Кукловод: Второй оператор

Глава 1

Туман был плотным.

Фары пробивали его метров на двадцать, дальше стояла серая стена. Дворники скребли по бронестеклу, размазывая влагу вперемешку с угольной пылью. Получалась грязная плёнка, которую надо было пережидать: следующий взмах уносил её вбок, и на две секунды появлялся мир. Потом всё повторялось.

Катя вела на сорока, не быстрее. Правильно вела. На большей скорости мы влетели бы в первую же воронку.

Я сидел в пассажирском кресле и слушал собственное тело.

Диагностика. Мышцы работают. Шестнадцать часов в «Саркофаге» сделали своё: порванные волокна срослись, воспаление снято, продукты распада вымыты из крови. Спина не болит. Пальцы слушаются. Я сжал правую кисть в кулак, разжал, снова сжал. Отклик чистый, без задержек и без тремора. Впервые с момента пробуждения эта органика вела себя как исправный механизм.

Но запас был конечным. Регенерация не вернула мне ресурс. Она вернула мне ноль. Чистый лист. Восемьдесят килограммов мяса, которое не двигалось двадцать лет и которое собрали заново трое суток назад. Мышечная масса есть, потому что её напечатали. Выносливости нет, потому что её не печатают.

Расчёт: четыре часа умеренной нагрузки. Потом откат.

Мало. Катастрофически мало.

Я повернул голову. Шейные позвонки коротко хрустнули.

— Сколько мы прошли?

Катя не отрывала взгляда от дороги.

— Километров восемнадцать от Шлюза. — Она перехватила руль поудобнее. — Тут тракт кончится, дальше грунт пойдёт. Будет трясти.

— Сбрось до тридцати на грунте. У нас в кузове незакреплённый груз.

— Твоя железка? — она фыркнула. — Пусть катается. Ей не больно.

— Ей не больно. А её погнутые направляющие потом никто не выправит. Тридцать.

— Поняла, — процедила она.

Я перевёл внимание на приборную панель.

Броневик был корпоративный. Трофей с того самого конвоя, который мы выпотрошили ради биопринтера. Хорошая машина. Восемь цилиндров, композитная броня по борту, полный привод, ресурс в баках на четыреста километров. Электроника простая, армейская, без лишнего: чем меньше в машине умного, тем меньше в ней ломается.

Я мысленно постучался в бортовой компьютер.

«Слушаю, Хозяин».

Голос прозвучал внутри черепа. Плоский, без интонаций. Сухая машинная подача, лишённая человеческих обёрток.

— Статус.

«Двигатель — норма. Давление масла — норма. Температура — шестьдесят восемь. Топливо — восемьдесят два процента. Внешние сенсоры активны. Радиоперехват активен. Эфир чист».

— Память.

«Локальный кэш: четыре гигабайта. Архивы: отсутствуют. Журналы Лаборатории: отсутствуют. Библиотека протоколов: частично».

Я закрыл глаза.

Всё верно. Я сам залил в эту коробку урезанное ядро перед выездом. Взял алгоритмы наблюдения, диагностику, охранный контур — всё, что помещалось. Ядро памяти Лаборатории осталось в стойках под бетоном. Двадцать лет логов, архив службы безопасности, записи камер — все эти зернистые чёрно-белые куски моего прошлого, которые вытаскивали из меня воспоминания, как крючком тянут леску.

Я оставил их там.

Взвешенное инженерное решение. Терабайты мусора против четырёх гигабайтов рабочего кода. Носитель в броневике не потянул бы и десятой части архива, а тащить с собой серверную стойку было физически невозможно. Я выбрал функцию.

Правильно выбрал.

Только теперь опровергать её стало нечем.

Я приоткрыл глаза и посмотрел на Катю.

Она всё слышала. Не мой мысленный канал, конечно, — я держал его закрытым. Но она слышала, как я спросил про память, и видела, как я замолчал после ответа. Женщина считывает такое лучше любого сканера.

Я зафиксировал изменения. Плечи опустились на полтора сантиметра. Хват на руле ослаб. Челюсть расслабилась. Частота дыхания упала с восемнадцати до четырнадцати в минуту.

Она выдохнула. Впервые за всю дорогу.

Ей стало легче от того, что архивов больше нет.

Я не стал это комментировать. Просто записал в кэш.

