– Я сама не оставлена детьми! – докончила старушка.
Глаза Ольги снова искали Сильвестра, по привычке искать у него одобрения своим поступкам. Сержант заявил, что он о себе не заботится и на все готов для счастья дочерей, выросших на его глазах. Вечер кончился провозглашением сержанта, что они выпьют за здоровье дорогой государыни, даровавшей мир и жизнь всей Руси.
Когда Разумовская покидала хутор для дальнейшего пути, поблагодарив хозяина за гостеприимство, она просто и задушевно расцеловала молодых дочерей его. Сильвестра она просила напомнить о ней знакомым лицам Печерской лавры, которую она только что посетила. «Пусть и меня не забудут в своих молитвах», – сказала она. В добром настроении она потрепала по плечу и карлицу, говоря: «Худой мир лучше доброй ссоры. А всех не перелаешь!» – прибавила она на своем родном наречии. Карлица униженно припала к руке ее, благодаря за милость, оказанную племянницам. Афимья Тимофеевна не могла, однако, не послать гневного взгляда старому казаку, сидевшему с некоторой удалью во всей фигуре его на передке экипажа Разумовской.
Проводив гостью, еще долго поминали все умную, ласковую старуху и едкие речи казака, обращенные к тетке. Афимья Тимофеевна долго поминала, сколько она трудилась для приема гостьи, и высчитывала, чего все это ей стоило, потому что она желала задобрить гостью ради Анны!
Анна видимо изменилась после посещения графини. Она уже заранее видела себя фрейлиной и одевалась и говорила иначе, чем прежде. С Сильвестром Яницким обращалась она свысока, перестала интересоваться его книгами и рассказами. «Все это хорошо для тех, кто готовится отречься от мира», – заявила она. По целым дням читала французские книги, оставшиеся у нее от бывшей учительницы, польки; она читала, твердила, делала выписки – словом, училась, потому что французский язык был в употреблении при дворе с тех пор, как немецкий был совершенно оставлен. Все это задевало Сильвестра. Так сильно обнаружились в Анне тщеславие и гордость и, казалось, подавили все добрые свойства души ее! Он проводил все время с Ольгой, больше не к кому было ему обратиться на хуторе; сержант казался угрюм и нездоров; он был сердит на выходки Афимьи Тимофеевны при гостье.
– Что сталось бы с вашим отцом, если бы и вы были так же тщеславны, как сестра ваша! – высказал Сильвестр Ольге, когда они прогуливались в саду в тени густых вишневых деревьев.
– Не для того ли послал вас Господь, чтобы от вас запали во мне другие мысли? – ответила Ольга.
– Разве я внушил вам что-нибудь? – Сильвестр вспомнил при этом, как остерег его Барановский на прощанье.
– Ваши беседы и книги не пропали даром! Столько лет провели мы с вами и почти оставили всех соседей в последние годы. Правда, я и прежде была набожна. Отец даже отпустил нашу учительницу – католичку, говорил, будто она повернула мне голову по-своему. Она читала мне о своих святых, и я целые часы проводила с ней. Сестра была всегда резвей меня и рассеянна. Она больше любила сказки Афимьи Тимофеевны.
– Может быть, и вам скоро полюбятся другие рассказы… – сказал Яницкий.
– Нет, нет! – горячо возразила Ольга. – С тех пор как мне… – Она замолчала на минуту; Сильвестр глядел на нее, желая угадать, чего она не досказала. – Мне нравится уже совсем другое, – добавила она, – и я не увлекусь мирскою суетой.
– Чего же вы хотели бы в жизни, какой путь изберете вы? – спросил Сильвестр, и неожиданно для него сердце в нем замерло, он ждал и боялся ответа, будто брал его на свою совесть.
– Я не могу знать путь, назначенный мне Господом впереди. Но пока я буду счастлива, если останусь при отце, – отвечала Ольга, – это спасет меня от ложного пути; я здесь могу следовать вашим советам.
– Что вы называете ложным путем? – спрашивал Сильвестр, участливо глядя на нее; он был растроган ее кроткими, прямодушными речами.
