Лес помнит твоё имя
— В полном порядке, — ровно ответила я. — Времени нет. Карев, веди на триста двадцать.
Данил не двинулся с места. Он стоял, опустив руки вдоль тела, и вглядывался в моё лицо с той пугающей проницательностью, от которой становилось не по себе. Он видел, как я застыла над блокнотом. Видел, как побелели мои пальцы.
— Ты больше не трогаешь вещи, Миронова, — негромко сказал он. В его голосе не было приказа — была лишь сухая, неотвратимая констатация факта. — Ни одного чужого предмета. Ни одной тряпки. Ты поняла меня?
— Я использую любые доступные средства для поиска живых людей, — отрезала я.
— Это не средство. Это крючок. Твоя мать тоже думала, что контролирует глубину. А потом перестала узнавать собственную сестру, когда возвращалась из квартала номер девять.
Воздух словно застыл между нами.
— Не смей приплетать сюда мою мать, — тихо произнесла я, чувствуя, как внутри закипает бешенство — спасительное, выжигающее липкий страх. — Мы идём за Мишей. Прямо сейчас. Если ты не поведёшь группу — я пойду по этому азимуту одна.
Данил медленно выдохнул сквозь зубы. Его челюсти сжались, желваки вздулись под обветренной кожей.
— Пойдёшь одна — сдохнешь через двести метров в торфяной яме. Группа, за мной. Шаг в шаг. Фонари только под ноги.
Он развернулся и первым шагнул на каменистый уступ, огибающий расщелину.
Мы двинулись по азимуту триста двадцать.
Пространство здесь ломалось с каждым десятком шагов. Подъём, который по логике моренной гряды должен был уводить нас вверх, на сухой гранитный хребет, внезапно оборвался вязкой, сырой низиной. Под подошвами берцев захлюпала чёрная жижа, пахнущая гнилыми водорослями и ржавчиной. Ветви вековых елей свисали так низко, что приходилось продираться сквозь них плечом к плечу, прикрывая лица рукавами.
Кора на стволах была мёртвой — серой, отслаивающейся сухими чешуйками. Лишайник здесь не свисал бородами, а облеплял древесину сплошным налётом, похожим на застывшую пену.
— Стой, — бросил Данил через двадцать минут непрерывной ходьбы.
Мы остановились на краю неглубокого оврага.
Я подошла к нему, держась за мокрый ствол поваленной осины. Сергей и Мила замерли позади, тяжело переводя дух.
Впереди, на дне оврага, луч фонаря выхватил нечто, чего здесь быть не могло.
Там не было бурелома. Не было торфяного плавуна.
Там чернела широкая, идеально прямая просека. Она уходила вдаль, разрезая массив Чернолесья ровной стрелой, словно её прорубили тяжёлой лесозаготовительной техникой всего пару недель назад. Пни по краям были спилены под корень, грунт укатан.
Но на карте Данила на этом месте стоял сплошной зелёный массив шестого выдела — глухой, нетронутый заказник, куда тридцать лет не выдавали порубочных билетов.
— Этого прогала не существует, — тихо сказал Карев. В его голосе впервые прорезалась глухая, острая тревога следопыта, чей привычный мир дал трещину. — Здесь гранитная гряда высотой в двадцать метров. Я ходил по ней в июне. Здесь нельзя пройти с пилой, здесь скала на скале.
— А теперь здесь дорога, — констатировала я, переводя дыхание.
Тяга в груди усилилась. Невидимая струна больше не тянула вглубь чащи — она указывала строго вдоль этой невозможной просеки, вниз по пологому склону, туда, где стелился плотный, неподвижный туман.
— Он там, — сказала я, поднимая руку и указывая на белое марево в сотне метров впереди. — Миша там.
Данил опустил луч фонаря на край свежей просеки.
На влажном грунте, среди срезанных корней, чернели следы. Не обувь. Глубокие, продавленные в глину борозды от тяжелых металлических опор — словно здесь недавно протащили на полозьях многотонную стальную конструкцию.
А рядом со следами опор виднелся свежий, смазанный отпечаток сорок второго размера. Человек полз на четвереньках, цепляясь пальцами за глину и оставляя за собой неровный, рваный след.
Карев медленно повернулся к Сергею.
— Ларин, — произнёс он так тихо, что звук едва перекрыл шум нашего дыхания. — Что ты притащил в этот лес два дня назад?
