Лес помнит твоё имя

Глава 1

Лея

Тридцать часов в тайге на исходе августа означают растущий риск переохлаждения, обезвоживание и нарастающую дезориентацию. Если пропавшие — подростки, прибавляется паника. Если среди них моя кузина — это означает, что я не имею права спать.

Я стояла у капота штабного уазика, прижимая локтями заламинированную карту квадрата четырнадцать. Бумага вздулась от сырости: низина у Вересово дышала тяжёлым, стылым туманом, который с пяти вечера начал выползать из ольшаника, заливая старую грунтовку молочной жижей. Светодиодная лампа на стойке слепила глаза, отбрасывая на брезент резкие, изломанные тени.

— «Лиса-один» на связи, — захрипела рация на моём разгрузочном жилете. Голос координатора третьей группы звучал глухо, с характерным треском помех. — Лея, мы снова вышли на ЛЭП. Азимут тридцать, шли строго по компасу.

Я нажала тангенту.

— Принято, «Лиса-один». Вы уже третий раз возвращаетесь к этой просеке. Где встала цепь?

— В том и дело, что нигде. Шагомер показывает четыре километра, рельеф не менялся, а через сорок минут натыкаемся на ту же опору. Парни вымотались. Сапоги вязнут, фонари садятся. Компасы крутит, словно под нами залежи руды.

— Выходите на грунтовку, — коротко бросила я, отпуская кнопку. — Чай на точке сбора, смена батарей, отдых сорок минут.

Я опустила глаза на сетку координат. Синий маркер делил массив Чернолесья на стандартные зоны поиска — пятьсот на пятьсот метров. Половина квадратов была вычеркнута: добровольцы прочесали опушки, прибрежную полосу ручья и старую гать. Полина, Миша Руднев и Артём Лисин словно испарились в воздухе в субботу в полдень. Свидетели из посёлка видели, как трое подростков с лёгкими рюкзаками свернули за старую межевую канаву — туда, куда местные не ходили за грибами даже в урожайные годы.

За спиной захрустел гравий.

Я не обернулась — по звуку шагов, тяжёлых, размеренных, без суеты, я уже знала, кто подошёл.

Данил Карев сбросил с плеча прорезиненный штормовой рюкзак, поставил его на подножку машины и молча оглядел карту. На нём была выцветшая лесническая куртка с оторванной нашивкой лесоохраны, берцы в засохшей торфяной корке и охотничий нож в простых кожаных ножнах на поясе. Никаких раций, никаких навигаторов — только потёртый планшет из толстой фанеры с рукописной схемой лесных кварталов тридцатилетней давности.

— Зря гоняешь людей кругами, Миронова, — негромко произнёс он. Голос у него был низким, чуть хриплым от постоянного табака и сырого ветра. — После заката за Серую кромку двадцать человек цепью пускать нельзя. Они будут наступать друг другу на пятки, пугаться теней и к полуночи начнут орать, сбивая эхо.

— Это стандартный протокол прочёса, Карев, — ответила я, не поднимая головы от карты и проводя ногтем по изолинии высот. — У нас трое несовершеннолетних в лесу при ночной температуре плюс четыре. Если мы встанем до рассвета, к утру мы будем искать не живых детей, а тела с гипотермией. Твой лесной массив не аномальная зона, а тридцать тысяч гектаров смешанного леса с заболоченными низинами. Если компас врёт — значит, в почве высокое содержание железа или ЛЭП даёт наводку.

Данил снял вязаную шапку, провёл пятернёй по тёмным, коротко стриженным волосам и посмотрел в сторону тёмной стены деревьев. Там, за канавой, ели стояли вплотную друг к другу — серые, мохнатые, покрытые свисающим лишайником, без единого просвета. Лес не шумел, несмотря на верховой ветер. Он казался абсолютно глухим, словно затянутым войлоком.

— Я здесь вырос, Лея, — спокойно, без нажима сказал он. В его тоне не было снисходительности, и это раздражало меня сильнее открытого спора. — И одиннадцать лет назад я искал здесь свою сестру по твоим протоколам. С вертолётами, кинологами и сотней курсантов. Знаешь, где нашли её след? В десяти метрах от дороги, которую трижды признали пустой. Лес не держит прямых линий. После кромки тропы меняют связность не потому, что компас сломался, а потому, что пространство внутри живёт по другому закону. Большой отряд там только всё истопчет.

