Крысиные тропы. Часть 1. Город наверху

АКСЕЛЬ ПАНЦЕР

КРЫСИНЫЕ ТРОПЫ

Часть I. Город наверху

Роман

Пролог. ЗНАК НА СТЕНЕ

В начале зимы сорок третьего город под землёй звучал иначе, чем два года назад. Тогда Алексей Воронцов различал в коллекторах только воду, осыпающийся кирпич и далёкий гул трамваев. Теперь он слышал людей. Двадцать семь человек дышали в темноте так, будто сам воздух стал теснее: семнадцать взрослых и десять детей, включая младенца, которого мать прижимала к груди обеими руками, стараясь не дать ему заплакать. Некоторых взрослых Алексей уже перестал спрашивать по имени. Не из равнодушия — из осторожности. Они стояли в старом кирпичном коллекторе, где свод местами уходил так низко, что приходилось пригибаться. Вода достигала щиколоток. В тёмной жиже плавали обломки щепы, бумага и что-то мягкое, чего лучше было не рассматривать. Сверху, за кирпичом и землёй, находился город. Там ещё горели дома, ещё двигались машины, ещё отдавались команды на языке, который за два года стал таким же привычным и ненавистным, как звук сапог по лестнице.

Два года изменили даже запах подземелья. Раньше здесь пахло сырой кладкой, ржавчиной и водой. Теперь к этому примешивались свечной воск, табак, человеческая одежда, дешёвое мыло, иногда кровь. По некоторым галереям люди ходили так часто, что на кирпичах появились потёртости от плеч, а на выступах лежали кусочки мела. Другие проходы, наоборот, закрылись навсегда после обвалов и облав.

Алексей помнил их почти все, но уже не как инженер. Когда-то он измерял расстояния шагами, оценивал уклон, смотрел на состояние кладки. Теперь каждый поворот связывался с человеком.

Здесь однажды плакал ребёнок, которому велели молчать. Там Савченко два часа лежал в ледяной воде, пока наверху проходил патруль. В боковой нише Вера перевязывала раненого при свете одной свечи. В дальнем проходе однажды исчез проводник и больше не вернулся.

Двадцать семь человек за его спиной не знали этих историй. И не должны были знать. Они знали только следующее движение: идти, когда он поднимет руку; останавливаться, когда он остановится; не задавать вопросов, если путь внезапно изменится.

Младенец всё-таки зашевелился. Мать прижала его к себе и закрыла ладонью затылок, будто могла телом остановить звук. Рядом старуха прошептала: — Дайте мне. — Что? — Ребёнка. У вас руки дрожат.

Женщина хотела отказаться, потом передала малыша. Старуха взяла его так уверенно, словно делала это всю жизнь. Через несколько секунд он успокоился.

Алексей смотрел и думал о том, что сеть всегда держалась именно на таких вещах. Не на картах. Не на условных знаках. Не на его знаниях. Кто-то знал, как открыть замок. Кто-то умел успокоить ребёнка. Кто-то мог пройти по городу так, чтобы его не запомнили. Кто-то отдавал последнюю комнату человеку без документов. По отдельности это были обычные навыки. Вместе они становились дорогой. Сверху раздался глухой удар. Люди вздрогнули. Коля приблизился к Алексею.

— Ещё один квартал прочёсывают. — Откуда знаешь? — Слышал машины. И собак. Последнее слово он произнёс тише. Алексей посмотрел назад. В тесном свете фонаря лица казались одинаково серыми. — Никому не говорить. Коля кивнул. — До развилки сколько? — Минут десять. — Если медленно — пятнадцать. Алексей поправил его автоматически. Даже теперь точность оставалась последней привычкой прежней жизни.

Он коснулся знака на стене. Когда-то круг с короткой чертой означал точку передачи. Безопасное место. Один проводник доводил сюда человека, другой забирал дальше. Потом немцы начали находить такие точки. Знак пришлось менять. Потом снова. В конце концов любой знак становился временным: язык подземелья жил ровно до тех пор, пока его не начинал понимать враг. Так было и с людьми.

Никто не должен был знать всё. Это правило появилось ещё в первые недели оккупации и сначала казалось Алексею противоестественным. Инженер строит систему так, чтобы видеть её целиком. Но здесь полное знание означало возможность полного уничтожения.