Глава 5
Данил
Ларин не стал отпираться. Он лишь дёрнул плечом, сбрасывая с лица капли пота, и отступил на полшага к вывернутым корням. Его спектроанализатор на груди захлебнулся серией частых, жестяных щелчков.
— Георадарную платформу, — сипло выдавил он, глядя не на меня, а на ровные борозды в сырой глине. — На полозьях из швеллера. Четыреста килограммов вместе с дизель-генератором и блоком импульсных катушек. Мы затаскивали её ручной лебёдкой от старой лесовозной дороги.
— Кто «мы»? — спросила Лея за моей спиной. Голос её резанул по воздуху, как натянутая стальная струна.
— Студенты-практиканты из политеха, — Ларин нервно облизнул пересохшие губы. — Они не знали, куда идут. Я нанял их разгрузить «газель» на обочине и протащить сани по просеке. Они уехали на вечернем автобусе в пятницу. Я работал один.
— Ты притащил в шестой выдел активный резонатор, — сказал я, шагнув к нему вплотную. Кулаки в брезентовых рукавицах сжались сами собой. — Ты знал, что здесь гранитная жила уходит на сорок метров в глубину? Знал, что этот хребет держит границу с тридцатых годов?
— Я геофизик, Карев! — в голосе Ларина пробилась злая, срывающаяся нота загнанного человека. — Я защищал диссертацию по аномальным волноводам, когда ты ещё в школу ходил! Этот массив копит напряжение десятилетиями! Если не давать ему разрядку, он схлопнется сам, похоронит под собой всё Вересово! Я искал частоту стабилизации…
— Хватит, — оборвала его Лея, встав между нами.
Она даже не повысила голоса, но Ларин осёкся. В её глазах не было гнева — только та беспощадная, хирургическая трезвость, с которой полевой врач отсекает ненужные споры над носилками умирающего.
— Кто виноват и что именно здесь нарушено, разберётся следствие, — отчеканила она, глядя Ларину в переносицу. — Сейчас на дне этой просеки лежит шестнадцатилетний парень. Он ползёт на животе по мокрой глине при плюс четырёх градусах. Данил, след ведёт вниз?
Я заставил себя отвести взгляд от Ларина и посмотрел под ноги.
Борозда в глине была свежей. Вода на дне отпечатка сорок второго размера ещё не успела отстояться, в ней кружилась мутная рыжая взвесь. Миша полз, сдирая кожу на локтях, подтягивая под себя ноги. Он не вставал на ноги не потому, что повредил сустав: на такой вязкой, перепаханной почве человек падает на четвереньки, когда у него кружится голова и гаснет зрение.
— Вниз, — глухо отозвался я. — В сторону старого кордона. Держите дистанцию три метра. Ларин — в середине, под присмотром Милы. Лея, ты за мной. Под ноги смотреть дважды: если полозья содрали дерн, под глиной может быть плывун.
Мы пошли по дну невозможной просеки.
Лес по обе стороны стоял стеной — вековые, узловатые ели, чернеющие на фоне серого неба. Деревья здесь не качались, хотя на высоте верхушек свистел стылый северо-западный ветер. Воздух казался сгустившимся, тяжелым, пахнущим не хвоей, а горелой проводкой и прелой, кислой землей из разрытой могилы.
Каждый шаг давался с трудом: берцы вязли по щиколотку, сырая глина налипала на подошвы пудовыми гирями. Сзади тяжело, с присвистом дышал Ларин, звякали металлические пряжки на санитарной сумке Милы.
Лея шла за моим правым плечом. Я слышал её дыхание — частое, короткое, сдавленное. Она держалась за счет чистой воли, загоняя усталость внутрь, но я видел, как неровно ступает её левая нога. Тот провал в памяти, о котором она быстро записала в свой блокнот у разбитого компаса, не прошел бесследно. Чернолесье взяло с неё аванс, и этот аванс отдавался тупой, свинцовой болью в затылке — я слишком хорошо знал этот симптом.
Мы прошли метров сто пятьдесят, когда ветер внезапно переменился.
Он не налетел порывом, а словно вывернулся наизнанку, пахнув в лицо сырым холодом заросшей просеки, которой не должно было быть рядом.
И в этом порыве раздался звук.
Не треск ветки. Не шорох осыпающейся глины.
Тихий, ясный, чистый свист. Два коротких колена, одно длинное с переливом. Так свистят сквозь сложенную лодочкой ладонь, сжимая в губах молодую берестяную ленту.
Я встал как вкопанный.
Сердце внутри пропустило удар, а затем ухнуло куда-то под диафрагму, обжигая ребра ледяным кипятком.