— У меня нет времени на поселковые суеверия, — отрезала я, чувствуя, как под ключицей начинает пульсировать знакомая, тупая игла тревоги. Полина. Шестнадцать лет, тонкие запястья, вечная привычка смеяться невпопад и фотографировать заброшенные дома. Моя двоюродная сестра. Человек, за которого я отвечала перед тётей, перед отрядом и перед собой. — Моя мать пропала здесь девятнадцать лет назад. Я знаю статистику этого района наизусть. Люди теряются из-за топографического кретинизма, паники и темноты. Всё остальное — фольклор.

Данил посмотрел на меня в упор. Глаза у него были тёмно-карие, почти чёрные в тусклом свете налобного фонаря, глубоко посаженные и пугающе спокойные. Ни вызова, ни жалости. Просто констатация факта.

— Твоя мать не терялась, Лея. Она знала, куда шла. И знала, что делает.

У меня перехватило дыхание. Пальцы, сжимавшие маркер, побелели.

— Что ты сказал?

Он не успел ответить.

Из открытого кунга передвижной лаборатории выскочил Сергей Ларин. Накинутая на плечи пуховая жилетка съехала набок, в руке он держал полевой спектроанализатор с гибкой штыревой антенной, а на экране портативного ноутбука дрожала тонкая зелёная кардиограмма радиочастотного всплеска.

— Лея! — Ларин задыхался, пар вырывался у него изо рта белыми толчками. — Сигнал. Короткий пакет, несущая четыреста тридцать три мегагерца. Это аварийный трекер.

Я мгновенно отсекла разговор с Каревым, шагнув к Сергею:

— Чей? У кого из них был маяк?

— У Полины, — Сергей торопливо развернул экран ко мне. Лицо сорокашестилетнего геофизика казалось серым от усталости, вокруг глаз залегли глубокие тени, но руки работали быстро и выверенно. — Фитнес-браслет с функцией передачи координат через Bluetooth-мост или сим-карту. Сеть здесь не ловит, но устройство запрограммировано циклически слать SOS-пакет на аварийном канале, если пульс выходит за рамки нормы дольше двадцати минут. Пакет пробился на наш ретранслятор. Всего три секунды, потом сигнал затух.

— Координаты? — быстро спросила я, доставая из кармана карандаш.

— Квадрат четырнадцать-Б. Старый сухостой у Чёрного ручья.

Я замерла, глядя на экран.

— Этого не может быть. Четырнадцать-Б закрыла группа кинологов в четыре часа дня. Там сплошной бурелом и сухой ельник, видимость нормальная. Собаки не взяли след. Если бы дети были там, их бы нашли четыре часа назад.

— Сигнал свежий, — твёрдо повторил Сергей, постучав пальцем по временной метке в логе. — Восемнадцать сорок две. Семь минут назад. Мощность передатчика слабая, батарея садится, но это не эхо и не наводка. Передатчик включился прямо внутри квадрата.

— Или квадрат оказался не там, где вы его нарисовали, — тихо бросил Данил из-за моего плеча.

Я резко повернулась к нему:

— Карев, хватит. Если устройство ожило, они либо пришли туда только что, либо кто-то включил питание. До ручья по прямой полтора километра. Если мы снимем цепь с ЛЭП, пока они дойдут, сигнал погаснет окончательно.

Я посмотрела на часы на запястье. Семь вечера. До полуночи температура опустится до нуля. Если у Полины аритмия или переохлаждение, третий рассвет для них станет недостижимым — этот срок я помнила из старых отчётов районных спасателей, где после семидесяти двух часов в Чернолесье людей переставали находить живыми. Просто находили пустые куртки или тела без признаков насилия, замёрзшие посреди чистых просек.

Решение было нарушением протокола. Инструкция требовала стянуть к точке обнаружения минимум три звена, развернуть световую башню и двигаться широким фронтом с интервалом в десять метров.

Но широкий фронт потратит два часа на перегруппировку.

— Мы идём малой группой, — сказала я, застёгивая клапан планшета. — Разведка и точечная эвакуация. Четыре человека. Я, ты, Сергей и Мила.

Мила Быстрова, сидевшая на заднем сиденье уазика и проверявшая ампулы с глюкозой и термоодеяла в оранжевом чемодане парамедика, тут же подняла голову. Её круглое, веснушчатое лицо было сосредоточенным, светлые волосы убраны под плотную шерстяную повязку.

