– Тебе, такому одаренному свыше человеку, стыдно будет выйти из академии, не кончивши. А твои странствия приведут ко вреду тебя и других… – горячо возражал Сильвестр.
– Если так, то уходите и вы с хутора скорее; вы также можете вредить тут.
– Кому? Что тебе взбрело на ум?
– Которой-нибудь из двух дочерей хозяина, Харитонова. Если вы не намерены остаться здесь навсегда, скажу вам прямо – уходите скорее. За старшую я не боюсь, она о вас не подумает; но вторая так слушает ваши благочестивые речи, что готова идти, куда вы ей укажете.
– Я никому не укажу дурного пути, – ответил Сильвестр спокойно.
– Хорошо бы было, если бы вы могли идти по этому пути вместе, рядом…
Сильвестр смутился и покраснел от такого замечания.
– Прощайте, – сказал он, – пора вам идти дальше, я подумаю о том, что вы мне говорите. Прощайте!
– Дай вам Бог надумать что-нибудь такое, при чем вам веселее жилось бы на свете! Прощайте! Кто знает, приведется ли свидеться опять!
Оба приятеля дружески обнялись на прощанье. Они разошлись каждый по своей дороге. Сильвестр шел домой задумавшись, ему казалось даже, что хутор, к которому он возвращался теперь, смотрел на него не так весело и что ему будет там уже не так ловко и свободно: все это было по милости вопроса, брошенного ему Барановским.
Барановский меж тем весело шел вперед, подымался с лугов на холмы, засеянные хлебами. Простор охватил его, так легко дышалось, и неприятно было вспомнить увещанья Сильвестра – скорей вернуться в душные стены города и академию. «Как бы он странствовал, если б не был связан, и Сильвестр, – подумал он, – скоро почувствует, как он стеснен. А смутился он и странно в первый раз заговорил со мной на «вы», точно с начальником, от которого получил замечание». Стефан Барановский шел дальше между протянувшимися полями овсов и пшеницы, все золотилось, блестело на пекущем солнце; кой-где зеленели холмики, поросшие деревьями, из хлебов выпархивали тяжелые перепела, в самом небе носился ястреб, протянув крылья. Барановский скоро забыл Сильвестра и хутор, вглядывался все дальше в горизонт, где синел Днепр, расстилаясь по лугам, – оттуда потянул более свежий ветерок. Барановский позабыл все заботы и потихоньку затянул песню. Он был хороший ходок и до полудня успел сделать немалый конец, но не дошел до жилья. Он подсел к полю ржи, вынул съестные припасы, уложенные ему на хуторе, и после завтрака, когда томительно знойный воздух клонил ко сну, – он лег спокойно около дороги, спрятав голову в высоко растущие травы, и заснул. Он спал долго и крепким сном, как спят все утомившиеся пешеходы в степях.
Глава III
Путешествие пешком не могло быть легко, и не скоро пришлось Барановскому добраться до родного края. Россия и тогда делилась на губернии, но к некоторым губерниям причислялись еще так называемые провинции. Городок, в котором жила семья Барановского, принадлежал к Нижегородской провинции. Маленький городок смотрел бедно, еще беднее смотрел дом матери, очень устаревший. Он был окружен большим двором и огородом; в конце огорода, у реки, стояли кузница и много разоренных строений и домиков. Это была когда-то фабрика его покойного отца для выделки железных изделий. К фабрике его были приписаны и закрепощены душ тридцать крестьян, по правам того времени. Но теперь все дома около кузницы стояли разорены и пусты; все рабочие сбежали одни за другим в дальние края империи; они сказывались там не помнящими ни родства, ни помещика, и им позволялось приписываться к вольным общинам поселенцев, которыми старались тогда заселить пустые окраины степи, тянувшейся на юг. Поселенцы эти состояли большею частью из беглых крепостных людей помещиков. Они селились, охотно брали на себя новые подати и повинности, только бы их не высылали на прежнее место жительства, к прежнему помещику.
При опустевшей фабрике Барановских осталась, однако, одна семья рабочих, и в кузнице никогда не умолкал стук молота; в ней с незапамятных для Барановского времен работал пожилой кузнец Артем, не пожелавший бежать. Он остался здесь крепостным по своей воле и по привычке к хозяйке. Хозяйка осталась вдовой с тремя детьми, они вырастали под защитою кузнеца и кормились его работой. У самого кузнеца уцелела от всей его многочисленной семьи дочь Малаша, ненамного моложе старшего сына хозяина, Стефана Барановского. Мать Барановского должна была также трудиться для поддержки семьи своей: она весь день шила, садила в огороде, сбивала масло и готовила кушанье, все с помощью Малаши. Малаша и отец ее пользовались удобствами жизни наравне с семьей, которую они поддерживали своей работой. В праздник Малаша уходила водить хороводы с девушками городской слободы, а хозяйка ее Марфа Ивановна Барановская сидела у ворот и смотрела на меньших братьев Стефана Барановского, игравших в бабки. Так шла жизнь семьи несколько лет сряду.
Летом они всегда поджидали к себе Стефана, и Марфа Ивановна говорила, что нет в городе молодца лучше ее Степушки. Малаша соглашалась. Отец усмехался молча, думая: кому же быть лучше сынка родного! Так Барановский заставал всегда свою семью в сборе, когда приходил в праздник; только Артем стучал одинаково своим молотом и в будни и в праздники. В последнее лето Барановскому предстояло найти большую перемену в семье. Так же встретили его братья и матушка, так же слышен был стук молота, но не видно было Малаши, к которой он привык, как к сестре. Барановский подошел к воротам дома, издали махая всем шапкой. Он сбросил с плеч дорожный мешок и сел на завалинку дома подле матери, обнявшей его со слезами. Братья вертелись около него, заглядывая ему в глаза.
