– Отец отнесет; а ты садись да порасскажи о себе, – сказал Барановский.
Малаша исполнила приказание и села подле него, сложив на коленях свои смуглые руки. Барановский смотрел на нее, что-то обдумывая. Марфа Ивановна пошла в дом, приготовить позавтракать сыну.
– На неделе будет праздник, – говорила Малаша, – я приду все вымою и перечиню тебе поскорее, хозяин.
– Зачем спешить, я здесь проживу немало.
– Да мне надо скорее кончать все; я тебе после скажу отчего… Как ты мне посоветуешь в нашем деле? А теперь пойду к хозяйке-матушке.
Они пошли к матушке, и очень кстати. Она хлопотала, готовила, приносила все, чем угостить сына, и без Малаши долго бы не собрала всего, что казалось ей нужно.
Когда все наконец сидели у стола за завтраком, а Малаша подавала и помогала всем, она тут же передавала разные неутешительные подробности из быта крестьян и ее нового помещика: у кого отняли коров за недоимки, кто был бит и кто сидел в подвале.
«И зачем это не попал молот кузнецу в голову, прежде чем он вздумал выдать дочь к такому помещику!» – думал про себя Барановский.
Замужество Малаши отуманило всю его радость возвращения на родину. Без Малаши в доме было пусто, а Марфе Ивановне хлопот было через силу; все было ветхо, и дом, и постройки в огороде теперь опустели.
«Не бросить ли академию? – подумывал он. – Я мог бы заработать денег для матери… Да! Но чего же будет стоить мое образование, если оно будет не кончено? Боюсь, никуда нельзя будет сунуться. Вот нельзя ли на каникулы попробовать? Посмотрел бы Москву и Петербург… Ноги мои все вынесут!» – такие мысли возникали часто в голове Барановского.
Попасть в Москву и в Петербург было с некоторого времени постоянным стремленьем Барановского. Во время его прошлогодних странствий на каникулы по городам и по ярмаркам Нижегородской губернии он нашел и купил себе несколько театральных пьес того времени: одну трагедию Сумарокова, и переводы из Мольера, и еще несколько пьес; одни в рукописи, другие же напечатанные. Пьесы эти заинтересовали его как первые пьесы, которые он нашел на русском языке; он не только прочел их по нескольку раз, но запомнил, затвердил наизусть несколько монологов и находил особенное удовольствие декламировать их, несмотря на тяжелый негибкий стих того времени. И когда дошел до него слух, что пьесы Сумарокова разыгрывались в Петербурге в шляхетском корпусе и при дворе государыни, – с тех пор им овладело желание пробраться туда и послушать хоть одно из этих представлений. Вообще его вкус направился в эту сторону; он старался отыскивать все пьесы Сумарокова, жалел, что не мог читать на иностранных языках, зная хорошо только древние языки. Зато он принялся в академии за греческие трагедии Софокла и задумывал даже перевести их на русский язык. Но неужели, думал он, найдутся у нас люди, которые сумели бы представлять эти трагедии? И хорошо ли играют пьесы Сумарокова? Он начинал сам читать про себя какой-нибудь монолог из трагедий Сумарокова и потом, забывшись, читал уже вслух. Затем, сосредоточиваясь на своем монологе, он так входил в смысл речи и в жизнь говорящего лица, что не мог не принять особенного, подходящего к словам положения, позы, как сказали бы в наше время; затем следовали взмахи руки и восклицанья. Не раз случалось, что Марфа Ивановна, приотворив дверь его помещения, спрашивала: «Кого ты кличешь, Степа?» Пристыженный Барановский приходил в себя и уверял, что он кликал брата, чтоб попросить принести воды, или прикрывал чем-нибудь другим свои возгласы, чтоб не признаться, что он кричал только ради своего удовольствия. К его счастью, голос его доносился очень редко к живущим в доме, потому что сам он помещался в одной из пустых построек на огороде, с окнами, выходившими к реке. Постройка окружена была грядами капусты и маку, а под окнами разрослись высоко кусты шиповника, закрывавшие его от любопытства проходящих. В этом далеком от всех помещении Барановский в первый раз еще давал полную свободу своей склонности к декламации вслух любимых монологов.