— Я готова, Лея. Шины, капельницы, адреналин, два спальника. Если у кого-то травма или шок — на носилках по бурелому не пройдём, придётся стабилизировать на месте.

— Берёшь только штурмовую укладку, — скомандовала я. — Никаких лишних килограммов. Сергей — сканер, запасные аккумуляторы, направленную антенну. Данил — головной дозор. Ведёшь по кратчайшему сухому маршруту.

Карев не сдвинулся с места. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на меня с тяжёлым, въедливым сомнением.

— Если мы перейдём канаву вчетвером, назад по этой дороге мы не вернёмся, — сказал он. — Не потому, что я так хочу. Потому что кромка закрывается за спиной, когда солнце падает за холм. Связи с лагерем не будет через триста метров. Ты готова отрезать себя от базы ради одного нестабильного сигнала?

— Там моя шестнадцатилетняя двоюродная сестра, Карев, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звучал сухо и холодно, как щелчок ружейного затвора. — И двое чужих детей, за которых отвечаю я, а не ты. Ты проводник на контракте с районной администрацией. Твоя задача — вести группу. Вопросы есть?

На секунду мне показалось, что он откажется. В челюстях у него заходили желваки, пальцы в карманах сжались. Но затем он медленно выдохнул сквозь зубы, поднял свой рюкзак и закинул его на широкие плечи.

— Вопросов нет, командир. Но на той стороне команды будешь отдавать тихо. И под ноги смотреть в оба.

Мы вышли из круга света штабных ламп ровно в девятнадцать ноль пять.

Переход через межевую канаву занял меньше минуты. Это был старый, заросший хвощом и папоротником ров шириной в два метра, вырытый ещё в советские годы для осушения торфяников. По нему проходила невидимая черта: с одной стороны оставалась гравийная дорога, урчание дизель-генератора и белые вспышки маячков поисковых машин. С другой — начиналось Чернолесье.

Едва подошва моего правого берца коснулась противоположного склона, звук базы мгновенно срезало.

Это произошло не постепенно, как бывает, когда удаляешься в чащу, а резко — словно за нашей спиной захлопнули тяжёлую дубовую дверь с войлочной обивкой. Гул генератора превратился в далёкое, едва различимое зудение, а потом и вовсе пропал. Остался только влажный, плотный шелест папоротника под ногами и наше собственное дыхание.

Воздух здесь пах иначе. Не сырой травой и гарью выхлопа, а старым, слежавшимся торфом, горькой прелью осиновой коры и чем-то металлическим, похожим на запах мокрой ржавчины или остывающей печной золы.

Данил шёл первым. Его фигура в тёмной куртке двигалась бесшумно, огибая завалы валежника с той звериной экономией движений, которой невозможно научиться по городским учебникам туризма. Он держал в руке незажжённый фонарь, пользуясь остатками серого вечернего света, просачивавшегося сквозь верхушки вековых елей.

Я шла второй, держа перед грудью компас и сверяя шаг с показаниями наручного шагомера. За мной шагал Сергей, не отрывая взгляда от дисплея анализатора, замыкала цепочку Мила.

— Азимут сорок пять, — негромко сказала я в спину Данилу. — Держи ручей правее. Нам нужно выйти на поляну с сушиной.

— Нет там больше ручья, — отозвался он, не оборачиваясь. — Ручей ушёл под мох три года назад. Под ногами плавун. Ступай след в след, не наступай на светлый сфагнум — там пустота до колена.

Я взглянула на экран своего полевого навигатора. Синяя стрелка, отмечавшая наше положение, внезапно дёрнулась, сделала оборот вокруг оси и сместилась на добрых двести метров в сторону, прямо в середину непроходимого болота.

— Погрешность тридцать метров, — пробормотала я, переключая спутники. — Потеря сигнала GPS. Слишком плотный полог.

— Это не полог, — тихо подал голос Сергей из-за спины. Он поднял антенну выше головы. — Уровень электромагнитного фона нарастает. Частота плавает от сорока до шестидесяти герц. Словно мы идём вдоль высоковольтного кабеля, зарытого в землю. Но здесь никогда не было коммуникаций.

— Идём по магнитному компасу, — отрезала я, упрямо игнорируя холодок, скользнувший между лопаток. — Шаг шестьдесят сантиметров. До расчётной точки — восемьсот метров.

Мы углублялись в лес. Чем дальше мы шли, тем отчётливее я понимала: тайга вокруг нас была неправильной.