Сейчас, в начале зимы сорок третьего, он уже не знал всех убежищ. Не знал имён некоторых проводников. Не знал, где именно держали лекарства Веры. И считал это успехом.

А здесь не было ни улиц, ни номеров домов. Только повороты, ответвления и знаки. Алексей поднял фонарь, но не включил. Свет теперь был роскошью, которую позволяли себе только там, где точно знали, что впереди. Он провёл ладонью по мокрой стене и нащупал мел. Две вертикальные линии. Между ними короткая поперечная. Он замер. За спиной кто-то тихо спросил:

— Что там?

Алексей не ответил сразу. Когда-то знаки придумывали дети. Потом взрослые стали использовать их для проходов. Потом появились новые метки — точки передачи, закрытые участки, ложные выходы. За два года язык подземного города изменился столько раз, что даже Алексей уже не всегда мог сказать, кто придумал тот или иной знак. Но этот он знал. Дальше нельзя. Он приложил ухо к стене. Сначала услышал только воду. Потом — далёкий металлический стук. Через несколько секунд звук повторился. Шаги. Сверху или впереди определить было невозможно.

— Алексей Петрович? — прошептала женщина с ребёнком. — Тихо.

По цепочке слово передалось назад без голоса: ладонь на плече, потом следующая ладонь. Двадцать семь человек замерли. В темноте Алексей видел их даже без света. Уже не лица, а расположение. Здесь должна стоять мать с младенцем. Чуть дальше — две сестры. У стены — мальчик с повреждённой ногой. За ним — старик, которого последние полчаса поддерживал незнакомый мужчина. Он знал группу как инженер знает систему: не по именам, а по слабым местам. Когда-то это пугало его. Теперь спасало. Слева раздалось шуршание. Кто-то быстро приближался по боковой ветке. Алексей вынул из кармана маленький фонарь и направил в пол. Один короткий всплеск света. Ответ пришёл почти сразу — два коротких. Свой. Из темноты появился Коля. Уже не тот дворовый мальчишка, которого Алексей помнил рядом с Мишей в начале войны. За два года он вытянулся, осунулся и научился двигаться так тихо, что иногда Савченко говорил: «Из тебя, парень, нормальный человек уже не получится».

Коля остановился перед Алексеем и несколько секунд не мог отдышаться.

— Нашёл выход? Мальчик покачал головой. — Там полиция. И немцы. — Сколько? — Не знаю. Много. Двор перекрыт. В подвал спустились двое. Алексей смотрел на него. — Григорий Максимович? Коля опустил глаза. Ответа не требовалось. — Жив? — Когда я ушёл — да. — Взяли? Коля кивнул. Сзади кто-то тихо выругался. Алексей не обернулся. — А Часовня?

— Часовни больше нет.

Эта фраза прозвучала страшнее всего. Часовней они называли узел под остатками разрушенной часовни за старой мельницей: старый подвал, дренажный ход и найденную позже за кирпичной перегородкой высокую техническую камеру. За два года через этот узел прошли десятки людей. Там держали воду, бинты и сухари. Там Вера однажды оперировала мальчика при свете двух свечей. Там Миша впервые настоял, что может быть полезен не как ребёнок, а как человек, знающий путь. Теперь этого места не было.

— Взорвали? — Не знаю. Горит. Внутрь не пройти. Алексей закрыл глаза. — Вера? Коля молчал. — Я спросил, где Вера. — Не знаю.

Слова ударили почти физически. Алексей заставил себя не задавать второй раз тот же вопрос. Если Коля не знает — значит, не знает. Сколько раз он сам учил остальных не превращать незнание в догадку только потому, что догадка легче пустоты. Впереди снова послышались шаги. На этот раз ближе. Один из мужчин прошептал:

— Назад?

Алексей посмотрел в темноту, будто мог увидеть карту, которой у него давно не было. Левый ход вёл к перекрытому двору. Прямой — к Часовне, которой больше нет. Назад оставался участок, по которому они уже прошли, но если Григория взяли, этот путь мог быть известен полиции. Оставалась правая ветка. Старая, повреждённая, почти неиспользуемая.

— Направо, — сказал Алексей. Коля поднял голову. — Там обвал. — Знаю. — Мы не проведём всех. — Проведём.

Он сказал это слишком уверенно и сразу услышал собственную ложь. Не знал. Но иногда человеку, идущему первым, нельзя было позволить себе произнести правду целиком. — По одному. Детей в середину. Раненых не разъединять. Свет только по моей команде.

