: хотя Хачатуров продолжал разговаривать с ним дружески, как будто ничего не случилось, но то, что он смолчал в ответ на предложение, повергало Тверцова в уныние.

– Теперь сам видишь, что ехать утром нельзя, – ласково сказал ему Шалва, угадывая его настроение.

– Да, конечно. – Николай вздохнул и взглянул на небо. – Как поздно! Сейчас январь, а созвездия весенние. Дева взошла, Арктур высоко… А Сириус, Бетельгейзе и Альдебаран уже заходят.

– Так как ты остаешься, дорогой мой, – взяв Тверцова под руку, нежно произнес Хачатуров, – то я попрошу директора освободить меня на весь день от работы. Пойдемте куда-нибудь вместе на прогулку. Ты одобряешь, Шалва?

– Великолепно! Чудесная мысль!

– А затем, Коля… Хочу еще кое-что сказать. У тебя такая замечательная душа. Вы оба – такие редкие товарищи. Ради вас можно многое сделать. Хорошо: я согласен на твое предложение. Обещаю.

– Как? – остановившись, радостно воскликнул Тверцов. – Значит… все будет кончено?

– Я же сказал. Только не кричи, пожалуйста: подумают – пьяный. И ни слова больше об этом.

– Женя, ты не представляешь, как я рад! Я – счастлив! Нет, ты просто прелесть, милый Женя!

– Говорю тебе, не ори! И смотри – чуть не упал. Шалва, бери этого несчастного астронома под руку с той стороны!

Приятели долго шли молча, озаренные светом заходившей луны.

6

Хорошо знакома Тверцову дорога из Тифлиса в Батум. Сколько раз проезжал он эти места, отправляясь в гимназию и возвращаясь во время отпуска домой!

Видел он в яркие летние дни разукрашенные цветами луга; увенчанные белыми султанами поля кукурузы; пышные сады, отягощенные ожерельями разноцветных плодов; зеленые холмы в кудрях листвы, горные утесы в ослепительном сиянии лучей. Видел в ненастные зимние дни бесконечные нити дождей, ловящих в свои сети долины и горы; призраки туманов, бродящих по обрывам ущелий; хмурые вершины, уходящие во мрак сгустившихся туч; мраморные снега наверху, изумрудные травы внизу. И ручьи, ставшие реками, и тихие ключи, превращенные в кометные хвосты водопадов.

Поместившись в проходе вагона со своими вещами, Тверцов любовно следил через окно за сменявшими друг друга картинами.

Вот – станция Мцхет. Сейчас здесь беспокойно и шумно. Толпы дезертиров-солдат, бежавших с турецкого фронта, бушуют на перроне, намереваясь продолжить свой путь отсюда на север по Военно-Грузинской дороге. А еще так недавно все было тут чинно и мирно. Величавый обер-кондуктор грузин торжественно ходил с фонарем вдоль вагонов и возглашал: «Станция Мцхет, поезд стоит пять минут. Кто хочет – заходи, кто хочет – выходи!» Пассажиры торопливо бежали в буфет есть знаменитые мцхетские блинчатые пирожки…

А внизу, в обрыве, Арагва с гулом стремится к Куре. Как-то раз, в седьмом классе, Николай вместе с группой приятелей переходил здесь Арагву вброд, чтобы кратчайшим путем пробраться к монастырю Мцыри. Из предосторожности все держали друг друга за руки. Под ногами клокотала вода, срывались с места огромные камни. Было жутко: Тверцов не отличался никакой склонностью к спорту. Но разве можно показать, что боишься, и отстать от других?

А вот и Михайлово. Отсюда идет на Боржом ветка. В окно видна вдали горная цепь, среди которой извивается Кура, а рядом с нею – полотно железной дороги. Как чудесен Боржом! Тверцовы несколько раз проводили там лето. Неистово ревут здесь внезапные грозы, когда громы и молнии набрасываются на тесные горы и бесплодно пытаются раздвинуть ущелье. После грозовой тьмы покажется солнце – и косматые туманы пробираются по соснам к небу, благоухают леса, пряный запах идет из зарослей от дикого жасмина и лилий.

Миновав Сурамский туннель, поезд по узким ущельям спустился в долину Риона. Вырвавшись из диких теснин Мингрелии, успокоенный Рион величаво продвигался к Черному морю, широко раздвинув свое русло для весенних разливов. Сейчас вдали с обеих сторон видны оголенные гигантские платаны, орехи; среди них – скромные деревни, окруженные серыми пятнами садов. Но летом – как волшебно расцветает долина и как сказочно вьются по деревьям виноградные лозы, раскидав среди ветвей тяжелые грозди!

Вечером, при лунном свете, появилось вдали море, бледно-лиловое, едва уловимое. Приближалось, мелькая за лесом; подошло наконец к полотну, очерчивая извилистый берег светлым прибоем. Миновал тоннель Зеленого Мыса. Прошли холмы со знакомыми нарядными дачами, показалась линия городских береговых огней, заканчиваясь с краю сиянием маяка…

Наконец-то у себя, дома. После безумного Петрограда.

Дом Тверцовых находился на Бульварной улице, вблизи берега моря. Дойдя сюда с вокзала пешком с чемоданом на плече и с ремнями в руке, Николай решил не звонить у парадного входа, а войти во двор и подняться в стеклянную галерею, куда выходили окна столовой.

Бесшумно проникнув в темную галерею, Тверцов осторожно опустил на пол вещи и с любопытством заглянул через окно внутрь. За столом у самовара сидела его мать, Елена Антоновна. За эти полгода она похудела, даже слегка постарела. События, очевидно, проходят для нее не бесследно. А тут же рядом – отец пьет чай. Он по-прежнему кажется бодрым, энергичным; седые волосы не старят его, наоборот – как будто бы молодят, оттеняя свежесть бритого, почти лишенного морщин лица. Он о чем-то живо беседует с сидящим рядом тучным пожилым гостем. Кто это? Дядя Сережа? Да, он! Тут же, напротив, тетя Соня. А рядом с нею – молоденькая хорошенькая брюнетка с большими живыми черными глазами, с густыми вьющимися волосами. Неужели – кузина Верочка? Николай с трудом узнал в ней ту девочку, которая восемь лет тому назад приезжала к ним со своими родителями. Значит, тетя и дядя бежали сюда из Москвы? Очевидно – недавно: мать об этом ничего не писала Николаю в Петроград.

Дверь из кухни в коридор открылась, и на освещенном пороге показалась кормилица Николая – Аграфена Давидовна, которую Тверцовы называли не по имени, а по-грузински – Дзидза, что значит – кормилица. Это была среднего роста плотная, лет под пятьдесят, грузинка, довольно красивая, с добрыми глазами, но со строгим лицом, носившим на себе преувеличенную торжественность и подчеркнутое чувство собственного достоинства. После смерти мужа, а затем и малолетней дочери она навсегда переселилась к Тверцовым, сделавшись чем-то средним между прислугой и равноправным членом семьи.