– Ладно, – кивнула девушка.
– А теперь поешь. Голодная ведь…
– Очень, – и Муумина взяла хлеб…
Саид вышел.
Исмаил и Ибрахим-бей выстроили свои отряды на площади и проводили поверку. Тут же резали и освежевывали баранов, разжигали костры и варили в больших казанах мясо.
– В честь чего такой пир? – спросил Саид, подходя к одному из костров.
– И сам не понимаю, – сказал человек, разделывавший барана. – В бой надо голодных гнать, злее будут, а они зачем-то решили накормить людей.
– В какой бой?
– Завтра на рассвете выступаем на Шамиль-Калу, будем выбивать оттуда англичан. Потому сегодня и будет пир. Скряга Исмаил зря не расщедрится.
– А что ему жалеть? Столько добра, на десять жизней хватит, – пожал плечами Саид Хелли-Пенжи.
– Ну, раньше, бывало, у него огня не выпросишь очаг запалить. Может, так и надо, может, это мы бережливость и расчетливость называем скупостью? Не знаю… Жизнь стала какая-то непонятная, все в ней кипит, как в котле. Где правый, а где неправый, не поймешь… Все говорят, дело идет к лучшему. А если завтра мне голову снесут, на черта мне тогда это лучшее?
– Зачем же в таком случае ты идешь туда, где сносят головы?
– Что делать-то, когда голод из дому гонит, а нагота в дом. Долг я Исмаилу плачу – дал он мне три барана, прирезал я их, семью обеспечил, сыты будут, а я, если жив останусь, коня получу. Вот затем и иду, куда денешься. Каждому свое, а луковице слезы подавай.
– Незавидная доля, ничего не скажешь.
– Твоя-то завиднее? В холуях ходишь!
– Все мы холуи у времени, все на службе у обстоятельств.
– Вот я все и думаю, зря погибать не хочется. Знать бы, за что жизнь отдаешь? За три овцы вроде маловато. Съедят их мои домочадцы и снова станут бедствовать, особенно если меня не будет… Ясно хочется знать, чем все это кончится, есть ли надежда, что моей семье когда-нибудь станет лучше. Если бы верил в такое, и минуты не жалел бы свою жизнь…
– Подавайся тогда к большевикам, у них, говорят, все ясно… – поджав губы, процедил Саид Хелли-Пенжи.
– Да я и то думал. Пошел даже с ними весной. А вон как получилось, и лошадь потерял, и самого ранили… Землю они раздали всем, и мне досталось. Последние штаны продал, посеял. А большевики вдруг взяли да и ушли. Хозяин земли вернулся, и урожай теперь ему собирать… Вот чем все это кончилось. Нищему и подвиг совершить трудно.
– Д-да, горькая у тебя судьба.
– Хуже не придумаешь. И ничего, по-моему, у нас не выйдет, пока один тянет туда, другой сюда, а третий еще куда-то, в другую сторону… Если бы все к одному шли, всем миром, тогда, может, и получилось бы.
– Вот ты и обрел ясный смысл, за это и борись! – ухмыльнулся Саид Хелли-Пенжи и зашагал вперед, к Исмаилу, увидев, как тот, заложив руки назад, важно расхаживает перед своими наемными людьми, объясняя им что-то значительное, верно уговаривал, как без размышлений надо сложить голову за Порт-Петровск.
Подойдя поближе, Саид услыхал, о чем речь.
– …Сегодня наш враг бичераховцы, чтоб их род передох! И мы будем их бить, как били всех, кто приходил к нам в горы с оружием! – говорил Исмаил с таким видом, будто он самолично не раз отражал нашествия многих иноземных армий.
В азарте он схватился за саблю, не свою, правда, а чужую, неизвестно как у него оказавшуюся (на ней была надпись: «Его В.Г.И. Всероссийский Николай I всемилостивейший пожаловал сию саблю Абу-Султану в 1829 г.»). Хотел Исмаил своей лихостью похвалиться, помахать над головами у людей, да сабля, оказалось, заржавела – лезвие осталось в ножнах, и только рукоять была зажата в поднятом кулаке. Исмаил побагровел от досады, а турецкий офицер с трудом удержался, чтобы не рассмеяться, только улыбнулся и глазами словно бы сказал: «Ну и дурак, только опозорился». Но это уже скорее просто показалось Исмаилу.