Асфальт кончился через двадцать минут. Оборвался резко, будто кто-то отпилил его по линейке. Дальше шла глина, перемешанная с битым щебнем и залитая дождевой водой. Колея глубокая, с накатанными за годы бортами, местами просевшая. Броневик тяжело сел на подвеску и пошёл вперевалку.

Катя сбросила до тридцати. Без напоминания.

— Далеко ещё? — спросила она.

Я вывел карту на внутренний экран. Ту, что дал Неизвестный. Северное направление, узкая нитка старого технологического тракта, потом развилка у разрушенной насосной, потом подъём в предгорье.

— Он сказал: двое суток пешего перехода. На колёсах — четырнадцать часов, если не встрянем. Значит, шестнадцать. Закладываем на поломки и объезды.

— Ночевать в машине?

— Ночевать не будем.

Она резко повернула голову.

— Совсем?

— Я поведу вторую половину.

— Ты, — она хмыкнула. — Леша, ты трое суток как ходить научился.

— Я управлял двенадцатитонной машиной, будучи набором данных в армейском чипе. Руль — это не проблема. Проблема — усталость оператора. Твоя, не моя. Спать будешь ты.

Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ладно, — буркнула наконец. — Только не убей нас.

Дальше ехали молча. Минут сорок.

Я использовал это время по назначению.

Информации у меня не было. Вообще. Последние сутки я провёл в химическом растворе, до этого был бой, до этого отключка. Всё, что я знал о внешнем мире, устарело на трое суток. А трое суток назад я убил элитного офицера особого отдела Корпорации «Штерн» и восьмерых бойцов из его группы.

Такое не спускают. Такое заносят в отчёт и отрабатывают.

Мне нужен был эфир.

— Сторож. Ищи передатчик.

«Уточните параметры».

— Любой стационарный узел связи в радиусе трёх километров. Работающий или с остаточным питанием. Ретрансляторы, маяки, аварийные вышки, блокпосты. Мне нужна антенна, к которой можно подключиться физически или с короткой дистанции.

«Принято. Сканирую».

Три минуты.

«Обнаружен объект. Азимут двадцать два. Дистанция восемьсот метров. Стационарный ретранслятор гражданского диапазона. Питание остаточное. Сигнатура соответствует оборудованию Рода Силур».

Знакомая картина. Мы уже вскрывали такой по дороге к Вадиму.

— Катя. Через семьсот метров будет съезд направо. Возьми его.

— Зачем? — она напряглась. — Мы же идём по прямой.

— Мне нужна связь.

— Тебе нужна связь или тебе нужно опять полезть головой в провода?

Я повернулся к ней.

— Мне нужно знать, что Корпорация сделала после гибели своей группы. Если они подняли авиацию, мы через три часа станем пятном на этой глине. Если они закрыли квадрат карантином, мы едем дальше спокойно. Разница между этими двумя вариантами — наши жизни. Сворачивай.

Она сжала губы. Но свернула.

Ретранслятор стоял в низине.

Ржавая трёхногая мачта метров двадцати высотой, оплетённая гнилыми тросами-растяжками. Внизу — бетонный короб аппаратной, дверь сорвана с петель, внутри всё вынесено мародёрами лет пятнадцать назад. Пол засыпан битым стеклом и обломками кабельных лотков. Уцелел только силовой шкаф с намертво приржавевшими дверцами и солнечная панель на крыше короба, наполовину засыпанная угольной пылью.

Этого хватало. Панель давала крохи, крохи копились в буфере, буфер держал приёмный тракт в спящем режиме. Классика сначала советской, а потом силуровской инженерии: строить так, чтобы работало даже когда всем стало плевать.

Катя остановила броневик в пятидесяти метрах, носом на выезд. Правильно поставила. Учится.

— Двигатель не глуши, — сказал я.

— И не собиралась.

Я откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

И нырнул.

Мир изменился.

Серый туман, глина, ржавое железо — всё это ушло на второй план, поблёкло, потеряло значение. Поверх реальности проступила другая схема.

Зелёные нити.

Тонкая одиночная линия тянулась от солнечной панели к силовому шкафу. Пульсировала медленно, с большими паузами — низкий заряд. От шкафа шёл толстый жгут вверх, к антенным блокам на мачте. Там, в двадцати метрах над землёй, висело плотное облако из нулей и единиц: приёмный тракт слушал эфир, сортировал шум и выбрасывал его, потому что писать было некуда.

Я сфокусировался.

