Лес помнит твоё имя
— Лея! — Мила сбросила с плеча санитарную сумку, шагнув вперёд. — Пульс? Головокружение?
— Стоять, — тихо, но жёстко выдохнула Лея. Она не вырывалась из моих рук, но её пальцы вцепились в моё предплечье с неожиданной, почти судорожной силой. Дыхание её сбилось, стало частым и поверхностным. — Не подходи… Нормально. Всё нормально.
— Это не давление, — сказал я, не разжимая хватки и удерживая её вес, пока её ботинки снова не нашли твёрдую опору на камне. — Отойди от скола на два шага. Медленно.
Она послушалась. Сделала шаг назад, глубоко вдохнула сырой воздух, поморгала, прогоняя наваждение. Цвет медленно возвращался к её щекам, но в глазах застыло глухое, настороженное изумление.
— Что это было? — спросила она хрипло. — Земля словно… провалилась. Звук пропал. Как будто в уши залили свинец, а в затылке… звон. Знакомый звон.
Она посмотрела на свои пальцы, потом на расколотый валун.
Я знал этот звон. Так звенит пустота, когда подходишь к месту, где порвана ткань. Но у обычных поисковиков от этого просто кружится голова или начинается тошнота, которую они списывают на усталость. Лея отреагировала иначе: её тело отозвалось на разрыв границы так, словно этот камень был частью её собственных нервов.
«Твоя мать знала, что делает», — вспомнил я свои слова у машины. Елена Миронова стояла у этого самого валуна девятнадцать лет назад. И её пальцы лежали на этой самой железной скобе.
— Этот камень держал развилку, Лея, — спокойно сказал я, убирая руку от её локтя, когда убедился, что она стоит твёрдо. — Старые межевые знаки держали границы секторов. Пока они целы, тропа прямая, а овраг остаётся оврагом. Кто-то разбил узел два дня назад. Расколол камень, сорвал металл. Поэтому компасы сошли с ума. Поэтому ЛЭП вывела твоих людей по кругу. Пространство здесь больше не держит форму.
Лея потёрла виски кончиками пальцев, собирая мысли в кулак:
— Ты хочешь сказать, что лес среагировал на этот скол?
— Я хочу сказать, что кто-то взломал замок на двери, — отрезал я. — И дверь распахнулась. Дети не заблудились в темноте. Они шли по тропе, которая открылась только потому, что этот камень перестал работать.
Я посветил фонарём за развилку.
Там, где по моим старым картам начиналась непроходимая черноольховая топь — гнилое урочище Чёрного ручья, куда даже кабаны не совались в августе, — сейчас чернела сухая, накатанная тропа. Мягкий торф был спрессован, вода ушла вглубь, а над промоиной висел шаткий, но вполне проходимый мост из вывороченных корней.
И прямо по этому мосту вели свежие следы.
Отпечаток тридцать седьмого размера с треугольниками на подошве. Широкий шаг Миши Руднева. И те самые борозды волочения Лисина.
Подростки прошли здесь вчера в полдень. Они пошли по тропе, которой не существовало ещё четыре дня назад. Они шли прямо в сердцевину наложения, думая, что срезают путь к посёлку.
— Смотри, — я указал лучом на следы у корней. — При целой границе они бы упёрлись в топь по пояс и повернули назад к дороге. Но тропа открылась. Кто-то пробил проход, а они просто шагнули в щель.
Лея подошла к началу корневого моста. В её взгляде больше не было сомнений — остался только холодный, профессиональный расчёт спасателя, перед которым прояснилась схема катастрофы.
— Виновника мы найдём позже, — произнесла она, поправляя ремень рации. — Сейчас важно другое: если тропа ведёт в топь, значит, они не кружили. Они шли по прямой линии вглубь квадрата четырнадцать. Сколько до ручья?
— По этой тропе — сорок минут, — ответил я. — Но за ручьём начинается полоса Белой деревни. Там узлов не было отродясь.
— Значит, идём к ручью, — Лея повернулась к группе. — Дистанция полтора метра. Фонари в землю. Сергей, фиксируй аномалии фона, но не отставай. Мила, держись за мной.
Она шагнула на вывороченные корни первой.
Я посмотрел на расколотый валун, на серую каменную пыль и на Сергея, который торопливо прятал в нагрудный карман блокнот с какими-то цифрами.
Ответственность за маршрут теперь лежала на мне. Но тропа, по которой мы шли, больше не подчинялась законам тайги. Она подчинялась силе, которую выпустил на волю человек, знавший, куда бить.
И мы шли следом за ней.
Глава 3
Лея
Корневой мост пружинил под ногами, как прогнившая корабельная сходня.