– Хорошо быть актером, – говорил он себе с увлечением. – Если чтение его хорошо, он овладеет всеми, кто его слушает, и все хорошие высокие мысли они унесут с собою в жизнь, в ее ежедневное обращение! Но вступи я в актеры, никто из моих приятелей в Киеве не признал бы это за труд и подвиг, хотя я отдал бы душу на это дело?
Барановский рассуждал верно. С тех пор как вышли из обычая представления в церквах так называемых мистерий, в которых знакомили народ с событиями из жизни Христа или из Библии, с тех пор как представления начали черпать содержание из жизни настоящего, – они потеряли уважение в стенах академии и среди большинства общества. На них смотрели как на праздничные и ярмарочные забавы. Тех, кто участвовал в таких представлениях, называли лицедеями. Если и в наше время талант артиста редко открывает ему доступ в высшие слои общества, то можно предположить, как смотрело на актера большинство того времени. В низших слоях считали грехом такого рода развлечения. Высшие слои смотрели на положение лицедея как на положение шута, не приносящее, сверх того, ни чинов, ни богатства, ради которых считалось бы еще возможным вступить на этот путь. Барановский получил другие понятия, он был знаком со взглядом древних на искусство и знал, как оно уважалось. Ему не раз приходило в голову испытать свои способности на этом поприще, и он принялся теперь за это испытание на просторе, у матери, где у него был полный досуг и полная воля. Раз как-то после полудня, когда все обитатели городка засыпали непробудным сном, отдыхая от работ дневных, а на улицах было так пусто, как в каком-нибудь древнем городке, откопанном из-под лавы Везувия, под которым он скрывался целые столетия, – раз в эту тихую пору дня Барановский предался своему занятию. Он уже настолько определил свои планы в будущем, что начал учить речи отдельных лиц из трагедий Сумарокова, короче: начинал уже приготовлять роли, как сказали бы в наше время. Он разучивал роль «Гамлета» из трагедии Сумарокова «Гамлет», пьесы, которую он написал скоро после своей трагедии «Хорев» из русской истории. «Хорев» была та пьеса, представление которой в шляхетском корпусе доставило первую известность Сумарокову.
Стефану Барановскому по душе приходились некоторые строфы из «Гамлета», и он читал их с большим одушевлением. Он декламировал громче и громче, не замечая, что дверь приотворилась и на пороге появилась Малаша, всматриваясь в него, пока он произносил:
Умри… но что потом в несчастной сей стране,
Под тяжким бременем народ речет о мне?
– Стефан… – окликнула его Малаша, делая ему знак, чтобы он замолчал.
Не сразу приходя в себя, он тихо спросил:
– Малаша? Ко мне?
– Вестимо, – проговорила она обычный свой ответ.
– Что же, пришла за советом?.. Расскажешь, что обещала сказать?
– Все об одном. Теперь больше не о чем говорить: одно дело спешное.
В ее словах и голосе была тревога, которая перешла и на Барановского; он тоже заговорил чуть не шепотом.
– Иди сюда, запрем дверь, и никто тебя не увидит, – говорил он тихо.
– Кому увидать! Некому! У нас на дворе все спят, позакрыли уши подушками, и у вас тоже. И отец и тот спит, перестал стучать молотом, – рассказывала Малаша, садясь подле Стефана Барановского, но отодвигаясь из уважения к хозяину на самый край скамьи. Она начала сообщать ему свою тайну; тайна была немалая.
– Видишь ли, – объяснила она, – с каждым днем пошло хуже, помещик всех забивает, всякий за себя боится, и порешили все, чтоб бежать от него. Всех нас душ до двадцати, всем надо подняться вместе. Если кто останется, тому житья не будет: будут их допрашивать, куда бежали. У кого есть малые дети, те понаходили себе места, где спрятаться, пока розыски утихнут. А мы поплывем по Волге к Астрахани. Я зайду, будто не нарочно, с отцом проститься и с вами со всеми…
– И не жаль тебе нас покидать? – говорил Барановский, бледнея при мысли, на какую опасность она шла, и так спокойно шла.