— Даня… — донеслось из темноты слева, из глухого, заваленного буреломом ельника. — Даня, ну не беги так быстро… Я ведро с брусникой выронила…
Голос был тонким, с той детской, чуть обиженной картавинкой, которую Алёна так и не успела исправить у логопеда. Ей было четырнадцать. Синяя шерстяная кофта крупной вязки, перепачканные ягодами пальцы, тяжелые резиновые сапоги на три размера больше, спадавшие с ноги.
Одиннадцать лет назад.
Я замер, чувствуя, как мышцы спины превращаются в камень. Рука сама собой опустилась к поясу, пальцы легли на рукоять охотничьего ножа, сжимая рифленую резину до хруста в суставах.
— Данил? — голос Леи прозвучал совсем рядом. Осторожный, настороженный.
Я не ответил. Я смотрел туда, где между двумя узловатыми стволами висел плотный, неподвижный пласт белесого пара.
Оттуда, из глубины чащи, тянуло тем, о чем я запрещал себе думать все эти годы. Запахом сушеной мяты, которую мать заваривала в эмалированном чайнике. Запахом старой просеки у шестого выдела, где на развилке трех сосен стоял мой собственный, тайный крест.
Частный якорь.
Дерево, к которому я приходил каждую осень. Двадцать восьмого августа, в день, когда поисковые отряды свернули лагерь и оставили меня одного на пустой грунтовке. Я приходил туда, вешал на сук её жестяной брелок с оторванной цепочкой, клал в дупло горсть конфет и звал её. Звал полным именем. Называл её по фамилии, чтобы она не забыла, чей она ребенок, чтобы не растворилась в этой бесконечной серой тишине.
Я думал, что держу её за руку. Думал, что пока я помню и зову — она жива, она здесь, просто заблудилась в тумане и ждет, пока брат придет за ней.
«Дурак, — обожгла мозг беспощадная, ядовитая мысль. — Слепой, самодовольный деревенский дурак».
Я не знал, спасаю ли её вообще. Сейчас голос вернулся слишком легко, будто одиннадцать лет моих ежегодных визитов протоптали к нему дорогу. Я сам приучил это место откликаться на её имя. Что эта дорога делала с узлами и при чём здесь разряд Ларина, я тогда ещё не понимал.
— Даня, помоги… — снова позвал голос из кустов. Звук приблизился на десяток шагов. Теперь он звучал у самой кромки просеки, всего в двадцати метрах от нас. — Тут темно… И руки мерзнут… Потрогай, какие холодные…
— Стоять на месте, — бросил я через плечо, не поворачивая головы. Голос мой сорвался, прозвучал чужим, ржавым карканьем. — Всем стоять.
Мила за спиной судорожно вздохнула. Сергей попятился, задев ногой сухую корягу.
Лея шагнула вперед, поравнявшись со мной. Её плечо коснулось моего рукава. Она не стала хватать меня за куртку, не стала кричать. Она просто посветила фонарем мне в лицо — коротко, на секунду, проверяя реакцию зрачков.
— Это она? — тихо спросила она. Без упрека. С той же страшной наблюдательностью, с какой пять минут назад изучала борозду в глине.
— Она, — выдохнул я сквозь зубы. Горло пересохло так, словно я наглотался золы. — Алёна.
— Сколько ей было?
— Четырнадцать.
Лея повернула луч фонаря в сторону чащи. Белый конус света ударил в сплетение еловых лап, выхватывая из темноты клочья тумана и серые бороды лишайника. Там никого не было. Только мокрые ветви да сырой мох.
— В правилах моей матери сказано: эхо не может создать нового, — произнесла Лея. Слова её падали ровно, выверенно, как удары метронома, отсекая наползающий морок. — Оно комбинирует старые фрагменты. Оно повторяет то, что уже слышало. Данил, она может сказать тебе что-то, чего ты не помнишь сам?
Я зажмурился на долю секунды.
Перед глазами стояла та просека одиннадцатилетней давности. Опрокинутое ведро, рассыпанная по серому мху брусника. И эти самые слова, слово в слово: «Даня, ну не беги так быстро… Я ведро выронила…»
Она сказала это за полчаса до того, как скрылась за поворотом канавы. Это были её последние живые слова, которые я выжег себе под черепом.
— Нет, — сказал я, открывая глаза. — Не может.
— Тогда это не человек, — твёрдо подвела черту Лея. — Это приманка. Такая же, какая звала меня голосом Полины у ручья. Живой парень впереди. Он один. И если мы свернем с этой дороги — мы оставим его здесь.