Группа начала двигаться. Алексей остался последним у развилки. На стене по-прежнему был знак: дальше нельзя. Он достал мел. Нарисовал рядом круг и короткую черту сбоку. Два года назад этот символ означал точку передачи — место, где один проводник передавал человека другому. Потом значение изменилось. Теперь им отмечали место, где путь был раскрыт и больше не принадлежал только им. Здесь нас нашли. Алексей задержал руку на стене. Когда-то немцы и местные полицейские начали называть людей, уходивших в подвалы, крысами. Слово должно было унижать. Потом рабочие подхватили его. Потом сами проводники стали шутить: «Пойдём крысиной тропой». Шутка прижилась, потому что в ней было слишком много правды. Крыса не знает всего города. Она знает следующую щель. Следующий поворот. Следующее место, где можно переждать. Алексей погасил воображаемую карту в голове и шагнул в правый ход.

За спиной оставался знак. Впереди — двадцать семь человек и дорога, которой почти не существовало. Всё это случилось позже. А началось двумя годами раньше, когда город ещё жил наверху и люди верили, что улица всегда ведёт туда, куда на ней написано. В тот день по городу ещё ходили трамваи.

Глава 1. ПОСЛЕДНИЙ МИРНЫЙ ТРАМВАЙ

Утро началось с жары, хотя было ещё рано. Солнце поднималось над крышами медленно, будто заранее обещало тяжёлый день, и на булыжной мостовой уже лежали сухие светлые пятна. Дворники поливали улицы водой из длинных шлангов, пахло мокрой пылью, липой и свежим хлебом из пекарни за углом. Трамвай звякал на повороте, продавщица открывала ставни киоска, две женщины спорили из-за очереди за молоком. Город жил обычным воскресным утром и, как всякий живой организм, не умел заранее знать, что одна из его жизней заканчивается. Алексей Воронцов вышел из подъезда без четверти восемь. Ему было тридцать пять, и он уже успел приобрести ту спокойную сдержанность, которую люди иногда принимали за холодность. Он редко повышал голос, не любил обещаний, которые нельзя выполнить, и машинально замечал в любом помещении трубы, двери, вентиляционные решётки и то, где пройдёт вода, если лопнет стояк.

Григорий Максимович Савченко подметал двор.

— Рано сегодня, Алексей Петрович. — Как обычно. — Значит, часы у меня врут. — Почините. Савченко остановил метлу. — Если я всё в этой жизни начну чинить, времени жить не останется.

Алексей уже прошёл к воротам, когда заметил, что дворник не улыбается. Обычно за его фразами обязательно следовала едва заметная усмешка, как будто он заранее знал, что никто не обязан воспринимать его всерьёз. — Что случилось? Савченко посмотрел на улицу. — Радио у соседей с пяти утра работает.

— И? — И хорошие новости обычно не слушают шёпотом. Алексей хотел спросить подробнее, но во дворе появилась женщина с ведром, и Савченко сразу снова принялся мести. — Идите, — сказал он. — На работе узнаете быстрее.

На остановке людей было больше, чем обычно. Они стояли теснее, но говорили меньше. Кто-то держал газету, хотя сегодняшнего выпуска ещё не было. Мужчина в белой рубашке рассказывал двум женщинам, что ночью видел военные машины, шедшие на запад. Другая женщина уверяла, что это учения. Никто не спорил до конца, будто любое утверждение могло стать опасным, если произнести его слишком уверенно. Трамвай пришёл с опозданием в четыре минуты. Алексей отметил это автоматически. В вагоне было душно. Окна открыты, но воздух почти не двигался. Кондукторша в синем халате пробиралась по проходу, щёлкая компостером. У передней площадки двое мужчин обсуждали границу.

— Говорят, бомбили уже. — Кто говорит? — Люди. — Люди много чего говорят. — А ты радио слушал? — Радио пока молчит.

Алексей смотрел в окно. Город проходил мимо знакомыми слоями: старые кирпичные дома с подвалами, построенные ещё до революции; новые кварталы с широкими дворами; рынок, где торговцы раскладывали овощи; заводская труба; зелёный бульвар, по которому шли родители с детьми.

