Крысиные тропы. Часть 1. Город наверху
Алексей прошёл несколько кварталов пешком. Он любил смотреть на город как инженер, мысленно разбирая его на системы. Под мостовой шли водопроводы, канализация и кабели; за фасадами работали котельные; под трамвайными рельсами лежали дренажные каналы. Мирная жизнь держалась не на площадях и памятниках, а на невидимой работе тысяч людей, которым никто не аплодировал. Война впервые заставила его подумать о том, насколько всё это хрупко. Достаточно одного разрушенного насоса, одной повреждённой подстанции, одной разбитой магистрали — и целый квартал превращался из части города в несколько каменных коробок, где невозможно ни пить, ни мыться, ни тушить пожар.
На насосной станции он застал Семёна за разборкой старого клапана. Тот ругался на ржавчину так обстоятельно, будто именно она объявила войну.
— Вы домой не собираетесь? — спросил Алексей. — А вы? — Собираюсь. — Значит, и я скоро. Семён вытер руки ветошью и посмотрел на разобранный узел. — Алексей Петрович, если правда всё это надолго, запасных частей не хватит. — Почему не хватит? — Потому что раньше, если что ломалось, мы писали заявку. Потом ругались. Потом писали вторую. А теперь кто нам что привезёт?
Алексей хотел сказать, что заводы работают, снабжение будет перестроено, но не сказал. Он уже видел в управлении бумаги с перечнем того, что предлагалось «сохранить на месте» и что — «подготовить к возможной эвакуации». Само слово «возможной» выглядело успокаивающе, но рядом стояли подписи, сроки и фамилии ответственных.
— Значит, придётся чинить то, что есть. — Вот поэтому я старое и не выбрасываю, — сказал Семён. — Молодые смеются: Семён тащит всякий хлам. А потом хлам становится запчастью. Он показал на полку, где лежали клапаны, бронзовые втулки, куски труб и прокладки неизвестного происхождения. — В хозяйстве нет мусора. Есть вещи, про которые ещё не поняли, зачем они нужны.
Эта фраза Алексей потом вспоминал, разбирая дореволюционные планы подвалов. Тогда он только усмехнулся и помог Семёну поднять тяжёлую крышку клапана.
Домой он возвращался трамваем. В вагоне было тесно. Разговоры возникали и гасли сами собой. Кто-то уверял, что немцев остановят через неделю. Мужчина с портфелем говорил, что слышал о больших потерях, но тут же добавлял, что это наверняка слухи. Женщина у окна всё время спрашивала, не объявили ли мобилизацию какого-то года рождения. Никто не знал точно, но отвечали все.
На одной из остановок вошёл молодой лейтенант. Ему сразу уступили место. Он отказался и остался стоять у двери, держа небольшую сумку между ног. Алексей заметил, что форма на нём новая, а сапоги уже натёрли пятки: молодой человек время от времени переносил вес с ноги на ногу и морщился. Две женщины напротив смотрели на него так, будто хотели спросить, куда его отправляют, но не решались. Лейтенант тоже понимал этот взгляд.
На следующей остановке он вышел, и весь вагон ещё несколько секунд смотрел ему вслед. Вечером семья ужинала у открытого окна. С улицы тянуло липой и нагретым камнем. Где-то играла музыка — старый патефон, слишком громкий для двора. Миша ковырял вилкой картошку и пытался добиться от отца ответа, сколько самолётов может прилететь одновременно.
— Откуда мне знать? — Ты инженер. — Я не авиационный инженер. — Всё равно инженер. Вера улыбнулась. — Это диагноз. Теперь ты обязан знать всё. Алексей посмотрел на сына. Тот действительно ждал ответа, как будто знание количества самолётов могло сделать войну понятнее. — Много, — сказал Алексей. — Но это не главное.
— А что главное? Он хотел ответить: чтобы они не долетели. Но вспомнил собственное правило не обещать невозможного. — Главное, чтобы люди знали, что делать, если начнётся тревога. — Мы знаем. — Что? — Спуститься в подвал. — Не бежать по лестнице. Не толкаться. Взять документы. Не возвращаться за вещами. Миша кивнул с серьёзностью взрослого. Вера наблюдала за ними и вдруг сказала: — А если ты будешь на работе? Вопрос прозвучал просто, но Алексей понял, что она спрашивает совсем не о тревоге. — Вы спуститесь без меня.
— А потом? — Потом я приду.