Здесь не было мелкого подлеска — ни орешника, ни молодой рябины, которые обычно заполоняют брошенные вырубки. Стволы елей вздымались вверх ровными, темными колоннами, лишенными нижних ветвей. Земля была укрыта сплошным, неестественно толстым ковром из серого лишайника, в котором ноги тонули беззвучно, как в вате. Ни треска сухих веток, ни крика потревоженной птицы, ни писка ночных мышей. Абсолютная, стерильная тишина, давящая на барабанные перепонки с такой силой, что в ушах начинал звенеть собственный пульс.

Внезапно Данил поднял правую руку, сжатую в кулак.

Группа замерла.

Он опустился на одно колено, аккуратно раздвинул ладонями высокие стебли сухого папоротника и посветил узким лучом подствольного фонаря прямо в мох.

Я подошла вплотную, присела рядом.

В плотном сером мху чернел отчётливый, свежий отпечаток протектора. Небольшой, узкий — тридцать седьмой размер, подошва молодёжного трекингового ботинка с характерным рисунком в виде треугольников. Такие ботинки мы покупали Полине вместе в спортивном дискаунтере перед началом сезона.

Рядом с отпечатком лежал обрывок синей светоотражающей ленты от брелока её рюкзака. Срез ткани был свежим, нити ещё не успели намокнуть и потемнеть от росы.

— Были здесь, — тихо сказала я, и горло сжало спазмом облегчения. Живы. Они были здесь совсем недавно, не больше пары часов назад. — Она шла в сторону ручья. Не бежала — шаг ровный, пятка не вдавлена.

— Не одна шла, — Данил переместил луч на полметра влево.

Там мох был сбит шире и глубже. Сорок второй размер, тяжёлый шаг — Миша Руднев. А чуть правее виднелись следы волочения, словно третий, Лисин, припадал на одну ногу или его вели под руку.

— След свежий, — подтвердил Данил, поднимаясь. Но в его голосе не было радости. Он оглядел окружающие деревья, и луч его фонаря выхватил из темноты нечто странное.

Кора на стволах вековых елей на высоте человеческого роста была содрана. Не зубами лося и не когтями медведя — длинными, вертикальными полосами, обнажившими желтоватую, сочащуюся смолой древесину. Задиры складывались в грубые, почти геометрические стрелки, указывающие вглубь массива, туда, где мрак сгущался до состояния чёрной смолы.

— Кто это сделал? — Мила подошла ближе, зябко передёрнув плечами под курткой. — Полина? Зачем сдирать кору, если есть телефон с экраном?

— Не Полина, — коротко бросил Данил. Он не стал трогать задиры руками, лишь брезгливо отвёл луч. — Они шли за кем-то. Следы чужих ног впереди видишь?

Я наклонилась к земле. Впереди детских ботинок мох был смят широкими, не имеющими чёткого рисунка вмятинами. Словно человек шёл босиком или в мягких войлочных чунях, не оставляя отпечатка ранта.

— Внимание, группа, — сказала я, поднимаясь и снимая с предохранителя мощный поисковый фонарь. — Переходим на голосовой контакт. Работаем короткими окнами тишины. На счёт «три» кричим имя.

— Нет! — Данил резко шагнул ко мне и накрыл ладонью раструб моего фонаря, сбивая свет в землю.

Его пальцы были ледяными и жёсткими, как промороженное дерево.

— Не смей, — прошипел он мне прямо в лицо. Глаза его в темноте казались абсолютно дикими. — Никаких имён. Никаких криков. Хочешь найти её живой — держи рот на замке.

— Карев, ты с ума сошёл? — я попыталась сбросить его руку, но хватка была железной. — Это поисковая операция! Работа на отклик — базовое правило!

— Здесь нет твоих правил, Миронова! — так же шёпотом, но с пугающей, свинцовой силой оборвал он меня. — Лес слушает. Назовёшь её имя — и он заберёт её память до того, как мы дойдём до ручья. Если хочешь звать — зови позывным. Или молчи и иди по следу.

Я открыла рот, чтобы поставить его на место, напомнить об уголовной ответственности за срыв спасательных работ, но слова застряли у меня в гортани.

В тишине за нашими спинами что-то изменилось.

Я медленно повернулась, не опуская фонаря.