Внизу, в полутора метрах под переплетением еловых лап, чернела жирная, маслянистая жижа Чёрного ручья. Вода не текла — она стояла, затянутая ржавой плёнкой болотной руды, и от неё поднимался тяжелый, удушливый пар с запахом прелого сероводорода и сырого железа.
Я шла след в след за Данилом, стараясь не смотреть вниз. Каждый шаг отдавался глухим чавканьем: влажный мох на корнях был скользким, как мыло. На правом запястье мерно вибрировал шагомер — триста шагов по прямой после расколотого межевого камня. Но прямой линии больше не существовало. Тропа петляла между стволами, словно огибала невидимые препятствия на ровном месте, уводя нас всё глубже в низину.
Позади шумно дышал Сергей. Его резиновые сапоги с трудом отрывались от вязкой почвы, прибор на шее монотонно пощелкивал, сбиваясь с ритма.
— Скорость полтора километра в час, — тихо сказала я, бросив взгляд на светящийся циферблат наручных часов. — Мы теряем темп, Данил. Если мы будем идти так до утра, тридцать часов превратятся в сорок.
Карев не обернулся. Он перешагнул через поваленную замшелую осину, присел на корточки по ту сторону ствола и посветил узким лучом фонаря себе под ноги.
— Следы сужаются, — сказал он, когда я подошла вплотную. — Смотри сама.
Я опустилась на колено рядом с ним.
В сыром торфе отчётливо читались следы. Но если на моренной гряде подростки шли цепочкой с нормальным шагом в пятьдесят-шестьдесят сантиметров, то здесь рисунок изменился. Отпечатки трекинговых ботинок Полины стали короткими, сбитыми. Носок тридцать седьмого размера глубоко врезался в грунт, пятка почти не касалась земли — девочка бежала, спотыкалась и снова бежала. Следы Миши Руднева петляли вокруг неё широкими, рваными дугами, словно он пытался удержать её за плечи или заслонить собой. А борозды Лисина вовсе смазались в сплошную полосу волочения.
— Они запаниковали, — констатировала я, прикладывая ладонь в перчатке к отпечатку Полины. Внутри под рёбрами снова заныло тупой, знакомой болью. — Паника началась здесь. Темнота навалилась, фонари на телефонах сели, они услышали воду и рванули вперёд.
— Не воду они услышали, — Данил поднялся, оглядывая темную чащу перед нами.
Здесь туман стал плотнее. Он висел между нижними ветвями елей белыми, неподвижными пластами, не колеблясь даже от нашего дыхания. Воздух казался загустевшим, вязким, в нём полностью растворились привычные лесные звуки. Никакого эха шагов. Никакого шороха осыпающейся хвои. Словно вокруг нас натянули звукоизолирующий войлок толщиной в метр.
И в этой неестественной, мёртвой тишине впереди, метрах в семидесяти по курсу, что-то скрипнуло.
Звук был слабым, но абсолютно отчётливым. Так хрустит сухой валежник под подошвой лёгкой обуви.
Я мгновенно подняла руку, останавливая Милу и Сергея. Все замерли. Сергей зажал ладонью динамик своего спектроанализатора, боясь пискнуть зуммером.
Из белесой мути тумана донёсся голос.
— Лея… — всхлипнул он. Звук был прерывистым, тонким, сорванным от долгого плача. — Лея, пожалуйста… Мне холодно… Где ты?
У меня внутри всё перевернулось.
Это была Полина. Её интонация, её манера проглатывать гласные, когда она ревела от обиды или страха, её детская, беспомощная хрипота. Так она звала меня три года назад, когда разбила колено на дачном карьере и сидела на камнях, прижимая ладони к ране.
Инстинкт поисковика, наработанный годами тренировок, дал сбой. Протокол стёрся в одну секунду. Осталась только шестнадцатилетняя девчонка, замерзающая в болоте в темноте.
Я сорвала с крепления рацию, сделала шаг вперёд, набирая полные лёгкие ледяного воздуха, чтобы крикнуть позывным в темноту:
— Полина! Полина Ми…
Удар пришёлся в грудь — резкий, короткий, безжалостный.
Данил врезался в меня плечом, сбивая дыхание, и в ту же секунду его ладонь в жёсткой кожаной перчатке намертво запечатала мне рот. Второй рукой он перехватил моё запястье, выворачивая его так, что палец соскользнул с тангенты рации.
Я дернулась, попыталась ударить его локтем под дых, но он навалился всем весом, прижимая меня к стволу сырой ели. Кора впилась в лопатки сквозь куртку.