Он сказал это автоматически. Вера посмотрела внимательно, но спорить не стала. Это было первое обещание войны, которое он дал, не имея никакой возможности гарантировать его исполнение.
Глава 2. ПЕРВЫЕ СВОДКИ
Через неделю город научился жить от сообщения до сообщения. Утро начиналось с радио. День делился не на часы, а на сводки. Вечером люди пытались по карте понять названия мест, о которых ещё недавно почти никто не слышал. Слова «отступили», «оставили», «ведутся бои» произносили осторожно, потому что каждое из них как будто сокращало расстояние между фронтом и домом. Алексей работал по двенадцать, иногда по четырнадцать часов. Водоснабжение пока действовало нормально, но управление готовилось к тому, чего никто вслух не называл. Проверяли пожарные резервуары, старые насосы, аварийные колодцы. Там, где раньше на ремонт просили месяц, теперь давали два дня. Семён, старший слесарь насосной, встретил его утром у технического колодца.
— Война хороша для хозяйства. Алексей посмотрел. — Что? — Всё, что пять лет нельзя было починить, теперь приказали починить к вечеру. — Очень смешно. — Я не смеюсь.
Семён был лет на десять старше Алексея, крепкий, медлительный в движениях и быстрый в оценках. Он редко спорил с начальством, но это не означало согласия. Просто считал спор ещё одной работой, за которую никто не платит.
— Кирпич привезли? — Половину. — Цемент? — Треть. — Люди? — Все. — Значит, повезло. — Вот теперь вы шутите.
Они спустились в старую подземную камеру, где по документам должна была проходить резервная линия. Часть стены была заложена кирпичом позже основной кладки. Алексей провёл рукой по шву.
— За ней пустота. — Откуда знаете? — Звук. Семён постучал молотком. — Похоже. — Пробиваем.
Через час открылся узкий коридор. Воздух из него пах землёй и сыростью, но не затхлостью. Значит, где-то была вентиляция или другой выход. Фёдор, молодой рабочий, посветил внутрь.
— Чёрт. — Что? — Там дверь. Действительно, через несколько метров стояла металлическая дверь. На ней висел замок. Алексей подошёл. — Новый. — Насколько новый? — спросил Семён. — Не довоенный точно не скажу. Но не такой старый, как всё вокруг. — Значит, кто-то пользуется. Алексей посмотрел на него. — Возможно.
— Или? — Или замок повесили десять лет назад и забыли. Семён усмехнулся. — Вы всегда выбираете скучное объяснение. — Оно чаще верное. — До войны — может быть.
Замок не тронули. У них была другая задача. Но весь день Алексей возвращался мыслью к двери. В городе между тем исчезала прежняя лёгкость. Плакаты о бдительности появились у заводов и вокзала. Ночами дежурили на крышах. Окна начали заклеивать полосами бумаги. Во дворах люди рыли щели и убежища. Женщины учились тушить зажигательные бомбы песком. Дети сначала воспринимали это как игру, и взрослым приходилось ругать их за смех. Первая настоящая воздушная тревога застала Воронцовых ночью. Сирена поднялась над городом так неожиданно, что Алексей сначала решил, что это заводской гудок. Потом звук стал нарастать. Вера уже была на ногах.
— Миша! Из комнаты: — Я не сплю! — В подвал.
Алексей взял приготовленную сумку. На лестнице было темно. Соседи спускались быстро, кто-то в пальто поверх ночной рубашки, кто-то с подушкой, кто-то с ребёнком на руках. Савченко стоял у подвальной двери и направлял людей.
— Не толпимся. Всем места хватит. Если не хватит — потеснимся, мы ещё не немцы. Кто-то нервно засмеялся. Подвал был тесным. Пахло картошкой, углём и людьми. Лампа под потолком качалась. Миша устроился рядом с Алексеем. — Пап. — Что? — Здесь можно пройти в соседний дом. Алексей повернулся. — Откуда знаешь?
— Мы ходили. — Кто «мы»? — Я, Колька и Сенька. — Когда? — Давно. — Насколько давно? — До войны. Вера тихо сказала: — Очень точная система датировки. Миша не оценил. — Там за угольной кучей кирпичи выбиты. Потом ещё одна комната. Потом дверь. — Закрытая?
— Нет. — И куда? — В соседний подвал. Алексей перевёл взгляд на стену. — Завтра покажешь. — Правда? — Если я сказал. — А дальше там ещё есть. — Сколько? Миша пожал плечами. — Много. Где-то далеко раздался глухой удар. Подвал замолчал. Вторая детонация была ближе. Лампа качнулась. Женщина в углу перекрестилась. Рядом мужчина сердито сказал: — Не надо.
