Кукловод: Второй оператор
Проверять надо было эмпирически.
Я сбросил скорость до пятнадцати и начал искать цель.
Нашёл через километр. Дорожный знак — старый, советский, на бетонной опоре, с приваренной сбоку коробкой и крохотной солнечной панелью сверху. Такие ставили на федеральных трассах: подсветка знака от собственного питания, чтобы не тянуть кабель. Панель за тридцать лет заросла грязью, но что-то ещё давала.
Примитивный узел. Один контроллер, одна батарея, ноль сетевой активности. Идеальный подопытный.
Я остановил машину в десяти метрах.
— Сторож. Таймер на три секунды. По истечении — звуковой сигнал в череп, максимальная громкость.
«Принято».
Перед погружением я сделал то, чего не делал вчера.
Я составил список.
Не на бумаге. В голове, короткой строкой, которую легко проверить потом: набор контрольных точек из биографического слоя. Двенадцать пунктов. Имя отца. Цвет фасада поместья. Марка первого байка. Фамилия учителя фехтования. Кличка собаки. Название клуба, у которого меня взяли. Имя человека, который вёл со мной проект интерфейса. Ещё пять.
Двенадцать маркеров. Если после погружения пропадёт хоть один — я увижу дыру, потому что буду знать, что она там была.
Тот же принцип, что и у неё с тетрадью. Только внутри.
Я усмехнулся. Мысленно, без участия лицевых мышц.
— Пошёл.
Зелёная нить от панели к контроллеру. Тонкая, дёрганая, с провалами. Я вошёл, считал содержимое — там было полтора килобайта служебного мусора и счётчик наработки, — и вышел.
«Три секунды».
Проверка. Имя отца — Генрих. Цвет фасада — тёмно-серый, почти графит, с белыми откосами. Марка байка — «Ураган», спортивный, который отец не разрешал, а я всё равно взял. Фамилия учителя фехтования — Штольц. Кличка собаки — Рекс.
Все двенадцать на месте.
Никакой крови. Никакой боли. Пульс шестьдесят восемь.
Я поехал дальше.
Через восемь километров — брошенный дорожный пост. Маленькая будка, шлагбаум, сгнивший до арматуры, и рядом — опрокинутый набок уборочный дроид муниципальной службы. Такие ползали по обочинам, собирали мусор в бункер и ездили опорожняться на базу. Этот не доехал: в корпусе три сквозные дыры от крупного калибра, аккумулятор давно сдох, но резервная ячейка на плате памяти обычно живёт десятилетиями.
Уже интереснее. Здесь есть логи, есть маршруты, есть карта сектора.
— Таймер на десять.
Я вошёл.
Внутри было тесно и грязно. Убогая прошивка, написанная людьми, которым платили за строчки, а не за результат. Я выдернул карту маршрутов — двести двадцать километров обочин, которые эта жестянка вылизывала до самого конца, — и журнал последних суток.
Последняя запись: «Обнаружено препятствие. Ожидание». Сорок тысяч раз подряд. Он умер, ожидая, пока с дороги уберут то, что ему мешало.
«Десять секунд».
Выход.
Проверка. Генрих. Графит с белыми откосами. «Ураган». Штольц. Рекс.
На месте.
Пульс семьдесят четыре. Сухость во рту. Никакой крови.
Я записал: десять секунд на примитивном узле с одним потоком — безопасно.
Дальше нужно было поднимать нагрузку.
Возможность подвернулась через полчаса. Тракт вывел к развилке, и на бетонном островке посреди неё стояла вышка — не силуровская, а корпоративная, новая. Штерновский ретранслятор дорожной связи. Живой, с полным питанием, с активным шифрованием.
Я остановился за двести метров, в тени обвалившейся эстакады.
Вот это была настоящая цель. Плотный поток, боевое шифрование, реальный риск.
Я сидел и смотрел на мигающий огонёк на её верхушке.
И не полез.
Не потому что испугался. Потому что посчитал.
Что я получу: сводки суточной давности по северным трактам, движение конвоев, возможно — расписание патрулей. Полезно. Экономит часов шесть дороги и снимает пару рисков.
Что я потеряю: неизвестно. Может быть, ничего. Может быть, шесть лет жизни.
Цена не определена, а сделка с неопределённой ценой — это не сделка, а азарт. Я не игрок.
Я объехал развилку по обочине, в трёхстах метрах от вышки, и поехал дальше.
Через сорок минут я всё-таки проверил список ещё раз. Просто так, на всякий случай.