— Замолчи, — прошипел он прямо мне в ухо. Дыхание его обожгло мне висок, в голосе не было злости — только свирепая, животная концентрация загнанного зверя. — Замолчи и не дергайся.
Мила за нашими спинами испуганно охнула, отступив на шаг. Сергей вскинул руки, готовый вмешаться:
— Карев, ты что творишь?! Она же там!
— Заткнись, Ларин! — не поворачивая головы, рыкнул Данил. Он медленно убрал ладонь от моих губ, но руку на запястье не разжал. Глаза его в темноте блестели узкими, дикими искрами. — Хочешь кричать — ори сам. Только потом не спрашивай, почему мы найдём пустую куртку.
Я глубоко вдохнула сырой воздух, с трудом удерживая равновесие. Сердце колотилось в горле так, что перед глазами плыли серые круги.
— Ты рехнулся, Карев? — выдохнула я, глядя на него с бешеным, клокочущим гневом. — Это был её голос! Она в пятидесяти метрах от нас, в тумане! По инструкции я обязана дать голосовой маркер, чтобы потерявшийся шёл на звук!
— Это не Полина, — отчеканил он. Каждое слово падало тяжело, как свинец. — Лес взял след её страха. Если ты назовёшь её полное имя — ты отдашь ему доступ к её памяти. Ты привяжешь её к этой трясине.
— Хватит пороть эту деревенскую чушь! — сорвалась я, рванув руку на себя. — Мне нужны доказательства, Карев! Факты! Я координатор отряда, я руковожу операцией, а ты срываешь контакт с живым подростком на основании сказок про злых духов!
Данил разжал пальцы. Отступил на полшага назад, опустив руки.
— Хочешь доказательств, Миронова? — спросил он тихо, и от этого спокойствия мороз продрал меня до самых костей. — Хорошо. Получай доказательства. Но помни: если ошибёшься — это останется на твоей совести. Слушай.
Он повернулся лицом к туману, сложил ладони рупором у рта и крикнул.
Но он не стал кричать имя. Он выкрикнул короткий, резкий звук — свист, которым деревенские пастухи подзывают собак на закате. Пронзительный, металлический, режущий тишину на куски.
Эхо не отозвалось. Звук просто утонул во мху.
Прошло три секунды. Пять. Десять.
Из глубины ольшаника снова раздался шорох. Ветки раздвинулись, и голос Полины зазвучал ближе. Метрах в тридцати, не больше. Теперь он звучал громче, с нарастающей, лихорадочной мольбой:
— Лея! Ну где ты?! Я у ручья, слышишь? Забери меня отсюда! Пожалуйста, я больше не могу! Ты же обещала… Ты обещала, что мы поедем к тёте Лене! Она напечёт пирогов с брусникой, как тогда… Лея, тётя Лена ждёт нас на кухне!
Голос сорвался на рыдание, переходящее в тихий, надрывный вой.
Воздух застрял у меня в горле.
Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя вместо кожи ледяную маску.
Тётя Лена.
Елена Миронова. Моя мать.
Она пропала в этом проклятом лесу девятнадцать лет назад, когда мне было девять лет. Тела не нашли. Уголовное дело закрыли через три года за отсутствием улик.
Полина родилась спустя три года после исчезновения моей матери.
Она никогда не видела мою мать живой. Она не могла помнить её пирогов. В нашей семье имя Елены было под негласным запретом: отец убирал фотографии в дальний ящик стола, а тётя, мать Полины, замолкала каждый раз, когда разговор заходил о Чернолесье. Полина знала только то, что у неё когда-то была тётя, которая «ушла в лес и не вернулась». Она физически, абсолютно, ни при каких обстоятельствах не могла сказать фразу: «Тётя Лена ждёт нас на кухне».
Этот голос не принадлежал моей кузине.
Он был собран из интонаций испуганной девочки, из её слез, но внутрь была вложена чужая, мёртвая память — обрывок старого воспоминания, вытащенный из недр этой тайги и склеенный наспех, с чудовищной, механической ошибкой.
— Что… что это? — сипло прошептала Мила из-за моей спины. Её пальцы вцепились в лямку санитарного чемодана так, что побелели костяшки. — Лея, почему она говорит про твою маму?..
Сергей медленно опустил анализатор. Его лицо под слоем пота и грязи стало землисто-серым. Он смотрел в сторону голоса невидящими, расширенными от ужаса глазами, и губы его беззвучно шевелились.