— Что не надо? — Паниковать. Она посмотрела на него. — Я молюсь.
Мужчина отвёл глаза. После отбоя люди ещё долго не расходились. Утром Миша показал проход. За угольной кучей действительно была разбитая кирпичная перегородка. Потом низкая комната с давно сгнившими полками. Дальше коридор.
— Колька говорит, раньше все дома были соединены. — Колька много говорит. — Но здесь же соединены. — Здесь — да. В соседнем подвале на стене мелом был нарисован круг. — Это что? — Колькин знак. — Зачем? — Чтобы не перепутать. — Что перепутать? — Дороги. Алексей посмотрел на сына. — Сколько у вас знаков?
— У каждого свой. — Твой какой? Миша взял кусок мела и нарисовал две вертикальные черты, потом косую. — Вот. — Почему такой? — Просто. — Очень инженерный ответ. — Я же твой сын.
Алексей хотел улыбнуться, но почему-то не получилось. Он увидел в детской игре то, чего раньше не замечал: структуру. Дети уже создали собственную систему навигации по пространству, которого не существовало на официальных картах. Вечером Алексей достал старые планы. Положил рядом Мишин рисунок. Несколько совпадений были слишком точными.
— Что делаешь? — спросила Вера. — Смотрю. — Это я вижу. Он показал. — Вот наш дом. Вот соседний. По старой схеме между ними должен быть технический проход. — И он есть. — Да. — А это? — Старый коллектор. — Работает? — Не знаю.
— Опять. Миша сидел рядом. — Я знаю ещё три подвала. Алексей поднял глаза. — Нарисуй. — Сейчас? — Сейчас.
К полуночи на столе лежала детская карта квартала. Она была неточной, с кривыми линиями и смешными обозначениями. Но главное было понятно: под домами существовала связность, которой официальная схема почти не показывала. Вера долго смотрела.
— У вас получается второй город. Алексей поднял глаза. — Что? — Один наверху. Один внизу.
Миша улыбнулся. На следующий день Алексей действительно заставил Мишу показать все известные проходы в пределах квартала. Они шли втроём — Алексей, Миша и Савченко. Дворник взял связку ключей, которая звенела у него на поясе так громко, что Миша спросил, зачем ему столько. — Чтобы люди думали, будто я всё могу открыть.
— А ты можешь? — Нет. Но людям спокойнее.
В первом подвале они обнаружили старую кирпичную арку, заложенную досками. Во втором — узкий проход между стеной и котельной трубой. В третьем путь перекрывала мебель, которую жильцы складировали десятилетиями. Алексей раздражался не из-за препятствий, а из-за хаоса. Для него любая система должна была иметь структуру. Подземелье сопротивлялось структуре: здесь каждый год кто-то переносил стену, ставил дверь, заваливал проход, делал кладовку там, где по старому плану шла галерея.
— Вот поэтому дети знают лучше, — сказал Миша. — Почему? — Мы не смотрим на планы. — Это не преимущество. — А мы проходим там, где можно. Савченко хмыкнул. — Мальчишка прав. Бумага знает, где дверь должна быть. Нога знает, где она есть. Алексей посмотрел на него. — Вы сговорились?
— С детьми сложно сговориться. Они слишком дорого продаются. В соседнем доме им открыла пожилая женщина, которая сначала отказалась пускать в подвал. — Там мои банки. — Какие банки? — Нормальные. С огурцами. — Нам нужен проход. — Вот ещё. Огурцы ваши немцы есть будут? Савченко вмешался: — Прасковья Тимофеевна, если дом загорится, вы банки на себе понесёте?
— А ты не каркай. — Я дворник, мне положено.
В конце концов дверь открыли. За рядами банок действительно обнаружилась низкая арка. Такие мелочи постепенно складывались у Алексея в другое представление о городе. Официальные схемы показывали инженерную задумку. Реальные подвалы показывали человеческую жизнь, которая десятилетиями меняла эту задумку под себя. Именно поэтому невозможно было просто взять старый план и считать его дорогой. В управлении тем временем всё чаще говорили о резервных источниках воды. На случай разрушения магистралей проверяли колодцы, старые скважины, цистерны. Алексей получил список из двадцати семи объектов, половина которых существовала только на бумаге. Семён смотрел на список.