Она шагнула вперед, обогнав меня на полкорпуса.
Её берцы тяжело врезались в вязкую глину, плечи были напряжены, но в осанке не было сомнений. Женщина, которая боялась забыть собственную жизнь, сейчас силой своей воли вытаскивала меня из капкана, захлопнувшегося одиннадцать лет назад.
Я медленно убрал руку с рукояти ножа.
— Ты правду сказал? — спросила она, не оборачиваясь. — Про сестру?
— Правду, — отозвался я, догоняя её и снова вставая впереди. — Пропала здесь. Одиннадцать лет назад, в августе. Искали две недели. Нашли только ведро и брелок.
О том, что брелок сейчас висит на сосне в трёхстах метрах к северу, вбитый гвоздем в живую смолу, я промолчал.
Сказать об этом сейчас — значило признать, что я сам открыл дверь твари, которая сейчас охотится за нашими головами. Лея не простила бы этой лжи. Она строила операцию на фактах и проверяемых границах, а мой секрет превращал всю её логику в карточный домик.
Сзади, в ельнике, голос позвал ещё раз — глуше, дальше, с нарастающей, обиженной хрипотой:
— Даня… Ну почему ты не идёшь?..
Я не оглянулся. Сжал челюсти так, что зубы скрипнули, и пошёл вниз по глиняной колее.
Через двести шагов просека уперлась в естественное расширение — старую поляну, где когда-то стоял выселок лесников.
Здесь начиналась территория старого кордона.
В темноте смутно проступали полусгнившие венцы хозяйственных построек, остовы сараев и колодезный журавель, торчащий в небо словно перебитая кость. Но сама бревенчатая изба кордона была цела: тяжелая тесовая крыша, укрытая сухим мхом, темные окна без стекол, затянутые плотной полиэтиленовой пленкой, и высокая ступень крыльца из расколотого валуна.
Здесь стоял первый межевой узел. Железная плита с литыми засечками, вмурованная под фундаментный угол. Изба держала оборону: воздух вокруг неё был прозрачнее, туман не подползал к стенам ближе чем на пять метров, словно натыкался на стеклянный колпак.
Но Миша Руднев до кордона не дошел.
Его след сворачивал влево, не доходя до крыльца тридцати шагов. Он полз к старому леднику — низкой земляной насыпи, перекрытой накатом из почерневших бревен. Дверь в ледник была сорвана с петель и валялась рядом в крапиве.
На пороге темнела брошенная куртка. Яркая, желто-синяя мембрана, измазанная грязью и запекшейся сукровицей. На воротнике виднелись бурые пятна — парень разбил нос или губу при падении.
А из черного зева ледника доносилось тяжелое, прерывистое дыхание.
Не морок. Не эхо.
Живой, захлебывающийся хрип простуженных, застуженных легких.
— Живой, — выдохнула Мила, срывая с плеча медицинский ранец. — Лея, он там!
Она бросилась вперед, но я перехватил её за лямку жилета, резко дернув назад.
— Стой!
— Карев, ты сдурел?! — крикнула она, пытаясь вырваться. — Он же замерзает!
— Смотри на землю, — я опустил луч фонаря к порогу ледника.
Глаза не сразу поверили тому, что увидели.
Тропа от просеки к насыпи была прямой. Но пространство между нами и дверью вело себя как мятая бумага.
Почва перед порогом вздымалась и опускалась медленными, едва заметными волнами, словно под тонким слоем дерна текла тяжелая, вязкая смола. Расстояние до куртки визуально менялось с каждым вдохом: то казалось, что до неё можно дотянуться рукой, то она отодвигалась на добрых тридцать метров вглубь искривленной, растянутой низины. Следы Миши петляли по этому пятачку, перекрещиваясь сами с собой, хотя вела их одна цепочка.
Пространство вокруг поврежденного маршрута складывалось в гармошку.
Парень был рядом — я слышал стук его зубов, запах застоявшейся крови и пота. Но прямой шаг вперед привел бы не к порогу ледника, а в слепую складку между слоями, откуда человека не вытащить никакими веревками.
— Лея, — не оборачиваясь, тихо позвал я. — Доставай свою карту. У нас нет прямой дороги к двери. Лес вокруг него замкнулся.
Глава 6
Лея
Земля перед ледником не просто качалась — она казалась вывернутой наизнанку, как мятая топографическая карта, которую пытаются расправить дрожащими руками.