Генрих. Графит с белыми откосами. «Ураган». Штольц.
Собака.
Я остановил машину.
Двигатель работал на холостых, мелко дрожа. Стрелка тахометра плавала возле восьмисот. Катя спала, привалившись виском к стойке.
Собака была. Я это знал. Большая, чёрная с рыжими подпалинами, немецкая овчарка, отцовская, но ходила за мной. Спала у меня в ногах, пока я не съехал из поместья. Я помнил вес её головы на своём колене. Помнил, как она стучала хвостом по паркету — три удара, пауза, три удара.
Клички не было.
Я проверил остальные одиннадцать пунктов. Все на месте.
Я поднял глаза на зелёную сетку перед собой и просидел так секунд сорок.
Три секунды на дорожном знаке. Десять секунд на дохлом дроиде. Тринадцать секунд суммарно, полтора килобайта мусора и двести двадцать километров чужих обочин.
Тринадцать секунд стоили мне собаки.
Значит, гипотеза первая неверна. Дело не только в объёме. Механизм срабатывает и на малых нагрузках, просто берёт кусок поменьше.
Значит, лимита не существует. Существует только счёт, который открыт и будет расти при любом раскладе.
Я поехал дальше.
Катя проснулась на рассвете.
Рассвет здесь был условным: туман из чёрного стал молочным, и всё. Она села, потёрла лицо ладонями, поморгала. Оптика правого глаза жужжнула, перефокусировавшись.
— Сколько прошли?
— Шестьдесят два километра. Мы у старой насосной, дальше развилка и подъём.
— Ты не спал.
— Нет.
Она посмотрела на приборы, потом на меня. Задержала взгляд.
— У тебя опять кровь была.
— Не было.
— У тебя воротник в крови, Леша.
— Это со вчера.
Она помолчала. Потом полезла в карман, достала тетрадь и карандаш и положила себе на колено.
— Ты лазил в сеть, пока я спала.
Утверждение, не вопрос.
— Дважды, — сказал я. — Три секунды и десять. Контролируемо.
— И?
— Испытание прошло штатно.
— И? — повторила она.
Я вёл машину и смотрел на зелёную сетку. Можно было соврать. Экономия времени, экономия нервов оператора, никакого ущерба для задачи.
Я не соврал. И до сих пор не могу внятно объяснить почему.
— У меня была собака, — сказал я. — Отцовская овчарка. Чёрная с рыжим. Я помню её вес, помню, как она стучала хвостом. Кличку не помню.
Карандаш скрипнул по бумаге.
— За тринадцать секунд?
— За тринадцать секунд.
Она дописала строку. Я скосил глаза: «Собака. Овчарка, чёрная с рыжим. Отцовская. Спала у него в ногах».
— Клички я не знаю, — сказала она. — Ты мне её не говорил.
— Уже не скажу.
Она захлопнула тетрадь и повернулась ко мне всем корпусом.
— Всё. Новые правила.
— Правила уже есть. Я их вчера озвучил.
— Твои правила — дерьмо. Твои правила — это ты сам себе разрешаешь и сам себя останавливаешь. Вчера ты сам себе разрешил четыре минуты. Сегодня ты сам себе разрешил тринадцать секунд, пока я дрыхла. Знаешь, как это называется?
— Скажи.
— Это называется — бухарик в подвале сам себе наливает.
Я промолчал.
— Я хочу право тебя выдёргивать, — сказала она. — Физически. Бить по щекам, вкалывать стимулятор, что угодно. Без спроса.
— Нет.
— Почему?
— Потому что резкий разрыв контакта на середине операции — это откат по всей нервной системе. Ты не видишь, в какой я фазе. Выдернешь не вовремя — получишь меня в судорогах с прикушенным языком, а в худшем случае — с необратимым. Ты не оператор. Ты не знаешь, что смотреть.
— Так научи!
— Этому учат три года.
— У нас нет трёх лет! — она ударила ладонью по торпеде. — У тебя вчера собаку сожрало! У тебя старик из головы вылетел за одну ночь! Через месяц ты меня не вспомнишь, и что я тогда буду делать? С кем я буду разговаривать? С железкой твоей?
Я сбросил скорость и остановил машину.
Развернулся к ней.
— Слушай сюда. Один раз.
Она замолчала.
— Я не собираюсь с этим жить, — сказал я. — Я собираюсь это чинить. Это не приговор, это неисправность. У неисправности есть механизм, у механизма есть причина, у причины есть решение. Двадцать лет назад я решал ровно эту задачу для операторов боевых каркасов и решил её. Значит, решу и сейчас.