— Вот этот колодец засыпали ещё при царе. — Откуда знаете? — Мой дед ругался, что зря. — Ваш дед? — А что? У нас семья тоже старая коммуникация.
Алексей усмехнулся. Война неожиданно делала полезным то, что мирное хозяйство считало устаревшим: старые колодцы, ручные насосы, забытые склады, подвалы, люди, помнившие устройство города до перестроек. Современность отступала, и из-под неё проступал старый город, словно изображение под слоем новой краски. Вечером Миша продолжал карту. Он придумал обозначать закрытые проходы крестом, низкие — короткой чертой, места, где взрослому трудно пролезть, — кружком с точкой.
— А если взрослый худой? — спросил Алексей. Миша задумался. — Тогда пролезет. — Значит, знак неточный. — Ты всё усложняешь. — Карта должна быть точной. — Нет. Карта должна помогать.
Эта фраза осталась у Алексея в памяти, хотя тогда он не придал ей значения. Позже именно это станет одним из принципов подземных маршрутов: карта, которая слишком точна, опасна; карта, которая помогает следующему человеку пройти участок, достаточно хороша. Но пока они просто сидели на кухне. Вера зашивала разорванный рукав халата. Радио говорило о боях. За окном было жарко. И на несколько минут всё снова казалось семейным вечером. Первые сводки влияли на город не только страхом. Они меняли речь. Люди всё чаще говорили «до войны», хотя война началась совсем недавно. «До войны я собирался ремонтировать крышу». «До войны сын хотел поступать». «До войны мы откладывали деньги». Всего несколько недель отделяли прежнюю жизнь, а звучало так, будто прошли годы. Миша однажды спросил:
— А мы тоже теперь говорим «до войны»? — Иногда, — ответила Вера. — Но это же недавно. — Для времени недавно. Для жизни — не очень.
Он не понял полностью, но запомнил. Алексей начал брать сына на короткие безопасные осмотры подвалов именно потому, что понял: запрет не отменяет детское любопытство. Лучше показать опасность, чем оставить её приключением.
— Видишь трещину? — Да. — Почему не лезем? — Может обвалиться. — Вот. А здесь? — Вода. — Не только. Провод низко.
Миша постепенно учился смотреть не как мальчишка, а как наблюдатель. Это одновременно радовало и пугало Алексея. Однажды они встретили в подвале двух незнакомых подростков. Те замерли, увидев взрослого.
— Что делаете? — Ничего. — «Ничего» обычно не требует фонаря.
Оказалось, искали краткий путь к соседнему двору. Алексей выгнал их, но потом задумался: количество людей, знающих о проходах, было гораздо больше, чем он предполагал. Савченко сказал: — Подвалы никогда не были тайной. Тайной бывает только то, кто сегодня через них идёт.
Эта мысль станет важной позже. Тогда Алексей просто записал ещё одну дверь. Водоснабжение пока держалось, но оборудование начинало работать без нормального обслуживания. Запчасти уходили на фронт, специалисты — в армию. В мастерской становилось пусто. Семён однажды посмотрел на ряд свободных верстаков.
— Скоро будем чинить всё молотком. — Почему молотком? — Потому что он последний останется. — И то если не заберут. — Вот видите, учитесь оптимизму.
Работа становилась импровизацией. Именно в этой среде Алексей начал ценить людей, способных не по инструкции восстановить старую систему. Семён, Савченко, рабочие старшего поколения знали то, чего не было в документах. Город постепенно переходил от культуры правил к культуре памяти.
В следующие дни управление превратилось в место, где город пытался заранее представить собственные разрушения. На больших листах отмечали пожарные резервуары, возможные места обрывов магистралей, станции, которые должны были продолжать работу при отключении электричества. Люди, привыкшие рассчитывать плановый расход воды на квартал, теперь обсуждали, сколько часов продержится больница, если остановится насосная станция.
Королёв собрал инженеров в кабинете. На столе лежала схема города, испещрённая красными и синими карандашными линиями.
— Основная задача — резервирование, — сказал он. — Никакой красивой работы. Нужно, чтобы при повреждении одного участка соседний мог жить хотя бы несколько часов. Тарасов спросил: — А если повреждение массовое? Королёв посмотрел на него. — Тогда будем чинить массово. Никто не улыбнулся.
Алексей получил центральный и восточный районы. Он ходил по насосным, дворам и техническим помещениям, которые прежде видел только на бумаге. В каждом обнаруживалось что-нибудь, не совпадавшее с чертежами. Где-то трубу переложили ещё в двадцать девятом году, но изменения не внесли в архив. Где-то старый колодец засыпали наполовину и превратили в склад. В одном доме жильцы сами пробили проход между двумя подвалами, чтобы таскать уголь, и теперь не могли вспомнить, кто именно это сделал.