— Оно комбинирует, — едва слышно пробормотал Ларин. — Оно не думает… Оно просто собирает резонансные частоты…
— Оно приманивает, — оборвал его Данил. Он повернулся ко мне. В его тёмных глазах не было злорадства. Была только глухая, тяжёлая усталость человека, который видел эту ловушку слишком много раз. — Эхо не знает, что твоей матери нет девятнадцать лет, Лея. Оно взяло имя девочки, взяло твою фамилию и связало их с последним сильным следом Мироновых, который здесь остался. Если бы ты назвала её полным именем — контур замкнулся бы. Сущность получила бы твоё подтверждение. И голос звучал бы уже внутри твоей головы.
Я стояла, глядя в серую пелену тумана.
Логика, схемы, правила поисково-спасательных работ — всё, на чём держалась моя жизнь последние семь лет, дало глубокую, неисправимую трещину. Я привыкла иметь дело с физическими величинами: глубиной снежного покрова, скоростью ветра, теплопотерями человеческого тела.
Но этот голос был фактом. Наблюдаемым, зафиксированным тремя свидетелями фактом с чудовищной внутренней ошибкой.
— Ты знала об этом? — спросил Данил.
— Нет, — мой голос прозвучал сухо, почти чужой для меня самой. Я заставила себя выпрямить спину и опустить рацию в карман. Пальцы больше не дрожали. Страх никуда не делся, но он спрессовался внутри в холодный, твёрдый ком рабочей злости. — Я не знала. Но теперь я это вижу.
Я повернулась к группе.
— Внимание. С этой секунды обычные протоколы связи аннулируются. Никаких фамилий. Никаких полных имён. Никаких отчеств. Ни в эфире, ни голосом.
Мила судорожно кивнула, сглотнув ком в горле. Сергей продолжал смотреть в темноту, тяжело дыша.
— Сергей — «Север», — отчеканила я, распределяя позывные. — Мила — «Аптека». Данил — «Проводник». Я — «Штаб». Если кто-то услышит, как его зовут по имени из кустов — на голос не идти, оружия и фонарей не бросать, фиксировать азимут и ждать группу. Это не человек. Это дезинформация.
— А дети? — тихо спросила Мила. — Как мы будем звать Полину?
— Никак, — ответила я, глядя туда, где в тумане затих фальшивый плач. — Мы не будем её звать. Мы будем идти по физическим следам. Живой человек ломает ветки, оставляет ворс на сучьях и продавливает мох до грязи. Эхо этого сделать не может.
Данил коротко, скупо кивнул. В этом движении впервые мелькнуло что-то похожее на профессиональное одобрение — не мужчины к женщине, а одного следопыта к другому, когда напарник перестает метаться и принимает правила игры.
— Туда не идём, — он указал стволом фонаря вправо, куда манил голос. — Там старая бобровая плотина. Глубина три метра, на дне торфяная жижа с кольями. Если бы пошли на крик — ухнули бы по шею.
— Куда ведут настоящие следы? — спросила я.
Данил перевёл луч влево, вниз по пологому склону оврага.
Там, в метрах сорока от нас, где туман прижимался к земле, лежал вывороченный с корнем гигантский осиновый выворотень. Корневище диаметром в три метра вздымалось к небу, как черная зубастая стена, осыпанная сухой глиной.
У подножия корней мох был не просто смят — он был содран широкими, рваными бороздами.
Мы подошли ближе, держась плотной группой, шаг в шаг. Данил держал фонарь на уровне пояса, я страховала его справа, нащупывая лучом границы каменистой осыпи.
Здесь произошла драка. Или отчаянная, слепая попытка удержаться.
Несколько тонких осиновых стволов вокруг были обломаны на высоте человеческого плеча. На мокрой коре темнели глубокие царапины от ногтей. А прямо в центре вывороченного корневища, заклиненный между двумя толстыми гранитными валунами, лежал предмет.
Я опустилась на колени, не прикасаясь к нему руками.
Это был компас.
Обычный армейский жидкостный компас Адрианова на потертом кожаном ремешке. Стекло было разбито диагональной трещиной, латунный корпус помят от сильного удара о камень. На ремешке темнела аккуратная надпись несмываемым белым маркером: «М. Руднев. 10-Б».
Но не это заставило меня замереть.
Магнитная стрелка внутри разбитой колбы не крутилась и не искала север. Она стояла мертво, намертво впаянная в застывшую прозрачную смолу, которая сочилась прямо из трещины в стекле. А под камнем, в густой торфяной жиже, виднелся четкий след падения: человеческое тело скатилось вниз, в узкую расщелину между скальными выходами, куда ни один человек в здравом уме не полез бы в темноте.
Следы Полины и Лисина исчезали за этой расщелиной. Но след Миши обрывался здесь.