На перекрёстке милиционер поднимал жезл так же, как вчера. У кинотеатра висела афиша. Девушка в белом платье бежала к трамваю и смеялась, потому что кондуктор подождала. Позже Алексей будет вспоминать именно эту девушку. Не вой сирены. Не первые взрывы. А её смех, совершенно лишённый будущего. В управлении городского хозяйства уже никто не делал вид, что утро обычное. На первом этаже звонили телефоны. Курьер поднимался по лестнице через две ступени. Дверь кабинета Королёва была открыта. Иван Сергеевич Королёв, начальник отдела водоснабжения, стоял над картой.

— Воронцов. Хорошо. Сюда. — Что произошло? — Германия напала. Алексей не переспросил. Слова были слишком ясными. — Когда? — Ночью. Границу перешли в нескольких местах. Бомбили города. — Наши? — Что «наши»? — Где фронт? Королёв раздражённо провёл рукой по волосам. — Если бы я знал, меня бы здесь не было.

В комнате находились ещё трое инженеров. Все говорили о трубах, резервных насосах и запасах топлива. Никто не говорил о страхе. Профессия давала удобный язык, на котором можно было обсуждать катастрофу, не называя её катастрофой.

— Проверить резервные линии, — сказал Королёв. — Все насосные. Старые задвижки тоже. Особенно те, что по плану двадцать четвёртого года. — Они половина не обслуживались лет десять. — Теперь будут. — Людей не хватит. — Найдёте. — Запчасти? Королёв посмотрел на него. — Алексей Петрович, я сегодня уже слышал про запчасти четыре раза. Если у вас есть способ заказать их у немцев, которые сейчас идут через границу, скажите.

— Нет. — Тогда работаем тем, что есть.

Официальное сообщение прозвучало по радио ближе к полудню. Все вышли в коридор. Приёмник стоял на подоконнике. Голос из динамика был ровным, почти слишком ровным. Люди слушали стоя. Алексей смотрел на знакомые лица и впервые заметил, как по-разному человек принимает одну и ту же новость. Один инженер закрыл глаза. Женщина из бухгалтерии постоянно поправляла воротник. Королёв курил, хотя в коридоре курить запрещал сам. Молодой чертёжник смотрел в пол и беззвучно шевелил губами, будто повторял каждое слово. После сообщения никто не разошёлся сразу. Потом Королёв сказал:

— Всё. За работу.

И люди послушались с облегчением. В архив Алексей спустился после обеда. Там было прохладно. Пахло бумагой, пылью и известью. Архивариус вынес несколько больших папок.

— Что ищете? — Старые сети. Всё до двадцатого года тоже. — Зачем вам дореволюционные? — Новые планы неполные. — Они всегда были неполные. — Сегодня это стало важнее. Он разворачивал лист за листом. Планы 1910 года. 1912-го. 1916-го. Водопровод.

Ливневая канализация. Старые котельные. Подвальные галереи. В одном месте Алексей остановился. Под кварталом, где стоял их дом, была нарисована сеть линий, которых на современных схемах не существовало. Некоторые соединяли подвалы. Одна уходила к старой котельной. Другая — к коллектору, давно считавшемуся засыпанным.

— Это действительно было построено? — спросил он архивариуса. Тот посмотрел через очки. — Если на плане есть, значит, собирались. — Я спросил, построено ли. — А это уже другой вопрос.

Алексей сделал отметку. За окном архива прошло несколько часов. Когда он поднялся наверх, город уже был другим — не внешне, а по выражению лиц. На улицах появились небольшие группы людей у репродукторов. Где-то уже вывешивали объявления о мобилизации. Мужчины шли к военкомату с узлами. Женщины стояли рядом, часто молча. Трамваи продолжали ходить. Алексей сел в тот же маршрут. В вагоне было теснее, чем утром. Никто не смеялся. Один мальчик держал игрушечный самолёт и всё время поднимал его к окну. Мать несколько раз опускала ему руку.

— Хватит. — Почему? — Просто хватит. На остановке у площади трамвай задержался. По улице прошла колонна грузовиков. Люди в вагоне смотрели. Кто-то сказал: — Наши.

И это слово прозвучало уже не как обозначение армии, а как просьба. Когда Алексей вышел возле дома, Савченко всё ещё был во дворе. Метла стояла у стены.

— Узнали? — спросил он. — Да. — Значит, радио не врало. — Нет. Савченко посмотрел на улицу, где трамвай звякнул на повороте. — Жалко. — Что? — День хороший был. Дома Вера стояла у стола и складывала в сумку медицинский халат. — В больницу вызывают всех.