Сумерки сгустились, люди стали расходиться. Исмаил вернулся в дом вместе со своим кунаком и Саидом Хелли-Пенжи. Жена Исмаила приготовила добрый ужин – и пироги мясные, и пироги с тыквой, и плов с черносливом. Непривычная щедрость мужа, видно, передалась и ей, а может, она просто умнее и, понимая, что затея мужа ни к чему не приведет, решила, пусть, мол, добро в дело пойдет.
Саид Хелли-Пенжи не стал мешать беседе двух «военачальников». Улучив момент, он сходил к Муумине, передал ей добытую раскосенькой Зейнаб мужскую одежду и велел, чтобы была готова. На обратном пути на балконе он снова столкнулся со своей «невестой», разодетой в новое платье – это мать ей сшила из ткани подаренной Ибрахим-беем. Саид ущипнул ее, попытался обнять, она кокетливо повела плечами и ласково глянула на него, видишь, мол, я созрела, можешь сорвать меня, вкусную, спелую ягодку.
А в доме за ужином Исмаил уже совсем разошелся, выпил изрядно огненной воды, заодно и турка щедро угостил да все приговаривал:
– Пей, тебе сегодня предстоит нежить райскую птицу.
Он вроде бы завидовал турку и в душе упрекал себя, что уступил ему девушку. Она ведь из Куймура, славного красавицами, которым нет равных в нежности и белотелости лилейно-стройных станов.
Саид Хелли-Пенжи не зашел в дом. Он потянул за собой Зейнаб. Она для видимости засопротивлялась, но тут же и подалась. Саид увел ее под лестницу… Девица вся горела от предвкушения чего-то необычного – мужские руки касались ее впервые. Полная нетерпения, она вдруг спросила: «Что ты хочешь?» «Что я хочу?» – призадумался Саид Хелли-Пенжи. На миг ему стало жаль ее. Но только на миг. Такая уж у него натура – с легкостью делать дурное. Девчонка глупа и доверчива, ластится словно кошка, грех не воспользоваться этим. Саид прижал Зейнаб к груди. Стал целовать. Она попыталась высвободиться, но лишь для виду, а губами тоже тянулась к нему. Тянулась и горячо шептала:
– Нельзя ведь до свадьбы! Стыдно…
– Ничего, сыграем и свадьбу. Ты уже мне жена и должна сегодня быть моей.
– Ой, что ты! – забилась у него в руках Зейнаб. – Давай подождем до свадьбы…
– Сегодня или никогда! – Саид, чтобы подзадорить ее, даже отстранился. – Не хочешь сейчас, а завтра меня, может, и вовсе не будет. Убьют или убегу. Ищи тогда себе мужа.
– Нет, нет! Тебя не убьют. Ты нужен мне. Ты останешься. Я… – Щеки у девушки запылали, она робко опустила ресницы.
– Пуля не спрашивает, нужен я тебе или нет. Зато если ты сегодня станешь моей, я уж точно знаю, что останусь тогда живым и вернусь к тебе.
– Но я хоть маме скажу!.. – наивно проговорила Зейнаб.
– Да, да, иди! И отцу заодно скажи, дурища! – зло буркнул Саид.
– Ты не сердись. Ты… Ну хорошо! – с трудом вымолвила Зейнаб.
– Я сейчас отведу тебя в ту комнату, в тавхану. Жди меня там, как совсем стемнеет, приду.
– Но там спит наш гость?..
– Сегодня ему не до сна – завтра на рассвете выступаем в бой. У них с твоим отцом много дел. Поняла?
– Да. Но я боюсь…
– Не бойся, я буду с тобой. – И он потянул ее в тавхану. Усадил там на диван и ласково сказал: – Ты поплачь. Говорят, слезы девушки обернутся ей в радость, когда станет женой.
– Мне не хочется плакать, я сегодня такая счастливая! – Зейнаб прижалась к Саиду.
А он про себя подумал: «Ничего, еще поплачешь!» И собрался уходить.
– Ты скоро придешь?
– Скоро.
– Я буду ждать! А ты любишь меня? Ну ладно, не говори, я знаю… Только почему ты сердитый…