– Поди позови Артема, – послала мать одного из мальчиков, – пусть он посмотрит на хозяина.
Артем пришел, все такой же сильный, рослый, со всклоченными волосами и с молотом в руках, с засученными рукавами до локтей. Он радовался и усмехался, глядя исподлобья на выращенного им хозяина.
– Посмотри, какой он стал молодец! – говорила Марфа Ивановна.
– Здорово, хозяин! Должно быть, попил ты дорогою! Ишь ты какой налитой.
– С чего ты взял! Когда ж он пил у нас?..
– Когда мал был, не пил, а теперь другое дело. Разве был бы он такой красок без вина.
За шутками и объятиями Барановский едва мог вставить свое слово и спросить наконец:
– Да где же Малаша?
– Вам это не известно, так как некому отписать вам было, – ответил кузнец, – а Малаша, благодаря Бога, замуж выдана.
– Сосватана, что ли? – живо спросил Барановский, вскочив на ноги.
– Нет, она замужем, обвенчана, слава Богу! – проговорили в один голос и кузнец и Марфа Ивановна.
– Кто выдал? Насильно выдали? – расспрашивал Барановский.
– Кто б ее насильно выдал; согласилася, почти что не противившись! – возразил ему кузнец Артем, не замечая, что молодой хозяин так воззрился в него, будто собирался на него кинуться за его бестолковый ответ.
– Полуумный ты, полуумный! – проговорил Барановский. – Да ты хоть бы у меня спросил прежде об этом!
– Не гневись, – вступилась Марфа Ивановна, – мы тебе писали, да не дошла, видно, грамотка! Без тебя точно бы не следовало отдавать девку замуж: ты ее хозяин и в совершенном возрасте; а у тебя теперь одной крепостной меньше!
– Виноват, не подумал: надо было хозяина подождать! – говорил кузнец, соболезнуя о своей ошибке.
– Вот о чем толкуют! – сказал Барановский и опустился на свое место молча; он подавил свой гнев. Нечего было толковать с ними, они не могли понять, о чем он горевал теперь. Он помолчал несколько минут.
– Что же, – спросил он, стараясь говорить спокойно, – где она теперь, матушка? Не погубили вы девушку?
– Маленько ошиблись! – повинился отец Малаши. – Я ей этого жениха нашел; человек он ловкий, умный, да помещик у него не хорош. От барина их почти все люди бегут. Малаша еще не видела барина, но скоро ждут его из другой вотчины. Она пока при муже работает, каждый праздник ее ко мне пускает. Вот скоро придет.
Барановский, понурив голову, слушал невеселую историю Малаши, считавшейся почти сестрой в детстве.
– Что вам вздумалось, матушка, выдавать ее невесть за кого? – спросил он мать.
– Артем очень упрашивал, человек ему хорош показался, а я не могла отказать, – ответила слезно мать, – хотя и трудно мне было с нею расстаться и нет мне теперь без нее помощи.
Барановский видел, что Марфа Ивановна отняла у себя Малашу ради желанья и просьб ее отца, ради своей постоянной доброты и благодарности к этому верному помощнику, не покинувшему ее даже, чтоб искать воли. Барановский не мог ничего больше сказать ей в упрек.
«Полуумный!» – повторил он про себя, глядя на Артема.
– Да вот она и сама! – обрадовался отец.
Малаша почти бежала к ним по улице, торопливо и мелкими шажками. Увидев Барановского, она стала на месте, будто дивясь его внезапному появлению, и вдруг весело рассмеялась. Смех ее облегчил душу Барановскому; храни Бог, он увидел бы ее плачущую, но она смеялась по-прежнему. Хотя невысокая, но крепко сложенная, с вьющимися, как у отца ее, волосами, покрытыми алым платочком, – Малаша очень походила на отца; разница была в том, что она казалась очень недурна, тогда как отец ее мог скорее пугать, нежели нравиться. Оживленный ее весельем, Барановский пошел к ней навстречу поздороваться и обнял ее по-братски, но потом невесело глянул на нее.
– Что-то пасмурен, – сказала Малаша, – вестимо, с дороги! Не отдыхал еще, хозяин?
– Теперь уж не хозяин, – проговорил ей Барановский, – ты зачем замуж вышла?
– Так отец велел, сказал: надо тебе идти! Со мной, говорит, век не изживешь; одежи себе больше не наживешь, пока я жив, при мне иди. Человек, вишь, хорош ему показался.
– А тебе как он показался?..
– Мне ничего. Пока не обижает; да жизнь у них за помещиком больно тяжкая, все извелись. Все повытянули у них, ничего завести нельзя: поборы от своих и от чужих, приезжающих, да еще мучают…
– Глупо ты сделала, что без меня вышла замуж! – сказал Барановский.
– Вестимо. Тебя бы им подождать надо было.
Она опять засмеялась. Правда, смех был у нее привычкой, но все же, как видно было, она не тужила, если и не радовалась своему замужеству.
– Тебе не надо ли что вымыть, хозяин? – спросила она, забирая в руки его дорожный мешок; не отнести ли это в дом?