— На ночь? — Не знаю.

Миша сидел у окна. Ему было десять. Он уже был слишком взрослым, чтобы не понимать слова «война», и слишком ребёнком, чтобы понимать их вес.

— Пап. — Что? — Немцы сюда придут? Вера замерла. Алексей снял пиджак, повесил на стул. — Не знаю. — А наши их остановят? — Надеюсь. Миша нахмурился. — Это не то же самое, что «да». — Нет. Вера посмотрела на мужа. — Сегодня ты особенно щедр на правду.

— А что ему сказать?

Она не ответила. Ночью Алексей долго не спал. Город за окном оставался прежним. Где-то звякнул последний трамвай. Далеко лаяла собака. Кто-то во дворе смеялся, потом быстро замолчал. Алексей лежал и думал о старой схеме.

О линиях под кварталом. О проходах, которых не было на новых планах. Он ещё не воспринимал их как путь спасения. Пока это были только инженерные объекты. Старый кирпич. Забытые коллекторы.

На следующий день война стала видна не только по радио. У военкомата выстроилась очередь мужчин, и улица, по которой Алексей ходил на работу много лет, вдруг изменила рисунок движения. Раньше здесь спешили к трамваю, ругались из-за велосипедов, останавливались у газетного киоска. Теперь почти все взгляды были направлены к одной двери. Женщины стояли чуть в стороне, кто-то приносил узлы, кто-то документы, кто-то просто ждал. Алексей прошёл мимо и поймал себя на том, что узнаёт соседей не по лицам, а по тому, как они прощаются. Один мужчина говорил громко и шутил, явно стараясь рассмешить жену. Другой молчал, держа дочь за плечи. Третий раздражённо просил мать идти домой, а сам не отпускал её руку. В управлении тоже объявили мобилизационные списки. Фёдор из ремонтной бригады оказался среди первых. Он пришёл в мастерскую в новой гимнастёрке, но всё ещё держал в руках гаечный ключ.

— Куда его? — спросил он у Семёна. — Оставь. Армии пригодится другой. — Привык. Семён забрал ключ и положил в ящик. — Вернёшься — найдёшь.

Фёдор улыбнулся, но Алексей заметил: никто не сказал «когда вернёшься». Семён, обычно не боявшийся ни одного слова, тоже осторожно обходил будущее. Город продолжал притворяться обычным. В парке играла музыка, хотя оркестр уже был неполным. В кинотеатре шли сеансы. У кафе стояли столики. На набережной дети запускали самодельные кораблики.

Но привычные действия стали выполнять как будто быстрее, словно люди хотели успеть прожить запас обычной жизни. Вечерами дворы наполнялись разговорами. Новости передавались с этажа на этаж, от окна к окну. Каждая версия начиналась словами «мне точно сказали», но через час превращалась в противоположную. Алексей относился к слухам с профессиональной неприязнью. Ему нужны были цифры, планы и подтверждения. Но война оказалась средой, в которой точные данные опаздывали. К моменту, когда информация становилась официальной, люди уже жили следующей тревогой. Он впервые почувствовал, что привычная инженерная логика не успевает за событиями.

Вечером они с Верой сидели на кухне. Миша спал или делал вид, что спит.

— Ты думаешь, всё быстро закончится? — спросила она. Алексей долго молчал. — Пока не знаю. — Ты сегодня уже третий раз так отвечаешь. — А что лучше — придумать? Вера провела пальцем по краю чашки. — Иногда хочется, чтобы ты придумал. — Что именно? — Что через месяц всё будет как раньше.

— Не будет. Она подняла глаза. — Вот поэтому иногда я и хочу, чтобы ты умел врать.

Алексей посмотрел в окно. Во дворе Савченко заканчивал обход, проверяя двери подвалов. Дворник, казалось, всегда знал, где должны быть ключи, кто потерял замок, какая семья хранит слишком много вещей в проходе. Раньше всё это выглядело мелочной хозяйственной властью. Теперь каждый ключ вдруг приобретал новый смысл.

— Завтра посмотрю старые подвалы, — сказал Алексей. — По работе? — Пока по работе. Вера услышала слово. — «Пока»? — Я просто так сказал. — Нет. Ты редко говоришь просто так.