Позади нас, в трёхстах метрах, где мы только что прошли сквозь просвет между старыми берёзами, больше не было просвета. Там стояла сплошная, непроницаемая стена переплетённого бурелома — гигантские поваленные стволы, вывернутые с корнями глыбы земли, серая паутина сухих сучьев.

Я достала компас.

Стрелка, которая пять минут назад уверенно указывала назад, в сторону спасительной грунтовки и лагеря, теперь бешено металась между делениями, не находя севера.

Я обернулась на тропу. Следы Полины и мальчиков вели вперёд — сквозь задиры на деревьях, прямо в чёрное, безмолвное нутро Чернолесья.

А пути назад больше не существовало.

Глава 2

Данил

Выйти назад сквозь свежий завал было можно. Если бросить рюкзаки, ободрать ладони до мяса о сухие еловые пики и потратить три часа на два километра бурелома. Но через три часа на часах была бы полночь, а следы Полины окончательно затянуло бы болотной влагой.

Лея этого ещё не понимала. Она стояла посреди тропы, глядя на пляшущую стрелку компаса, и я видел, как под тонкой тканью её штормовки напряглись плечи. Жёстко, до белизны в костяшках сжатые кулаки. Она не металась, не оглядывалась через плечо каждые пять секунд, как это делают городские волонтёры в первую ночь. Она просто считала в уме варианты, которых не осталось.

— Не крути пластмассу, Миронова, — негромко сказал я, опуская ладонь с её фонаря. — Железа в земле здесь не больше, чем в твоём планшете. Лес замкнул контур. Если повернём сейчас, будем до утра кружить вдоль канавы, пока Мила не подвернёт ногу, а у Ларина не сдохнут аккумуляторы.

Сергей подошёл ближе. В темноте его лицо казалось почти серым, под глазами залегли тяжёлые мешки, но в движениях сквозила странная, торопливая цепкость. Он вскинул свой спектроанализатор, водя гибким усом антенны из стороны в сторону, словно пытался нащупать невидимую паутину.

— Частота ушла вверх, — сипло проговорил он, облизнув обветренные губы. — Семьдесят два герца. Колебания гармонические, не природные. Так звенит контур под нагрузкой. Лея, мы не можем идти вслепую, если приборы не фиксируют спутники.

— Мы идём по следам, Сергей, — оборвала его Лея. Голос её звучал сухо, выверенно, без единой дрожащей ноты. В этом была её сила — она загоняла страх под кожу, превращая его в приказ. — Шаг в шаг. Фонари на минимальный луч, бережём питание. Данил, ты обещал сухой маршрут.

— Обещал. И выведу, — я закинул лямку рюкзака повыше на плечо, чувствуя привычную, тупую тяжесть брезента между лопатками. — До старого водораздела триста метров. Там грунт каменистый, мох тоньше. Держите дистанцию в два шага. И смотрите под ноги: если ветка треснет под весом — это полбеды. Если под ногой чавкнет чёрная жижа — стоять на месте и ждать меня.

Я развернулся и пошёл первым, нащупывая носком берца плотные корневища под серым ковром лишайника.

Чернолесье дышало мне в лицо застоявшимся, погребным холодом. Я знал эту тропу с двенадцати лет, когда дед впервые взял меня на дальний кордон. Тогда дед говорил: держись межевых знаков, парень. Пока камень на месте — тропа помнит, куда ведёт. Если камень поплыл — лес начинает путать ноги.

Одиннадцать лет назад я забыл эти слова. Искал Алёну там, где кричали люди, где горели фары спасательных машин, и не смотрел на камни. А когда вернулся к старому кордону, было уже поздно.

Эту вину я таскал с собой дольше, чем этот нож на поясе. И сейчас, слыша за спиной размеренное, чуть учащённое дыхание Леи, я чувствовал, как внутри натягивается знакомая, тугая струна. Она была упрямой. До опасного, до скрежета зубов упрямой, как вся её порода. Но в ней не было глупой бравады. Она шла по чужому, враждебному пространству так, словно вела роту через минное поле: каждый шаг взвешен, глаза сканируют завалы, ухо ловит малейший шорох.

Через двести шагов подъём стал круче. Ельник расступился, обнажив пологий гребень моренной гряды. Здесь торф отступал, уступая место выхолощенному дождями граниту, покрытому сухой коркой накипного лишайника. Воздух стал суше, в нём отчётливее проступил запах горелой смолы.

Я остановился у развилки двух старых звериных троп.

Здесь должен был стоять второй межевой знак.