Я сделала полшага вперёд, и подошва берца зависла над воздухом. Зрение обманывало: там, где глаз видел плотный сухой дёрн, прибор наведения в мозгу фиксировал пустоту глубиной в рост человека. Расстояние до сорванной двери ледника то сжималось до пары прыжков, то растягивалось, уплывая в серую муть, словно я смотрела на мир через толстое выпуклое донышко бутылки.
Из темноты дверного проёма снова донёсся звук — свистящий, мокрый всхлип простуженной груди. Миша Руднев был там. Он дышал, царапал глину ногтями, но любая попытка шагнуть к нему по прямой сбросила бы нас в слепую пространственную складку.
— Не лезь, Миронова, — Данил резко, но без грубости перехватил меня за лямку разгрузки, оттягивая на полшага назад. — Ступишь на этот мох — вынырнешь через сорок минут на дне ручья со сломанными рёбрами.
— Он там замерзает, Карев, — мой голос прозвучал сухо, с той металлической резкостью, которой я всегда отсекала подступающий озноб. — У него мокрая одежда. Если переохлаждение углубится, он может потерять сознание и сорвать ритм сердца.
— Знаю. Но вытаскивать его будем оттуда, где стоим твёрдо. На кордон. Живо.
Он указал стволом незажжённого фонаря на бревенчатую избу в тридцати шагах позади нас.
Странность этого места я ощутила кожей ещё на краю просеки, но только сейчас поняла её физическую причину. Вокруг старого егерского кордона туман не висел сплошной стеной — он словно натыкался на невидимый стеклянный купол диаметром метров в двадцать и отступал, клубясь у невидимой границы рваными белыми клочьями. Воздух здесь был прозрачнее, суше, и в нём не чувствовалось той липкой, могильной гнили, которой разило от недавней просеки.
Мы поднялись по высокой ступени из расколотого песчаника.
Под правым угловым венцом сруба, наполовину вросшая в землю, тускло темнела толстая чугунная плита с глубокими диагональными насечками. От неё исходило едва слышное, сухое гудение — не звук, скорее вибрация, отдававшаяся в подошвах обуви ровным, успокаивающим ритмом.
Первый узел.
Данил нажал плечом на массивную дверь из плах. Кованые жиковины заскрипели, срывая вековую ржавчину, и изба неохотно впустила нас внутрь.
В нос ударил густой, законсервированный холод заброшенного жилья: сухая сосновая дранка, мышиный помёт, застоявшаяся зола в печной пасти и горьковатый дух сушёного зверобоя, пучками висевшего под почерневшими матицами потолка. Окна были наглухо затянуты мутной армированной плёнкой, но сквозь щели в ставнях пробивались сизые сумерки.
— Мила, разворачивай базу на лавке, — скомандовала я, сбрасывая рюкзак на грубо оструганный дощатый стол. Мышцы спины мгновенно отозвались ноющей, горячей тяжестью. — Сергей, ставь аккумуляторы к печи, в тепле они протянут дольше. Никаких открытых огней, работаем только от налобников на экономном режиме.
Мила без лишних слов скинула оранжевый санитарный ранец. Защёлкали пластиковые замки, зашуршала фольга термоодеял. Её пальцы в тонких медицинских перчатках двигались быстро и выверенно: ампулы, шприцы-тюбики, инфузионные растворы, пакеты регидратационной смеси.
— Если у парня травма головы или шеи — двигаем бережно, фиксируем и согреваем постепенно, — на ходу бросила она, раскладывая стерильные салфетки. — Без резких движений. Лея, сколько у нас времени до того, как этот купол схлопнется?
— Узел держит, — раздался от стены голос Данила.
Он стоял у широкого застеклённого шкафа с сорванной дверцей, перебирая стопки пожелтевших лесоустроительных планшетов.
— Кордон строили в сороковых на старом фундаменте, — не оборачиваясь, произнёс он. — Железо под углом связано с гранитной плитой внизу. Пока плита цела, изба остаётся сухой землёй. Но пятно искажения вокруг ледника ползёт. К полуночи оно перекроет вход в погреб окончательно.
Я подошла к столу, стянула мокрые перчатки и вытащила из нагрудного кармана свой блокнот. Затылок всё ещё пульсировал тупой, монотонной болью после контакта с компасом Руднева, но пустота в памяти больше не расширялась. Она оставалась там — белым, аккуратно вырезанным пятном сегодняшнего утра. Я знала, что забыла ключи и поворот замка, но рабочие протоколы, координаты квадратов и сетка лесных кварталов стояли перед глазами чётко, как выгравированные на меди.