— А если не решишь?
— Решу.
— А если нет, Леша?
Я смотрел на неё.
Бледное лицо, заострённые скулы, растрёпанный узел на затылке. Синяк на скуле, который сошёл ещё не до конца. Живой глаз — карий, злой, мокрый. И оптика справа, которую я сам ей ставил и которая сейчас смотрела на меня моим же кодом.
— Тогда твоя тетрадь станет единственным местом, где я существую, — сказал я. — И тебе придётся читать её мне вслух.
Она открыла рот и закрыла.
Потом села ровно, положила тетрадь на колени и сказала:
— Хорошо. Тогда так. Ты лезешь в сеть — с этого дня плата. За каждое погружение ты мне рассказываешь одно воспоминание. Любое. Я записываю. Ты хочешь пятнадцать секунд — пятнадцать секунд стоят одну историю. Не рассказал — не полез.
Я обдумал это четыре секунды.
Внешний архив, пополняемый принудительно. Дубликат биографического слоя на независимом носителе. Потери при этом не отменяются, но становятся восстановимыми: если у меня есть текст, я могу перезалить его обратно — не как память, но как знание. Разница существенная, но не критическая.
Чистый выигрыш. Стоимость — время и небольшое количество слов.
— Принимается, — сказал я.
Она явно готовилась воевать дольше и на секунду растерялась.
— Вот так просто?
— Это рационально. У меня нет причин отказываться от того, что мне выгодно, только потому, что предложила ты.
— Тьфу на тебя, — сказала она. — Ладно. С тебя за вчера и за сегодня. Три погружения — три истории.
— Одну. Вчерашнее было до договора.
— Две.
— Одну.
— Ладно, гад, — она послюнила карандаш. — Давай.
Я тронул машину и поехал.
— Отец учил меня читать схемы, — сказал я.
— Так.
— Мне было шесть. Он положил передо мной чертёж блока питания и сказал: найди, где здесь ошибка. Я её не нашёл. Он сказал: ищи. Я сидел над этим листом одиннадцать часов. Я плакал. Меня не выпускали из кабинета и не давали ужин. В два часа ночи я нашёл: у него на схеме был перепутан номинал резистора в делителе, единственная цифра из четырёхсот.
Карандаш скрипел.
— Он тогда что-нибудь сказал? — спросила Катя.
— Сказал: «Gut». И ушёл спать.
— И всё?
— И всё.
Она дописала и подняла голову.
— Слушай, а он был мразь, твой отец?
— Он был Глава Рода.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть.
Она записала и это. Я видел краем глаза, как она добавила внизу строки свои три слова, и не стал зуммировать, чтобы прочесть. Пусть будет.
Разграбленный караван мы нашли на сто десятом километре.
Сначала запах. Потом Сторож выдал на стекло термометки — россыпь холодных пятен на обочине и на самом полотне.
Я остановился в ста метрах, не глуша двигатель.
Пять машин. Два старых грузовика, фургон, легковой вездеход и прицеп-водовозка. Стояли колонной, как шли, — не рассыпались, не пытались развернуться. Значит, накрыли быстро, за несколько секунд, и с головы.
— Мародёры? — спросила Катя, беря с торпеды автомат.
— Нет.
— Почему нет?
— Смотри на груз.
Прицеп был вспорот. Не открыт — вспорот, вдоль, чем-то очень острым и очень сильным. Вода вытекла и давно впиталась. Но мешки в кузове первого грузовика лежали нетронутыми. Крупа. Полтонны крупы, которую в этих краях меняют на патроны один к одному.
Никто её не взял.
— Мародёр забирает еду в первую очередь, — сказал я. — Тут не взяли ничего съедобного.
Мы вышли.
Воздух был сырой и стоял неподвижно. Под подошвами хрустело битое стекло.
Тела лежали там, где их застало. Восемь. Я прошёл вдоль колонны, останавливаясь у каждого.
Первый — водитель головного грузовика, вывалился из кабины наполовину. Характер повреждений: четыре сквозных, кучность в ладонь, дистанция большая. Автоматическая пушка малого калибра, стрельба короткими, с упреждением по движущейся цели.
Второй и третий — в кювете, лицом вниз. Бежали. Их достали в спину.
Четвёртый лежал на обочине лицом вверх, и с ним было не так.