Облако дрогнуло. Хаотичное мельтешение символов начало выстраиваться в структуру. Появились границы блоков, границы протоколов, служебные заголовки. Мусор отошёл на периферию и потускнел.

Я нашёл окно и вошёл.

Никакого сопротивления. Здесь нечему было сопротивляться — гражданский узел без единого слоя защиты, брошенный вместе со всей страной.

Дальше была сеть.

Я расширил захват. Ретранслятор был слепым сам по себе, но он слышал соседей: такие же мачты, разбросанные по пустоши в тридцати-сорока километрах друг от друга. Они перекликались служебными пакетами, поддерживая полумёртвую топологию, которой давно никто не пользовался.

Но по ней шёл чужой трафик.

Корпоративный. Плотный, тяжёлый, зашифрованный. «Штерн» использовал старую силуровскую инфраструктуру как транспорт — экономил на собственных вышках в мёртвых квадратах.

Дешёвка. Шифрование третьего уровня, коммерческий стандарт. Мой собственный движок под новой шкуркой.

Я вскрыл его за две секунды.

Сводка легла передо мной чистым текстом.

Оперативное донесение. Сектор Северо-Запад. Квадрат 14-Д.

Группа «Молот-9», офицер особого отдела М. Риттер — связь утрачена.

Аварийные маяки не отвечают. Биометрия не транслируется.

Последние подтверждённые координаты: объект «ДОТ-7».

Статус объекта изменён на «Красный».

Решение: квадрат закрыт. Наземный досмотр отложен. Причина: нерентабельность.

Планируемое действие: термическая обработка объекта по остаточному принципу.

Срок — от четырнадцати суток.

Я прочитал это дважды.

Нерентабельность.

Они не стали посылать вторую группу. Они посчитали стоимость спасательной операции, сравнили её со стоимостью одного офицера и восьми бойцов и вычли обоих из баланса. Через две недели над бетонной коробкой, где я родился заново, отработает авиация. Не потому что там кто-то есть. Потому что так дешевле, чем выяснять.

«Списанный актив. Красная строка в бухгалтерском отчёте».

Я сам сказал это Риттеру. Там, в сборочном цехе, через динамики под потолком.

Я оказался прав. Меня это не порадовало.

Я двинулся дальше по потоку, вычёсывая то, что интересовало по-настоящему. Запросы. Ориентировки. Приказы на поиск.

Ничего.

Ни одного пакета с моей сигнатурой. Ни одной ориентировки на броневик. Ни слова про «скоростного» в экзоскелете, который раскатал элитную группу по бетону.

Риттер не успел передать. Глушилки Лаборатории сработали как надо. Он вошёл внутрь, попал в клетку Фарадея и умер там вместе со всей информацией, которую собрал.

Корпорация не знает обо мне. Корпорация знает только, что в квадрате 14-Д что-то жуёт её людей и что чинить это невыгодно.

Идеально.

Я расширился ещё. Жадно. Мне нужно было больше: сводки по Шлюзу, движение конвоев, состояние северных трактов, всё, что лежит на маршруте. Я пустил щупы сразу по шести каналам.

Поток хлынул внутрь.

Я держал его ровно семь секунд.

Потом в затылок вошёл раскалённый штырь.

— ...Леша! Леша, чёрт тебя дери!

Меня трясли за плечо.

Я открыл глаза.

Броневик стоял поперёк колеи, накренившись на правый борт. Двигатель ревел на высоких оборотах — Катя держала педаль, не давая машине заглохнуть в жиже. Правое переднее колесо висело над краем воронки. Глубокой. Метра три, и на дне чёрная вода.

— Что произошло, — сказал я. Голос вышел ровным.

— Ты вырубился! — она орала мне в лицо. — Я тебя дёрнула, ты не отреагировал! Я думала, всё! Я отпустила руль, я к тебе полезла, а мы в это время катились!

— Ты отпустила руль.

— Я к тебе полезла!

— В следующий раз не отпускай руль.

Она смотрела на меня секунды три. Потом отвернулась, воткнула заднюю и очень аккуратно, по сантиметру, вытащила машину из-под края воронки на твёрдое. Плечи у неё ходили ходуном.

Из носа у меня текло. Я провёл тыльной стороной ладони под ноздрями. Кровь. Много. Уже на водолазке.

— Сторож. Диагностика.