— Нам нужен план кордона, — сказала я, глядя в спину Кареву. — Не общая схема лесхоза, а съёмка дренажа и фундаментов. Ледник копали не наобум. Если под ним есть естественная скальная основа, складка не может быть бесконечной. У любого оптического искажения есть ось и мёртвая зона.
Данил не ответил. Он вытащил из глубины полки тяжёлый, обитый коленкором планшет, перевязанный истлевшим шпагатом. Сдул слой серой пыли — она поднялась в воздух сухим облаком, заплясав в узком луче моего фонаря.
— Держи, — он положил планшет передо мной на доски стола. — Это не лесхоз. Это архив шестьдесят третьего года, когда здесь вели разведку водоразделов.
Я развязала узел. Внутри лежали сложенные вчетверо кальки, хрустящие от старости, пахнущие аммиаком и сырой бумагой. Я развернула верхний лист — масштабная карта высот с синими отметками ручьёв.
А под ней лежал другой документ.
Обычная миллиметровка формата А3, подклеенная по сгибам полосками потемневшего медицинского лейкопластыря. На ней не было типографских штампов и гербов министерства лесного хозяйства.
По центру листа твёрдой, уверенной рукой была вычерчена радиальная схема. Семь точек, расположенных не по циркулю, а привязанных к естественным складкам рельефа: моренная гряда, старый кордон, Белая деревня, Чёрный ручей, восточный водораздел, просека шестого выдела и безымянная отметка в глубине массива, обозначенная простым жирным крестом. От каждой точки расходились лучи с цифрами напряжённости и секторами устойчивости.
Но меня парализовало не это.
В правом нижнем углу чертежа, рядом с аккуратной таблицей перевода азимутов, стояла подпись.
Длинная, с размашистым верхним росчерком заглавная «Е», переходящая в угловатое «Миронова». И дата, выведенная фиолетовыми водостойкими чернилами: 14 августа 2007 года.
Почерк.
Тот самый, которым были подписаны мои детские книжки со сказками. Тот самый, которым на полях моих школьных прописей аккуратно выводилось: «Следи за наклоном, Лея. Не торопись, буквы должны держаться за строчку, как пальцы за ветку».
Воздух в лёгких застрял комом сухого войлока. Сердце ударило в рёбра с такой силой, что в ушах зазвенело.
Я медленно подняла глаза на Данила.
Он стоял по ту сторону стола, опершись кулаками о край столешницы, и смотрел прямо на меня. В его тёмных глазах не было удивления. Он знал, что лежит под истлевшим шпагатом. Знал каждую страницу этого планшета задолго до того, как привёл нас сюда.
— Откуда это здесь? — мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но Мила у печи вздрогнула и замерла со шприцем в руке.
Сергей Ларин, сидевший на чурбаке в углу, медленно поднял голову, поправляя очки.
— Это её полевой дневник, — ровно, не отводя взгляда, ответил Данил. — Часть записей осталась на кордоне после того, как группа ушла в сердцевину в августе седьмого. Мой отец нашёл эту папку здесь, когда искал следы через месяц после закрытия дела.
— Твой отец? — я шагнула к нему вплотную, чувствуя, как внутри поднимается горячая, удушливая волна бешенства — той самой слепой, злой ярости, которую я девятнадцать лет хоронила под слоями служебных отчётов и нормативов МЧС. — Моя мать числилась пропавшей без вести! В протоколах районной милиции черным по белому написано: «Ушла в лес за грибами из дачного посёлка, заблудилась, поиски результатов не дали». А ты держишь в руках инженерную схему геодезической привязки с её личной подписью?!
— Она не ходила за грибами, Лея, — так же спокойно, отчеканивая каждое слово, произнёс Данил. Он не отшатнулся, не опустил рук. — Никто в здравом уме в августе седьмого не ходил за грибами в шестой выдел. Тогда рванул второй узел. Лес пошёл волной к железной дороге, коровы на выпасе проваливались в сухой мох по хребет. Твоя мать приехала сюда не из города на электричке. Её привезли ночью на машине с военными номерами.
— Кто привёз?! На каком основании?!
— На том, что она была Слышащей, — вмешался сзади Сергей.
Он поднялся с чурбака, шагнул к свету лампы. Лицо геофизика было серым, щетина на впалых щеках казалась седой от пыли, но глаза блестели лихорадочным, въедливым интересом исследователя, нашедшего недостающее звено в расчётах.