– Жалею всех, очень жалею; да нельзя от мужа, от Бориса, отстать. Если бы остаться мне на время – так на меня накинутся пытать про мужа.
Барановский успел уже узнать ее мужа, Бориса, ловкого и неудержимого человека; ему было совершенно ясно, что Борис затянется и пропадет в искании желанной воли, и вместе с собой он погубит и Малашу. Она прилепится к нему по обязанности и как малое дитя, не зная опасностей.
– Тебе бы остаться, Малаша, – толковал он ей, – спрятаться с другими, а потом я бы увел тебя с собою.
– Ты бы увел? – спросила она внушительно. – Да если я с тобой пойду, так отец даст мне своим молотом…
– Твой отец не смыслит ничего. Он не знал, что я и сам не прочь был от того, чтобы на тебе жениться, если б тебя не выдали замуж! – высказал ей Стефан Барановский, сам не зная, как это у него вырвалось.
– Что ты говоришь! Одно то, что ты хозяин, а еще говорят, что ты в монахи пойдешь, архиереем будешь! – возражала ему Малаша с серьезным видом.
– Я-то архиереем?.. Легко сказать! – проговорил Барановский, невольно усмехаясь. – Разве это легкое дело – дойти до архиерейского сана?
– Отец так говорил, право! И тебе жениться нельзя.
– Вот как! Это еще не известно! Никто не может знать, кем я буду и какая будет у меня работа. А ты вот уйдешь, и уж никогда нам больше не видать друг друга! Останься! – просил и уговаривал Барановский.
Малаша молчала, понурив голову, и слезы навернулись на веселых прежде глазах.
– Ты не говорила отцу? – спросил Барановский.
– Говорила.
– Что ж он? Не останавливает?
– Нет, говорит: одно дело – бежать надо, спасаться; и другим поможете, как дружно с ними возьметесь.
«Уж таков кузнец был всю свою жизнь! – подумал Барановский. – И дочь похожа на отца. Оба они готовы трудиться, чтоб спасать наших сирых! Они труд и терпенье, вживе воплощенные!»
Малаша прервала его думу.
– Прощай пока, – сказала она. – Еще зайду, может быть.
– Погоди, – сказал он и, вынув свой небольшой запас денег, хотел отдать ей половину, но она упрямо отказывалась, говоря, что лучше отдать матушке.
Он едва принудил ее взять хоть небольшую часть и крепко обнял на прощанье; они расстались не без слез. Он проводил ее до ворот, вернулся в свое помещение и сел у стола, облокотясь на него. Он начал перелистывать и читать свою тетрадь, немного погодя тихо прочел строфы из «Гамлета», на которых остановило его появление Малаши, и кончил на словах:
Нельзя мне умереть, – исполнить надлежит,
Что совести моей днесь истина гласит!
В раздумье оставил он тетрадь свою и вышел побродить в саду и в огороде. Он решил, что уйдет отсюда скоро после бегства Малаши, а может быть, и прежде, и пошел переговорить с матерью о своем отъезде. Голос ее слышался во дворе, она скликала свою домашнюю птицу.
«Вот жизнь ее! Всегда в труде! Уйду, может быть, мне удастся и для нее что-нибудь заработать».
Через несколько дней по городу пошел слух о том, что у помещика Подковцева сбежали все его крестьяне; делали розыски в окрестности, делали розыски в доме Марфы Ивановны, по родству Малаши с кузнецом Артемом, – конечно, никого нигде не оказалось. Подковцеву не удалось вернуть ни одного из своих крестьян, дома их опустели, поля остались не убраны. На следующий год он подал заявление, что платить податей не может, так как все дворы крестьян опустели, работать и платить было некому. Заявления такого рода бывали не редко в то время.