— Город живёт быстрее бумаги, — сказал Семён, когда Алексей в очередной раз ругался на неточный план. — Бумага должна догонять. — Вы ей это объясните.
Они стояли в подвале школы. Над ними скрипели скамьи: классы освобождали под временный пункт размещения эвакуированных из западных районов. На полу лежали свёрнутые матрасы, ведра, детские вещи. В углу женщина укачивала ребёнка и тихо напевала. Алексей впервые увидел людей, для которых война уже означала потерянный дом, а не сводку по радио. Семён тоже смотрел на них.
— Из-под самой границы, говорят. — Кто? — Эти. — Откуда знаешь? — Женщина сказала.
Алексей хотел спросить подробнее, но остановился. Ему показалось неприличным превращать чужую беду в сведения. В тот день произошла первая воздушная тревога, которую никто уже не принял за учебную. Сирены завыли около трёх часов дня. Сначала один гудок, потом второй, и почти сразу город словно споткнулся. Трамваи остановились. Кондукторы открыли двери. Люди побежали к подъездам и укрытиям. На улице послышались команды дежурных. Алексей находился в техническом дворе. Семён поднял голову.
— Ну вот. — В подвал. — Мы и так в подвал собирались.
Они спустились вместе с рабочими. Через несколько минут в помещение начали заходить жильцы соседнего дома. Кто-то принёс стул, кто-то — свёрток с документами, одна женщина тащила кастрюлю, пока другая не выругалась и не заставила её оставить посуду наверху. Дети сначала возбуждённо шептались, потом замолчали, когда далеко послышался глухой удар.
Алексей прислушался. Он ещё не умел определять расстояние до взрыва, но понял, что удар был настоящим. Женщина рядом спросила: — Это сюда? — Нет. — Откуда знаете? Он не знал. Просто увидел её лицо и ответил. — Далеко.
Это была маленькая ложь, произнесённая без раздумий. Позже он вспомнит её, когда Вера скажет, что иногда честность может быть жестокой.
Тревога длилась меньше часа. Когда люди вышли, улицы выглядели так же, как прежде, и от этого было странно. Где-то далеко поднимался дым, но здесь окна были целы. Трамваи снова двинулись. Продавщица вернулась к киоску. Жизнь словно получила разрешение продолжаться.
Вечером Алексей нашёл в архиве папку с дореволюционными схемами водоотведения. Бумага была плотной, пожелтевшей, с аккуратными чернильными линиями. Некоторые галереи обозначались пунктиром и уходили под кварталы, где современные планы показывали только подвалы отдельных домов. В углу одного листа стояла дата — 1912 год. Тарасов заглянул через плечо.
— Ищете клад? — Старый водосбор. — Одно другому не мешает. Алексей провёл пальцем по линии. — Здесь должна быть галерея. Но на новой схеме её нет. — Значит, засыпали. — Или забыли. — Город ничего не забывает. Люди забывают.
Фраза показалась Алексею красивой, но не практичной. Он переписал координаты в блокнот. Дома Миша разложил на столе собственный лист в клетку. На нём были квадраты домов и стрелки между ними.
— Что это? — Подвалы. — Чьи? — Наши. — В смысле? — Наш и соседние. Алексей сел рядом. — Ты откуда знаешь, что они соединяются? — Ходили. — Кто «ходили»? — Я, Колька и Сенька. — Когда? — Весной. — Куда именно? Миша показал. Два дома, потом третий, потом стрелка к старой котельной. Алексей почувствовал сначала раздражение, затем профессиональное любопытство. — Здесь стена.
— Есть дырка за дровами. — А здесь? — Дверь. Она без ручки, но если тянуть снизу, открывается. — Ты понимаешь, что это опасно? — Теперь понимаю. — Почему теперь? Миша пожал плечами. — Потому что ты спрашиваешь как на работе. Вера, слушавшая из кухни, засмеялась. — Тебя разоблачили.
Алексей не улыбнулся. Он вдруг увидел сходство между старой архивной схемой и детским рисунком. Там, где официальная карта заканчивалась стеной, у мальчиков существовал проход. Город действительно жил быстрее бумаги — и, возможно, гораздо глубже, чем он представлял.
— Я же говорил. Никто тогда ещё не понял, насколько точным окажется это название.