«Давление сто шестьдесят на сто. Пульс сто двенадцать. Зафиксирован разрыв капилляров носовой полости. Температура коры повышена на один и четыре. Рекомендация: покой».

— Сколько я был вне контакта?

«Четыре минуты двенадцать секунд».

Четыре минуты.

Я держал поток семь секунд. Остальные четыре минуты мой мозг что-то делал. Что-то, чего я не помню.

Я запустил внутреннюю проверку. Быстро, по верхам. Данные из сводки на месте: «Молот-9», нерентабельность, четырнадцать суток. Карта на месте. Маршрут на месте. Схема аналогового моста, который мы собрали из платы гражданского дрона, на месте — до последнего контакта, до последней капли припоя.

Технический слой цел.

Я пошёл глубже.

И упёрся в пустоту.

— Катя.

— Что? — огрызнулась она, не поворачиваясь.

— Где мы были до этого?

— В смысле?

— Перед выездом. Последняя точка. Где мы ночевали.

Она затормозила. Медленно повернула голову.

— В гараже, — сказала она осторожно. — Мы вышли оттуда два часа назад.

— В чьём гараже?

Тишина.

Я видел, как у неё расширился зрачок живого глаза. Как оптика правого коротко жужжнула, перефокусировавшись с дороги на моё лицо.

— У Вонга, — сказала она. — Леша. У Вонга. Старик. Механик. Китаец. Он тебе рубашку расстёгивал, потому что у тебя пальцы не работали. Он тебе экзоскелет паял шесть часов. Он с тебя денег не взял.

Я слушал.

Гараж я помнил. Высокий потолок, люминесцентные лампы, идеальный порядок на верстаках, гидравлический пресс в углу, токарный станок, лебёдка на рельсе. Помнил запах жжёной канифоли. Помнил душевую кабину, сваренную из ржавого железа, и деревянную решётку под ногами. Помнил ледяную воду и кусок технического мыла, пахнущего щёлочью.

Помнил схему на мониторе. Помнил номера деталей. Помнил, что температуру пайки пришлось сбавить до двухсот шестидесяти, иначе поплыл бы кристалл.

Человека не было.

Там, где должен был стоять человек, была дыра с ровными краями. Не забывание. При забывании остаётся ощущение, зацепка, край, за который можно потянуть. Здесь края не было. Здесь не было даже понимания, что чего-то не хватает, — пока мне на это не указали.

Стёрто чисто. Как выжигают сектор.

— Ты издеваешься? — тихо спросила Катя.

— Нет.

— Ты серьёзно его не помнишь.

— Я помню его гараж, — сказал я. — Я помню его инструмент, его оборудование и качество его пайки. Я не помню его лицо, его голос и его имя.

Она смотрела на меня.

— А меня? — очень тихо.

— Тебя помню.

Она выдохнула.

Рано выдохнула. Я не стал говорить ей, что проверил это в первую очередь. Через две секунды после того, как понял, что́ произошло. До карты, до маршрута, до сводки Корпорации.

Дальше я считал.

Холодно, по фактам, потому что паника — это лишняя нагрузка на сердечно-сосудистую систему, а моё сердце сегодня уже работало на пределе.

Факт первый. Я нырнул в сеть на четыре минуты и вышел с дырой в биографической памяти.

Факт второй. В Лаборатории я тоже нырял. Много и глубоко. И каждый раз после этого болела голова, шла кровь, а Сторож рапортовал о перегрузке коры. Тогда я списывал это на адаптацию. На то, что новые нейронные мосты горят под нагрузкой, потому что они новые.

Факт третий. Технический слой не пострадал ни разу. Ни одной формулы, ни одного протокола, ни одной строчки кода я не потерял.

Вывод напрашивался сам.

Мозг — носитель конечного объёма. Когда мне требуется место под поток, система освобождает его. Не случайно и не хаотично. Она выбирает то, что реже всего запрашивается и меньше всего влияет на решение текущих задач.

Она чистит балласт.

Лица. Имена. Люди.

Я откинулся на подголовник и смотрел, как дворники размазывают воду по бронестеклу.

Это надо было чинить.

Не терпеть, не обходить — чинить. Двадцать лет назад, когда мы обкатывали первые версии интерфейса, у нас была ровно такая же проблема с операторами. Мозг под пиковой нагрузкой сбрасывал периферию. Мы тогда писали демпферы, ставили ограничители, резали пропускную способность вдвое — лишь бы пилот после боя мог узнать собственную жену.