У него не было головы. Точнее, головы не было выше линии ушей: срез ровный, оплавленный по краю, выполненный чем-то вроде плазменного резака или монолезвия. Никакой драки, никаких следов борьбы вокруг.
Я присел рядом. Осмотрел шею.
За правым ухом кожа была вскрыта аккуратным разрезом, и из разреза торчали обрывки проводников. Гнездо нейропорта отсутствовало. Вырезано.
Я проверил остальных.
У двоих было то же самое. У женщины в кузове фургона — вскрытая глазница и выпотрошенный корпус оптики; сам имплант забрали. У парня лет двадцати — ампутирована правая рука по локоть, аккуратно, по стыку с протезом.
Никто не тронул еду, воду, топливо, оружие и патроны.
Забрали только железо, вживлённое в людей.
— Что это, — очень тихо сказала Катя.
Она стояла у фургона и смотрела в глазницу женщины.
— Это не люди, — сказал я. — Людям нужна крупа. Этим нужны запчасти.
— Машины?
— Машины.
Я выпрямился и обвёл взглядом колонну. Прикинул сектора, откуда били. Их было минимум четыре, работали с трёх направлений одновременно, охват грамотный, но без изящества. Никакого опроса, никакого предупреждения, никакой попытки взять груз. Просто подошли, разобрали цели, забрали комплектующие и ушли.
Роботы не мародёрствуют. Роботы не собирают трофеи. Роботы делают то, что им приказали.
Кто-то приказал.
Или — хуже — приказ остался, а приказчик умер двадцать лет назад, и машины продолжают выполнять последнюю директиву, потому что отменить её некому.
Я знал, каково это. Я сам двадцать лет ждал в капсуле, потому что мне сказали ждать.
— Сторож, — сказал я вслух. — Активное сканирование. Полный спектр. Радиус три километра.
«Вы уверены? Активный режим демаскирует нас».
— Работай.
Пауза. Четыре секунды.
«Зафиксировано. Азимут триста сорок. Дистанция тысяча восемьсот. Групповая цель. Количество единиц — от девяти до четырнадцати, точнее не разрешаю. Сигнатуры соответствуют боевым платформам производства Корпорации Штерн, серии Шершень и Вектор».
— Статус?
«Движение. Скорость восемь километров в час. Вектор — на нас».
Катя вскинула голову.
Там, впереди, в молочной мути, что-то было.
Я вгляделся и не увидел ничего. Туман съедал контуры на двадцати метрах.
А потом в тумане, где-то очень далеко, коротко зажёгся и погас зелёный огонёк. Один. На уровне человеческого роста.
И следом, чуть правее, — ещё два.
Глава 3
— В машину, — сказал я.
Катя не переспросила. Она уже бежала.
Я дошёл до водительской двери спокойным шагом, потому что бежать было бессмысленно: они шли на восьми километрах в час, у нас было семь минут, и потратить их на панику означало потратить их зря.
Дверь хлопнула. Я сел, воткнул передачу и сдал назад, выводя броневик из колонны.
— Почему назад? — Катя вертела головой. — Дорога вперёд!
— Дорога вперёд ведёт в них.
— Так объедем!
— По чему? Слева кювет, справа насыпь. Мы в трубе, Катя. Здесь нет манёвра.
Я отвёл машину на двести метров назад, до места, где насыпь проседала и обочина расширялась площадкой — когда-то там был карман для разъезда. Развернул броневик поперёк, носом на восток, и заглушил двигатель.
Стало очень тихо.
— Ты чего делаешь? — прошипела она. — Ты нас на месте бросил! Заводи!
— Слушай.
Она замолчала.
Сначала не было ничего. Только капли с эстакадного обломка неподалёку и наше дыхание.
Потом пришёл звук.
Высокий, тонкий, на грани слышимости. Так свистит воздух в лопастях маленького винта. Не рёв, не гул — именно свист, и он множился: один, три, семь источников, наложенных друг на друга с небольшим расфазированием.
И под ним — другое. Глухие, редкие удары по бетону. Тяжёлые. С интервалом примерно в секунду.
— Что это, — очень тихо сказала Катя.
— Лёгкие идут по воздуху. Тяжёлые по земле.
Я вывел на стекло радарную картинку.
Одиннадцать меток. Построение рыхлое, без чёткого строя, но и не толпой: три впереди, разнесённые по фронту метров на сорок, остальные позади уступом. Передние двигались рывками — пролетели, зависли, пролетели.
Разведка идёт первой, ударная группа сзади. Классика.
— Сторож. Тип.