Гранитный валун в полтора человеческих обхвата, наполовину вросший в каменистый склон. Старики называли его Серым Пальцем: ещё до революции лесопромышленники вбили в его вершину кованую железную скобу с насечками, связав камень с глубокими жилами водораздела. Этот камень держал развилку. Пока он стоял нетронутым, левая тропа уводила к болоту, а правая — на безопасную сухую гриву к кордону.

Луч моего фонаря скользнул по камню и замер.

— Что там? — Лея подошла вплотную. От неё пахло мятной жевательной резинкой, дождевой сыростью и тем особым, городским теплом шерстяного шарфа, которое казалось здесь совершенно неуместным.

Я не ответил. Опустился на корточки, стянул перчатку и провёл пальцами по шершавому боку валуна.

Гранит был расколот.

Не от мороза и не от времени — трещина шла строго по вертикали, шириной в три пальца, с ровными, почти полированными краями. Верхняя треть камня с кованой скобой была сколота и валялась рядом во мху, словно её срезали гигантским зубилом. Но хуже было другое.

Вдоль трещины в камне чернели три круглых, идеальной цилиндрической формы отверстия диаметром сантиметра в четыре. Шурфы под алмазное бурение. Вокруг них гранит побелел от мелкой каменной муки, которая даже не успела слежаться под дождями. А на краю скола темнел след высокотемпературного оплавления — словно камень жгли узким направленным пламенем или мощным электрическим разрядом.

— Это сделано недавно, — глухо сказал я, растирая между пальцами серую гранитную пыль. — Двое, максимум трое суток назад. До того, как пропали дети.

Лея опустилась на колено рядом со мной. Её налобный фонарь ударил в раскол, высвечивая следы механического вмешательства.

— Промышленный керноотборник, — её голос стал предельно собранным, в нём включился следователь. — Такие используют при геологической разведке или закладке зарядов. Кто мог притащить сюда буровую коронку на бензиновом приводе? До дороги два километра по прямой.

— Никакой взрывчатки здесь не было, — раздался сверху взволнованный голос Сергея.

Он протиснулся между нами, едва не наступив на расколотый кусок валуна, и опустился на колени прямо в грязь. Его пальцы в тонких неопреновых перчатках лихорадочно ощупывали края шурфов. Глаза за стеклами очков блестели влажным, нездоровым огнём.

— Ни копоти от шнура, ни следов аммонита, — бормотал Ларин, поднося вплотную к сколу датчик анализатора. Прибор на его шее тихо, надсадно запищал. — Это термический резонанс. Кристаллическая решётка кварца разрушена на молекулярном уровне. Словно через камень пропустили высокочастотный импульс огромной мощности…

— Ларин, — оборвал я его, поднимаясь и глядя на геофизика сверху вниз. — Откуда ты знаешь, как выглядит след от импульса?

Сергей вздрогнул, осёкся и торопливо убрал руку в карман жилетки.

— Я… я работал на испытаниях импульсных георадаров в девяностые, Данил. Чистая физика. Пьезоэлектрический эффект в массивах гранита. Если в породу загнать определённую гармонику, внутреннее напряжение разрывает монолит изнутри. Я просто констатирую факт: это не лесорубы и не вандалы.

Он говорил быстро, слишком логично для человека, который десять минут назад едва переставлял ноги от усталости. Но в его глазах не было удивления. Там было узнавание — то самое, которое пытается скрыть человек, увидевший следы собственного инструмента в чужом доме.

Я запомнил этот взгляд. Запомнил и придержал язык: сейчас был не тот момент, чтобы устраивать допрос. Дети были впереди, а ночь валилась на нас с каждой минутой.

— Что это меняет для маршрута? — спросила Лея, поднимаясь с колен.

Она сделала шаг к расколотому камню, собираясь обойти его справа, и вдруг покачнулась.

Её левая нога подогнулась, словно почва под берцем внезапно превратилась в пустоту. Она выбросила руку в сторону, пытаясь опереться о воздух, веки её судорожно дёрнулись, а лицо в белом свете фонаря стало меловым.

Я успел перехватить её под локоть до того, как она ударилась виском о гранит.

Её тело под курткой было натянуто, как струна, мышцы свело мелкой судорогой. Сквозь ткань рукава я почувствовал, какая она лёгкая — обманчиво хрупкая для женщины, которая полчаса назад командовала десятком мужиков на базе.