– Путь тщеславия и ненужной суетности. В ней нет никому пользы и бывает много вреда. Я не боюсь за себя, пока я у отца. Но, может быть, мне грозит сватовство по обычаю, и сватовство, от которого нельзя будет отказаться. Тогда будет новая жизнь, – чуждо все будет для меня! Не думаю, чтоб и Анна осталась довольна жизнью в будущем. Она тоже вступит в брак в угоду окружающим ее и будет упрекать себя, когда с новым спутником надо будет забыть все, что прежде ей внушали! Храни Бог от спутника, для которого придется отказаться от указаний души своей! – договорила Ольга.
– Но вам не предлагают еще такого спутника?.. – спросил Сильвестр, тревожась за Ольгу.
– До сей поры – нет. Но отцу могут посоветовать и потребовать согласия. Вот вы и скажите мне: чем я могу навсегда оградить себя от такого сватовства? Подумайте хорошенько и придумайте: я прошу вас, как брата, если вы согласны исполнить долг брата!
– Я обещаю вам; хотя ничего не могу сказать в сию минуту! Но обещаю вам исполнить долг брата и помочь вам советом, если придет борьба для вас.
– Прощайте пока, мой названый брат! Придумайте, предложите мне… какое хотите средство, чтоб спасти меня навсегда! – проговорила Ольга с непривычною живостью и отрывисто. Краска бросилась ей в лицо, и она быстро ускользнула из аллеи, по которой они шли вместе. Сильвестр стоял растерянный; ему казалось, что она уходила недовольная, почему он не тотчас указал ей верное средство. И никогда еще не говорила она так доверчиво, не выказывала такого расположения к нему. Он боялся, что это могло идти из другого источника, что это не была нежность сестры к брату, как она назвала его. Да, он не мог не понять в эту минуту, как дорога была ему Ольга и что семья сержанта была давно его родной семьей. Кроме нее, у него и не было никого родного; тоска охватила его при мысли, что он потеряет навсегда семью эту; в тяжелом раздумье ходил он один по саду, забираясь в самые дальние углы его. В ушах его раздавались просьбы Ольги – и он признавал за собой обязанность прийти ей на помощь. Новый план жизни начинал рисоваться в более ясных чертах в его голове. «Я еще свободен, – выяснилось ему, – я могу посвятить жизнь свою на благо семьи сержанта; это не помешает другим моим планам», – добавил он уверенно.
Сильвестр отдавался новому чувству и новым мыслям со всею подвижностью его натуры, даровитой, но мягкой и неопределившейся. Такие натуры, с влеченьем к добру, быстро создают себе новые планы и поклоняются на время всему, что создали в голове своей, или поддаются вполне чужому влиянию и более твердой воле. До сих пор им владели другие; другие выбрали ему призвание почти с детства; когда он не знал еще жизни – его приучили готовить себя для неба. И он любовался этим небом, живя в мирной семье на малороссийском хуторе, где оно так приветно раскидывало свой купол над роскошно растущими деревьями, над свежими лугами и синими водами. Пока, любуясь природой, он считал, что она, отделив его от шумной суеты остального мира, все свободнее возносила к небу, – между тем живая жизнь все более опутывала его, все теплее проникала в него и пускала крепкие корни. Он должен был сказать себе, что уже давно живет под влиянием Ольги и разделил ее живые чувства, глубокие и всегда сдержанные, но проявлявшиеся для него в тихой улыбке и долгих взглядах. Сильвестр понял приходившее к нему счастие и вспомнил слова Барановского. Он начал обдумывать новую жизнь, ему представлялась прелесть призвания преподавателя; разве он не возвысит ум учеников своих, передавая им разум древних авторов, изучая с ними литературу и философию? Смышленые и бойкие товарищи Сильвестра по академии говорили недаром о нем, что «мудрый Сильвестр стоял на распутье».
Прошло несколько дней, он был озабочен, но не избегал Ольги, не отходил от нее, помогая ей в хозяйственных занятиях.
Вечером, когда она поливала цветы в цветнике перед домом хутора, Ольга спросила его:
– Помните ли вы, о чем я вас просила? Придумали ли вы что-нибудь?
– Я все решил в своих мыслях, – отвечал Яницкий с свойственною ему торжественностью.
– Помните, что если вы обречете себя в монастырь, то покинете нас навсегда, – сказала она, быстро взглянув в лицо его.
– Я решил, что я буду преподавателем, чтоб не покинуть вас без поддержки!
Ольга расцвела и просияла, она выиграла половину дела.