«Передние три: Шершень, лёгкий разведывательный беспилотник. Вооружение штатное отсутствует. Задние восемь: предположительно Вектор, штурмовой перехватчик наземного базирования. Вооружение: автопушка малого калибра, интегрированная в правую конечность».
«Вектор».
Я уже видел одного такого. Утопил его в химическом отстойнике Силуров, в километре от того места, где Катя стреляла в затылок наёмнику. Тогда я был кустарным пауком из водопроводных труб, и у меня хватило массы ровно на то, чтобы подставить ему ногу.
Сейчас у меня было двенадцать тонн брони.
И восемь «Векторов».
— Плохо? — спросила Катя.
— Плохо.
— Насколько?
— Один «Вектор» уничтожает пехотное отделение за двенадцать секунд. Их восемь. Наша броня держит их калибр в лоб и не держит в борт.
Она сглотнула.
— И что делаем?
— Работаем.
Я перевёл машину в боевой режим.
Бортовой компьютер откликнулся мгновенно: это был штатный канал, узкая служебная шина между нейропортом и машиной, тот же самый интерфейс, через который Корпорация сажала в эти броневики своих операторов. Никакого расширения, никакого погружения. Данных — сотни байт в секунду.
Ничего не стоит. Я проверил, задав себе контрольный вопрос: Штольц. Учитель фехтования. На месте.
Хорошо. Значит, техника — бесплатно. Платить приходится только за сеть.
На крыше провернулся дистанционный модуль. Корпоративный, закрытый, с коробом на двести патронов и тепловизионной головкой. Семь шестьдесят два. Против композита «Вектора» — мёртвому припарка, но по лёгким сойдёт.
— Катя. В десантный отсек, к левой бойнице. Автомат положи, возьми дробовик.
— Дробовик? Против этих?
— Против этих не поможет ничего из того, что у тебя есть. Дробовик нужен для другого. Если один прыгнет на корпус и начнёт вскрывать люк, ты стреляешь ему в оптику в упор. Картечь размажет линзу. Он ослепнет и слезет.
— А если не слезет?
— Тогда он тебя достанет, и мне понадобится новый водитель.
— Спасибо, Леша. Очень поддержал.
— Иди.
Она пошла.
Я остался один в кабине и сделал то, ради чего вообще остановил машину.
Я потянулся к ним.
Не в сеть. К ним — напрямую, как тянулся к турелям Лаборатории, к камерам, к вентиляции. Коротко, точечно, без расширения.
И увидел.
Впереди, в тумане, висели одиннадцать источников. Каждый — плотный узел кода, пульсирующий в такт собственному процессору. Между узлами шли нити: они разговаривали. Обменивались координатами, целеуказанием, подтверждениями. Рой.
Красиво сделано. По-настоящему красиво. Синхронизация с задержкой в единицы миллисекунд, распределение задач без центрального узла, отказоустойчивость: убей любого — остальные перестроятся за полсекунды.
Я знал этот протокол.
Я его писал.
Двадцать пять лет назад, в отделе прикладных систем «Шварц Индастриз», на восьмом этаже, с видом на реку. Мы называли его «Стая» и гордились им до неприличия.
Штерны даже название не поменяли.
Я выбрал крайнего слева «Шершня» — самого лёгкого, самого дешёвого, самого тупого — и вошёл в него.
Внутри было просторно и пусто: примитивная прошивка, три сенсора, куцая логика. Я прошёл сквозь неё, как сквозь открытую дверь, добрался до контроллера полёта и наложил руку на управление.
ЗАПРОС УПРАВЛЕНИЯ. ПРИОРИТЕТ: АБСОЛЮТНЫЙ.
И упёрся.
Не в стену. В подпись.
ТРЕБУЕТСЯ КЛЮЧ ВЛАДЕЛЬЦА. ПРЕДЪЯВИТЕ.
Я предъявил всё, что у меня было. Административный ключ Шварцев, шестьдесят четыре символа, которым я вскрывал Сторожа и Ковчег. Аварийную директиву. Мастер-сброс, который клал Сторожа на лопатки одним импульсом.
КЛЮЧ НЕ РАСПОЗНАН.
КЛЮЧ НЕ РАСПОЗНАН.
КЛЮЧ НЕ РАСПОЗНАН.
«Verdammt».
Я понял, что произошло, за полсекунды, и понимание было унизительным.
Они перешили подпись. Взяли мою архитектуру целиком, вплоть до имён переменных, и заменили в фундаменте единственное — корневой ключ владельца. Теперь эти машины слушались рода Штерн. Мой код, моя логика, мой протокол, мои же закладки — и все они работали на чужую фамилию.
Я был для них никем. Посторонним процессом, который стучится в дверь без пропуска.
— Хозяин, — сказал Сторож вслух, из динамика. — Дистанция девятьсот. Разведка переходит в активный поиск.
Я вышел из «Шершня» и хлопнул дверью.
Нет ключа — нет разговора. Значит, будет по-старому.
— Катя. Готова?
— Нет! — донеслось из отсека.
— Правильный ответ. Держись.
Я не стал заводить двигатель.
Тепловая сигнатура остывающего дизеля — это фонарь в тумане. Мы стояли уже семь минут, металл отдавал тепло, и с каждой минутой мы становились менее заметными. Заводить машину сейчас означало заорать.
Пусть подойдут.
Первый «Шершень» вынырнул из молока на сорока метрах.
Плоская чёрная тарелка с четырьмя винтами в кольцевых обтекателях, снизу — сенсорная головка с зелёным огоньком. Он завис, качнулся, повёл головкой.
Я вёл его модулем, но не стрелял.
Второй появился левее. Третий не показался вообще — ушёл выше, в туман.
Первый качнулся ещё раз и двинулся прямо на нас.
Двадцать метров. Пятнадцать.
Он нас увидел.
Зелёный огонёк мигнул трижды — короткий импульс на частоте роя, целеуказание, — и в ту же секунду я нажал.
Модуль отработал короткой очередью. Пять патронов.
«Шершня» разнесло. Он не упал — он просто перестал быть единым предметом: винты в одну сторону, головка в другую, корпус вниз. Обломки ещё сыпались, когда я перевёл ствол на второго и высадил в него семь.
Второй свалился в кювет, дымя.
— Два, — сказал я.
И в ту же секунду туман впереди зажёгся.
Восемь вспышек, почти одновременно.
Я успел только вжаться в кресло.
Первая очередь прошла по лобовой броне. Двенадцать попаданий за полторы секунды. Звук внутри был не звоном и не грохотом — это был удар в грудную клетку, будто по корпусу били кувалдой в темпе отбойного молотка, а корпус был моими рёбрами. Бронестекло пошло белой паутиной. Правый дворник срезало вместе с креплением.
Катя закричала в отсеке. Не от боли — от того, что это оказалось громче всего, что она слышала в жизни.
— Держись! — заорал я.
Стартер.
Дизель схватил с первого оборота, и я бросил машину вперёд, прямо на них, потому что стоять означало умереть.
Броня держала. Пока держала. «Вектор» несёт двадцатимиллиметровую пушку, а лоб корпоративного броневика рассчитан ровно на неё — держать в упор десять секунд, чтобы дать оператору время принять решение.
Я принял.
Я направил машину туда, где по радару стояли двое ближайших, и вдавил педаль.
Двенадцать тонн. Пятьдесят километров в час к моменту контакта.
Первого я не увидел — я его почувствовал. Удар в правое крыло, скрежет, машину бросило влево, и через долю секунды по крыше что-то прокатилось и улетело назад.
Второй успел прыгнуть.
Я видел это боковой камерой: длинная угловатая фигура на обратных суставах взмыла с бетона метров на шесть и ушла с моей линии, пропустив броневик под собой.
И приземлилась нам на корму.
Машину качнуло. Триста килограммов на задней оси — подвеска отработала жёстко, зад просел.
— Он на нас! — заорала Катя. — Леша, он на крыше!
— Левая бойница! Он пойдёт по левому борту!
Я крутанул руль вправо, пытаясь стряхнуть его инерцией.
Не вышло. Он держался. Я услышал, как по крыше скребут манипуляторы — раз, второй, — и потом раздался визг.
Пила.
Он вскрывал десантный люк.
— Дробовик!
— Я вижу, вижу его!
Грохнуло. Один раз, второй.
— Не берёт! — она почти рыдала. — Броня!
— В оптику! Не в корпус!
— Он не показывает оптику!
Я перевёл модуль назад, но развернуть его на собственную крышу было физически невозможно — упор конструкции, мёртвая зона.
Визг пилы стал ниже. Он вошёл в металл.
Плохо.
Я бросил взгляд на радар. Оставшиеся шесть шли за нами, отставая — на пересечённой они были быстрее, но на бетонке двенадцать тонн разгонялись лучше. Дистанция росла. Метров сто двадцать.