Глава 3. КАРТЫ ПОДВАЛА
К середине июля подвалы перестали быть хозяйственными помещениями. В них принесли скамейки, вёдра с водой, аптечки и песок. На стенах мелом писали номера подъездов. У входов назначали ответственных. Люди, которые ещё месяц назад спорили из-за места для картошки, теперь обсуждали, сколько человек поместится между угольной ямой и стеллажами. Город привыкал к войне так, как человек привыкает к постоянной боли: не потому, что становится легче, а потому, что невозможно всё время жить на пределе. Трамваи ходили реже. На улицах стало больше военных. У вокзала постоянно стояли люди с чемоданами. Кого-то провожали, кто-то ждал поезд, который мог не прийти. Магазины ещё работали, но очереди удлинялись. Исчезало то одно, то другое. Люди начали покупать спички, соль, мыло, керосин — вещи, о которых в мирной жизни вспоминали только тогда, когда они заканчивались.
Проверка подвалов быстро перестала быть формальностью. Алексей ожидал увидеть одинаковые помещения с угольными ямами, трубами и кладовыми, но каждый дом имел собственную биографию, застывшую в кирпиче. В одном подвале сохранились арочные своды старого купеческого дома. В другом дореволюционную кладку рассекала новая бетонная перегородка. Под третьим домом обнаружилась засыпанная лестница, которая когда-то вела во двор давно снесённого флигеля.
С ним ходили Семён и молодой техник Фёдор. Фёдор всё пытался наносить находки на современную схему с линейкой.
— Не сходится, — говорил он. — Конечно, не сходится, — отвечал Семён. — Дом строили одни, перестраивали другие, чертил третий, а ты хочешь, чтобы через тридцать лет сошлось до сантиметра. — Тогда зачем планы? — Чтобы знать, где ошибаться.
Алексей сделал вид, что не слышит. Но в блокноте всё чаще появлялись не точные размеры, а пометки: «проверить на месте», «возможен ход», «кладка поздняя», «за стеной пустота». В подвальном коридоре дома номер двадцать семь они впервые обнаружили дверь, которой не должно было быть. Железная, узкая, утопленная в кирпич. Замок выглядел новее самой двери. Фёдор потянулся к нему.
— Не трогай. — Почему? — Потому что закрыто не нами. Семён присел, посмотрел на пол. — Ходят. — Откуда? — Пыль у порога сбита. Алексей постучал. За дверью сначала было тихо, потом что-то едва слышно шевельнулось. — Есть кто-нибудь? Из-за двери не ответили сразу. Потом женский голос спросил: — Кто?
— Городское хозяйство. Проверяем подвал. — Здесь ничего нет. Фёдор посмотрел на Алексея. — Откройте, пожалуйста. — Не могу. — Почему? — Ключ не у меня.
Ответ прозвучал слишком быстро. Семён отвёл глаза, давая понять, что услышал то же. Алексей мог вызвать дворника, потребовать открыть помещение, составить акт. Вместо этого сказал: — Если будет воздушная тревога, этот коридор должен оставаться свободным. — Будет. Они ушли. На лестнице Фёдор спросил: — Почему не открыли?
— Потому что мы проверяем проходы, а не чужие вещи. — А если там что-то опасное? — Тогда узнаем, когда будет основание. Семён усмехнулся. — Учитесь, Федя. Это называется «не видеть лишнего». Алексей резко сказал: — Это называется заниматься своей работой. Но вечером он всё-таки отметил дверь на карте.
Дни становились жарче. Воздушные тревоги случались чаще. Город обрастал мешками с песком, стрелками к убежищам, заклеенными крест-накрест окнами. У некоторых домов дежурили жильцы с вёдрами и баграми. Во дворах учили тушить зажигательные бомбы. Люди делали это неловко, шутя и споря, но в шутках уже не было прежней лёгкости.
Однажды Алексей возвращался после проверки и увидел, как на площади дети помогают взрослым наполнять мешки песком. Миша тоже был там.
— Ты почему не дома? — Помогаю. — Кто разрешил? — Мама. Вера, оказавшаяся рядом, сказала: — Не мама. Он уже был здесь, когда я его нашла. — Отлично. Миша опустил голову. — Я не далеко. — Дело не в расстоянии. — А в чём? Алексей посмотрел вокруг. На площади были десятки людей. Казалось бессмысленным запрещать сыну делать то, что делали все. — В том, что теперь ты говоришь, куда идёшь.