– Это не помешает вам уехать далеко отсюда, – сказала она немного спустя.
– Где бы я ни был, я приеду, как только вы призовете меня, – обещал ей Яницкий.
– И останетесь здесь? Навсегда?.. – спрашивала она, пытливо вглядываясь в лицо его.
– Навсегда?.. Но… – хотел он возразить.
– Сильвестр! – прервала его Ольга. – Обдумайте, согласитесь ли вы остаться здесь навсегда, если вас попросят об этом.
– Но для чего? – спросил Яницкий, ожидая, чтоб Ольга уяснила мысль свою.
– Для чего люди заключают союз… навсегда? – проговорила Ольга живо и не глядя на него.
– Если бы я думал, что это возможно, – сказал Сильвестр нерешительно и смущенно.
– Все возможно для того, кто твердо идет к тому, чего желает, – внушала Ольга. – Спросите только себя, не противоречит ли вашим склонностям такой союз… со мною? – докончила она.
Сильвестр стоял погруженный в себя, он приходил в положение человека, которому снятся счастливые сны; но Ольга ждала ответа.
– Я думаю, что нет, я не решился бы сказать вам только…
– Вы думаете, что согласны на такой союз? – спрашивала она, протягивая ему руку. Яницкий робко взял в обе руки протянутую руку Ольги и наклонился поцеловать эту руку.
– Боже мой! – послышался за ними громкий голос Анны. – Что же это за представление? – говорила она, подходя к ним ближе. – Что тут случилось?
– Я после скажу тебе, – отвечала Ольга спокойно.
– А вот и отец, он искал тебя, Ольга.
– Я после скажу все отцу, – отвечала Ольга, думая только о случившемся и не отвечая на голос отца.
– Занята, что ли, чем? Чего вы не откликаетесь? – спрашивал сержант и, смеясь, махнул на них рукой.
Яницкий молча продолжал поливать цветы, улыбаясь как во сне и бессознательно заливая цветы водою.
– Ведь вы целый потоп в цветнике сделаете! – сказала Анна. – Бросьте лейку, отец зовет нас с собою на пасеку. Идем, Ольга, скорее, – звала она сестру.
– Вы пойдете, Сильвестр? – спросила Ольга.
– Я пойду вслед за вами, я догоню вас. Зайду только прибрать книги у себя и закрою окно.
Девушки пошли обе с отцом в ту сторону от дома, куда тянулось поле, потом начиналась степь с буераками, то есть небольшими овражками, в которых разрастались иногда густые лески, они поднимались по отлогим горкам, составляя отдельные рощи, острова и стенки, как их называют в Малороссии. В такой стенке леса помещалась пасека хутора с небольшой избой сторожа-пасечника. Солнце опускалось, свет его падал слабее, принимая красноватый цвет, и длинные тени расстилались на траву от деревьев и от проходящих людей.
Сильвестр скоро догнал сержанта и дочерей его. Он не пошел за ними тотчас, чтоб дать себе время оправиться от охватившего его смущения. С ним так быстро совершилась перемена, мысль о которой еще недавно не могла бы прийти ему в голову; как он был доволен смелостью Ольги, которой у него не хватило бы! Она сама предложила ему союз навсегда, предпочла его, безродного, какому-нибудь знатному и богатому жениху; предпочла из уважения к его душевным качествам и развитию умственному, – вот какова была Ольга! Такие мысли наполняли его между тем, как он догонял обеих сестер почти у леса. Он поравнялся с ними и хотел идти рядом с Ольгой, но сестра ее, Анна, стала между ними. Яницкому показалось, что она не желала оставить их вдвоем и нарочно мешала им говорить между собою. Он пошел рядом с сержантом. Издали он слышал голос Ольги, ее тихий серебристый смех; она была весела и шутила над Анной, которая спорила и серьезно возражала ей недовольным тоном. На пасеке сержант спросил у деда-сторожа, есть ли у него подрезанные соты, и велел принести их. Все сидели на опушке, куда дед-пасечник принес на маленьких глиняных тарелочках соты и свежего черного хлеба. Анна и тут не отходила от Ольги или сама угощала Сильвестра и разговаривала с ним. Яницкому раз только удалось подойти к Ольге на обратном пути домой, подойти так близко, что он мог сказать ей тихо: