Кукловод: Второй оператор

Значит, есть три-четыре секунды на одну попытку.

Впереди в тумане проступила тень. Насосная. Та самая полуразрушенная насосная у развилки, которую я видел на карте час назад.

Бетонная коробка. Дверной проём. Высота проёма — я прикинул по памяти чертежа — два восемьдесят.

Высота броневика по крыше — два сорок.

Разница — сорок сантиметров.

«Вектор» на крыше стоял в полный рост.

— Катя! Ляг на пол! Голову вниз!

— Что?!

— ЛЯГ!

Я взял левее и погнал прямо на проём.

Он понял за полсекунды до. Я почувствовал, как он рванулся — сервоприводы взвыли, он попытался спрыгнуть вбок.

Не успел.

Удар был такой, что меня швырнуло на ремни и в глазах полыхнуло белым. Верхняя перемычка проёма — армированный бетон, полметра толщиной — прошла над крышей и снесла его вчистую.

Не сбила. Именно снесла: разложила пополам по линии контакта.

Верхняя часть улетела внутрь насосной, нижняя осталась на крыше и через секунду сползла на корму, цепляясь за скобы.

Броневик влетел в здание, пробил гнилые внутренние перегородки, снёс что-то железное и вылетел с другой стороны, разбрасывая куски шифера.

Я вывернул руль и вернулся на колею.

— Катя!

— Живая! — Голос был сорванный. — Живая, живая!

— Люк цел?

— Дыра! В потолке дыра, я небо вижу!

— Небо — не пуля. Сиди.

Я гнал по колее семьдесят, что для этой дороги было чистым самоубийством. Радар показывал шесть меток позади. Они отставали: сто восемьдесят, двести десять, двести шестьдесят.

На трёхстах они остановились.

Я сбросил до сорока и смотрел на радар.

Метки стояли. Не преследовали. Собрались плотной группой в точке, где я развалил первого, и замерли.

— Сторож. Что они делают?

Пауза.

«Фиксирую обмен на частоте роя. Плотность обмена высокая. Характер трафика соответствует протоколу сбора и распределения ресурса».

— Переведи.

«Они разбирают своего».

Я остановил машину.

Мы стояли на колее, двигатель молотил на холостых, и я смотрел в туман позади нас, где одиннадцать машин, из которых осталось шесть, снимали комплектующие со своего разбитого собрата.

Так же, как они снимали нейропорты с водителей каравана.

— Они не охотятся, — сказал я вслух.

— В смысле не охотятся?! — Катя вывалилась из отсека в кабину, серая, с ободранной щекой. — Они нас чуть не сожрали!

— Они защищались. Мы вошли в зону, где они собирали ресурс. Это не охота. Это обслуживание.

— Какое, к чёрту, обслуживание?

— Ремонтное. — Я вывел на стекло схему. — Смотри. Караван они не грабили. Они сняли с людей импланты и ушли. С нами они не пошли на добивание: как только дистанция выросла, они прекратили преследование и вернулись к работе. Это не поведение хищника. Это поведение подразделения, которое выполняет задачу и не отвлекается.

— Какую задачу?

— Поддержание собственной боеготовности.

Я откинулся на спинку.

Двадцать лет без снабжения. Без базы, без склада запчастей, без единого живого техника. Рой, которому когда-то поставили задачу и который с тех пор занят одним: оставаться исправным. У них кончились родные комплектующие, и они начали брать то, что подходит по интерфейсу.

А подходит по интерфейсу то, что вживлено в людей. Потому что все нейропорты этого мира сделаны по одному стандарту.

По моему стандарту.

Я закрыл глаза.

«Этот глаз не был чужеродным. Он вернулся домой».

Я думал так, когда ставил Кате «Око». Я гордился этим.

— Леша. — Катя тронула меня за плечо. — Ты чего?

— Ничего.

— У тебя лицо...

— Ничего, — повторил я. — Оценка ущерба.

Она поняла, что разговор окончен, и полезла смотреть.

Ущерб был неприятный.

Внешний топливный бак — сорвало вместе с креплениями при таране первого. Минус сто двадцать литров, треть запаса. Правое крыло смято до колеса, но колесо цело. Дворник справа отсутствует. Бронестекло держится, но смотреть через него можно только левой половиной. В крыше десантного отсека — разрез сантиметров тридцать, рваный, с завёрнутыми внутрь краями. Дождь пойдёт — будет литься.

Модуль на крыше цел. Патронов сто восемьдесят.

— Жить будем? — спросила Катя.

— До «Заслона» дотянем. Обратно — нет.

— Обратно с полными баками поедем.

— Оптимизм — это хорошо.

Я тронул машину.

Километров пять я вёл молча и думал.

Не о рое. Рой был решаемой задачей: шесть единиц, известная логика, известные слабости. Если понадобится, я их выбью.

Я думал о ключе.

Одиннадцать машин. Одиннадцать боевых платформ, каждая стоит дороже всего, что у меня есть, и каждая построена на моём коде. Я смотрел на них изнутри, я читал их как открытую книгу, я знал, где у них слепые зоны и где перегревается привод.

И я не мог отдать им ни одного приказа.

Потому что в корне их архитектуры стояла чужая подпись.

Вот что такое «Кукловод» на самом деле. Не мощность. Не гениальный алгоритм. Не Master-OS.

Ключ.

Отец тридцать лет строил мир, каждая железка которого совместима со мной. Штерны тридцать лет производили тела, ожидающие разум. А в последний момент кто-то переписал одну строчку в фундаменте, и вся эта армия стала слушаться фамилии Штерн.

Мне не нужна мощность. Мне нужно вернуть подпись.

— Сторож.

«Слушаю».

— Сохрани дамп протокола роя. Всё, что успел перехватить на частоте. Приоритет — служебные заголовки авторизации.

«Сохранено. Четыреста двадцать килобайт».

— Не трогай. Не анализируй. Просто держи.

Анализировать это надо было в сети. С расширением. С полным погружением и дешифровкой на лету.

С платой.

Я посмотрел на Катю. Она сидела боком, прижав к ободранной щеке смоченную водой тряпку, и смотрела в разбитое стекло.

— Катя.

— М-м?

— Мне понадобится погружение. Длинное.

Она медленно повернула голову.

— Насколько длинное?

— Не знаю. Минуты.

Она долго молчала.

Потом достала из кармана тетрадь и карандаш и положила себе на колено.

— Тогда с тебя много историй, — сказала она. — Начинай прямо сейчас. Не стой.