Значит, решение существует. Я его уже однажды находил.

Я помню эти совещания. Я помню, как орал на отдел за каждый лишний процент нагрузки. Помню запах кофе в переговорной и то, как гудела вентиляция.

Забавно.

Я не помню ни одного лица с тех совещаний.

— И что теперь? — спросила Катя.

— Теперь я это лечу.

— Как?

— Пока не знаю. — Я вытер остатки крови с губы. — Но механизм понятен, а раз механизм понятен, он поддаётся правке. Мне нужен нормальный носитель, нормальная диагностика и человек, который разбирается в нейроинтерфейсах не хуже меня.

— И где ты такого возьмёшь?

— В «Заслоне». Он сам меня туда позвал.

Катя хмыкнула.

— А если он тебя туда позвал как раз за этим? Чтобы посмотреть, как ты себя по кусочкам стираешь?

Хороший вопрос. Я его уже задавал себе.

— Тогда мы это выясним, — сказал я. — А пока — правила. Первое: я не лезу в сеть без необходимости. Второе: каждое погружение я обосновываю заранее вслух, чтобы ты слышала. Третье: ты держишь время и выдёргиваешь меня по истечении лимита.

— Каким лимитом?

— Десять секунд.

— А сегодня сколько было?

— Двести пятьдесят две.

Она медленно повернулась ко мне.

— Двести пятьдесят две секунды — это один человек, — сказала она. — Это Вонг. Значит, десять секунд — это что? Палец от него? Голос?

Я не ответил.

Потому что она была права, и потому что арифметика здесь не работала. Память — не линейный диск. Она не стирается пропорционально времени. Она стирается кластерами, и какой кластер уйдёт следующим, я предсказать не мог.

Она молчала километров пять.

Я думал, злится. Мне было всё равно: злость не влияет на качество вождения, а на всё остальное мне не хватало ресурса.

Потом она свободной рукой полезла в нагрудный карман куртки.

Достала тетрадь.

Обычная, маленькая, в мягкой обложке. Мятая, с загнутыми углами. На обложке был напечатан столбик граф под заказ-наряды: «Клиент», «Работа», «Сумма». Квитанционная книжка из гаража. Она забрала её оттуда — то ли попросила, то ли просто сунула в карман, пока грузились.

Катя положила её на колено. Достала карандаш: огрызок, синий, с обкусанным концом. Перехватила руль левой рукой, а правой начала писать. Криво, толчками, дёргаясь на каждой кочке.

Пять классов начальной школы, купленных ценой отцовской мечты.

— Что ты делаешь? — спросил я.

Она не подняла головы.

— Записываю.

— Что именно?

— Тебя, — сказала она.

Карандаш скрипел по дешёвой бумаге.

Я включил зум и прочитал через её плечо. Первая страница, первая строка, крупные неровные буквы:

Вонг. Механик. Гараж в Шлюзе. Старый, азиат, злой, но добрый.

Чинил Паука. Чинил тебя. Денег не взял. Сказал — приезжайте ещё.

Ниже, чуть мельче:

Зубр. Прапорщик. Железная рука. Дал нам пулемёты.

Ещё ниже:

Я — Катя.

Она дописала последнюю строчку, подумала секунду и дважды обвела её карандашом. Сильно, продавив бумагу.

Потом закрыла тетрадь и убрала обратно в карман.

— Зачем? — спросил я.

— Затем, что железке твоей веры нет, — она кивнула на панель. — Ты сам её обкорнал. А бумага не горит и не разряжается.

— Бумага горит.

— Не умничай.

Я смотрел на оттопыренный нагрудный карман её куртки.

Внешнее хранилище. Автономное, не подключённое ни к одной сети, недоступное для перехвата, не требующее питания. Носитель, который нельзя стереть дистанционно, нельзя взломать и нельзя подделать.

И единственный ключ доступа к нему — человек, который умеет читать собственный почерк.

Я произвёл переоценку.

До этой минуты она была транспортом, руками и огневой единицей. Полезно, но заменяемо. Теперь она стала архивом.

Ценность объекта выросла.

Я отметил это и тут же отметил второе, следом.

Архив, который ходит сам по себе, умеет злиться, умеет уходить и умеет однажды решить, что записанное в нём принадлежит ему.

Это не только ресурс.

Это ещё и уязвимость.