Он не стал спорить. На третий день после начала войны первые раненые появились на городских улицах. Не массово, не колоннами — отдельные машины, носилки, люди в бинтах. Но именно тогда война окончательно перестала быть картой на стене. Вера пришла домой утром с пятнами крови на рукаве, которые не заметила. Миша увидел первым.

— Мам, у тебя кровь. Она посмотрела на рукав так, будто увидела чужую одежду. — Не моя.

И ушла умываться. Алексей хотел спросить, что произошло, но не спросил. Между ними впервые возникла новая форма молчания: они старались не приносить домой всё, что видели на работе. Не потому, что не доверяли друг другу, а потому, что квартира оставалась последним местом, где можно было на несколько минут притвориться обычной семьёй. Через неделю это притворство станет почти невозможным. В первые недели особенно странно было наблюдать, как быстро военная реальность присваивает привычные места. Школьный двор, где Миша ещё весной играл в мяч, превратился в площадку для обучения санитарных дружин. В сквере поставили ящики с песком. В бывшем клубе разместили пункт сбора. На площади, где по воскресеньям гуляли семьями, теперь стояли грузовики и люди в форме.

Алексей однажды прошёл по центральной улице вечером и поймал себя на том, что мысленно проверяет не витрины и вывески, а возможные укрытия. Арка. Подъезд. Каменный цоколь. Подвал. Это произошло почти автоматически. Мирная профессия, приучившая его видеть техническую сторону зданий, теперь меняла способ смотреть на город.

Он встретил старого университетского знакомого, Петра Климовича, учителя физики. Тот нёс на плече лопату.

— Вот, — сказал Пётр, — двадцать лет объяснял детям законы природы, теперь копаю яму. — Щель. — Спасибо, инженер. Теперь я образованнее. Они помолчали. — Жена уехала? — Нет. Родители старые. А ваша? — Больница.

Пётр кивнул так, будто этого было достаточно для полного объяснения. Такие короткие встречи стали новой формой общения: люди называли одно слово — «завод», «мать», «дети», «больница» — и за ним стояла причина остаться. На работе Алексей впервые получил приказ составить перечень объектов, критичных для жизни города при длительном нарушении снабжения. Список был прост: вода, электричество, больницы, хлебозаводы, связь. Но за каждым пунктом стояли десятки конкретных мест. Он писал и понимал, что город в инженерном смысле — не улицы и площади. Город — это зависимость. Нет воды — останавливается больница. Нет электричества — насос не подаёт воду. Нет топлива — не работает генератор. Нет дороги — не привезут топливо. Война делала связи видимыми через угрозу их разрушения. Вечером Алексей пытался объяснить это Мише на примере чайника.

— Если воды нет, чайника тоже как будто нет. — Чайник есть. — Пользоваться нельзя. — Можно налить компот. — Спасибо. — Ты сам сказал думать обходами. Алексей рассмеялся. Вера сказала из комнаты: — Не учи ребёнка логике, он выиграет.

Такие разговоры спасали. Они сохраняли домашний ритм, которого война всё время пыталась лишить их. Но даже в смехе появилось новое: каждый понимал, что завтра может быть иначе. Подвалы. И всё же утром, вспоминая поездку на работу, он вдруг понял: тот трамвай был последним мирным трамваем в его жизни.

После полудня город уже нельзя было назвать прежним, хотя внешне он почти не изменился. Трамваи ходили по тем же рельсам, на углу торговали мороженым, возле парка дети крутили педали прокатных велосипедов, а на набережной пожилые мужчины спорили о погоде. Но у каждого радиоприёмника собирались люди. Репродукторы, ещё вчера служившие фоном, теперь стали центром улицы. Возле одного такого столба Алексей задержался на обратном пути из управления и увидел, как толпа слушает голос диктора, не двигаясь даже тогда, когда по мостовой звякнул трамвай. Кондуктор высунулся из двери, хотел крикнуть, чтобы люди отошли, но сам замолчал и прислушался.

Война входила в город не солдатами, а изменением привычек. Мужчины перестали проходить мимо газетных стендов. Женщины обсуждали не цены на рынке, а фамилии родственников, служивших на западной границе. Дворовые мальчишки, ещё неделю назад делившиеся на «красных» и «белых» в своих играх, теперь рисовали на асфальте самолёты и танки.

Даже продавщица в булочной, всегда сердившаяся на тех, кто выбирал батон подольше, в этот день никого не торопила. Люди покупали хлеб и почему-то брали на одну буханку больше.