Я закрыл глаза. Голова гудела ровно и глухо, как трансформатор под нагрузкой. Надо было спать, но спать было нельзя: я обещал сесть за руль через два часа, а обещание, данное водителю, — это не сантименты, а логистика.

— Катя.

— Ну?

— Если я ещё раз вырублюсь в дороге — держи руль. Меня не трогай.

— А если ты сдохнешь?

— Тогда ты остановишься и проверишь пульс. Через две минуты. Не через две секунды.

Она долго молчала.

— Урод ты, Леша, — сказала она наконец, без злости. Просто констатировала.

— Я эффективный.

— Одно другому не мешает.

Броневик шёл на тридцати, разгребая колёсами жидкую глину.

Впереди, в двухстах километрах к северу, стоял завод, на котором меня ждал человек, называвший меня Учителем и знавший обо мне больше, чем я сам.

За спиной, в кузове, лязгал на кочках мёртвый экзоскелет с двадцатью минутами хода.

А в кармане у сидящей рядом девчонки лежала тетрадь, в которой я помещался на полстраницы.

Глава 2

Я сел за руль через два часа семь минут.

Катя не спорила. Она просто остановила машину посреди колеи, вылезла под морось, обошла капот, дёрнула мою дверь и мотнула головой: вылезай. Мы поменялись местами молча, как меняются в карауле.

Сиденье было прогрето её телом. Неприятное ощущение. Чужое тепло на пластике.

Я подвинул кресло назад до упора. Взялся за руль.

И на секунду завис.

Оплётка была рифлёной, жёсткой, местами затёртой до гладкости. Под ладонями чувствовалась каждая полоска протектора. Пальцы правой руки сомкнулись на ободе, мизинец лёг в углубление, которое чей-то мизинец протирал там годами.

Двадцать лет.

Я водил через камеры, через сервоприводы, через нейропорт чужой головы. Я вёл этот самый броневик, будучи набором данных в бортовом компьютере, и знал в нём каждый узел лучше, чем знал собственное тело. Но я ни разу не держал руль рукой.

Кисть. Обод. Трение. Вес машины через рулевую рейку, через тягу, через гидроусилитель — прямо в предплечье.

Обратная связь. Настоящая, аналоговая, без единого преобразователя между железом и мясом.

«Wunderbar».

Я поймал себя на этом слове и погасил его.

Нерационально. Эмоциональный всплеск на фоне дефицита ресурса — это расход. Я выжал сцепление, воткнул передачу и тронулся.

Катя устроилась в пассажирском кресле, подтянула колени и отвернулась к двери. Через четыре минуты дыхание у неё выровнялось. Через шесть — она отключилась окончательно.

Я остался один.

Ночь была без луны. Туман никуда не делся, просто из серого стал чёрным. Фары упирались в него, как в стену, и отражённый свет бил обратно в глаза. Я переключился на противотуманки, потом вырубил и их — толку не было.

— Сторож. Дорога.

«Лидара нет. Работаю по радару и старым картам. Точность — плюс-минус два метра».

— Выводи на стекло.

Перед глазами легла зелёная сетка. Кривая, рваная, с провалами там, где радар не доставал. Но колея читалась.

Я поехал по сетке, держа двадцать пять.

Это была странная езда. Я видел дорогу дважды: глазами — чёрную муть, и через машину — зелёные линии. Мозг совмещал два потока и выдавал третий, собственный. Получалось лучше, чем по отдельности.

И это работало без погружения. Данные с радара шли по штатному каналу, через бортовой компьютер, через мой нейропорт, но я не лез в сеть. Не расширялся. Не открывал себя потоку.

Значит, дело не в подключении как таком.

Дело в объёме.

Я начал формулировать.

Гипотеза первая. Потери пропорциональны не времени погружения, а количеству данных, прошедших через кору. Вчера я держал шесть каналов корпоративного трафика. Плотный, зашифрованный, требующий расшифровки на лету. Каждый байт дешифровки — это операция, каждая операция — это занятая ячейка.

Гипотеза вторая. Освобождение идёт не по алгоритму «удали старое», а по алгоритму «удали то, что не запрашивалось». Гараж я помню, потому что схема моста нужна мне постоянно. Человека из гаража не помню, потому что человек мне не нужен ни для чего.

Гипотеза третья, самая неприятная. Процесс не остановится сам. Он не имеет обратного хода. Биопринтер отрастил мне кору, но не отрастил механизм архивации. Всё, что уходит, уходит насовсем.