Ни борозды волочения, ни обратных шагов. Только разбитый компас, следы сбитых ногтей на коре и этот странный, давящий запах застоявшейся смолы, от которого у меня внезапно тяжело и гулко заломило в затылке.
Я протянула руку в перчатке к разбитому корпусу, собираясь поднять прибор.
— Лея, не трогай голыми руками, — тихо предупредил Данил за спиной.
Я не успела его послушать. Пальцы в тонкой ткани коснулись холодного, разбитого стекла.
И мир перед глазами на долю секунды дрогнул.
Глава 4
Лея
Удар не был звуком или вспышкой света. Он пришёл через подушечки пальцев — словно я коснулась оголённого провода под слабым, но непрерывным током.
Холодное стекло разбитого компаса обожгло кожу сквозь плотную ткань перчатки. В следующую секунду мох под моими коленями словно растворился, и меня швырнуло в пустоту.
Это не было картинкой. Перед глазами не замелькали кадры чужой памяти, не возникло лиц или силуэтов. Это было чистое физическое ощущение, обрушившееся на рецепторы с жестокой, тошнотворной силой. Ледяная вода, затекающая за воротник куртки. Острый, колющий запах болотного багульника и раздавленной клюквы. Вязкая, не дающая вздохнуть тяжесть в лёгких — так бывает, когда бежишь в гору на пределе сил и воздух раздирает бронхи. И поверх всего — первобытный, скотский ужас загнанного зверя, который пытается вжаться в грязь и спрятать голову под корни.
Он был жив.
Это знание врезалось в мозг не мыслью, а мышечным спазмом: сердцебиение, частое, аритмичное, удары пульса где-то в висках, пальцы, сдирающие ногти о гранитную грань.
И направление.
Не стрелка на карте, не градусы азимута. Тяга. Словно между моей ключицей и точкой в темноте натянулась невидимая, вибрирующая проволока, уходящая влево, в обход скального гребня, вниз к промоине, где вода сочилась сквозь плавун.
Я с силой отдёрнула руку.
Пальцы разжались. Осколки компаса выпали обратно во влажный мох.
Мир вернулся с оглушающим скрежетом. Звуки включились рывком: тяжелое, сиплое дыхание Сергея за спиной, скрип кожаной портупеи Данила, монотонный треск сухого сучка под сапогом Милы. В затылок словно вбили чугунный гвоздь — тупая, пульсирующая боль разлилась от основания черепа к вискам. Горло пересохло так, что первый вдох отозвался кашлем.
— Лея!
Данил не стал хватать меня за плечи или прижимать к себе. Он просто опустился на одно колено справа, не касаясь моего тела, но перекрыв собой узкую расщелину, куда я едва не завалилась на бок. Его лицо в белом конусе налобного фонаря было жёстким, собранным. Он смотрел не на мои глаза, а на дыхание — оценивал глубину и частоту вдохов, как это делают полевые инструкторы при контузиях.
— Дыши носом, — негромко сказал он. В его голосе не было паники. — Медленно. Считай до четырёх. Выдох через рот.
Мила уже была рядом. Она сбросила с плеча санитарный подсумок, щёлкнули пластиковые замки.
— Зрачки сужены, реакция на свет заторможена, — её пальцы быстро, профессионально легли мне на запястье, нащупывая лучевую артерию. — Пульс сто десять. Лея, что с тобой? Ты побледнела как мел.
— Нормально, — выдавила я, сглатывая горькую слюну. Во рту стоял отчётливый привкус меди, словно я только что прикусила щёку до крови. — Резкий спазм сосудов. От переутомления.
— Не ври мне, Миронова, — тихо бросил Данил, глядя на разбитый компас во мху. — Металл взял след?
Я подняла на него взгляд. В темноте его тёмные глаза казались бездонными. Он не удивлялся. Он знал, что сейчас произошло, хотя я сама ещё не могла дать этому рационального определения.
«Слышащая». Это слово всплыло откуда-то из подкорки — полузабытый термин из детских разговоров отца и тёти, который в нашей семье всегда обрывали испуганным шепотом. Моя мать умела находить вещи. Она находила потерянный в лесу скот, находила ушедших за морошкой стариков задолго до того, как поднимались вертолёты. В детстве мне казалось это совпадением, обострённой интуицией, талантом следопыта.
Но то, что произошло секунду назад, не было интуицией. Это был физический контакт с чужим отпечатком.
Я оперлась ладонями о холодный гранитный валун, заставляя себя подняться на ноги. Колени дрожали от слабости, но я выпрямила спину.
— Он жив, — сказала я вслух. Мой голос прозвучал сухо и хрипло, но достаточно твёрдо, чтобы Мила перестала тянуться к укладке. — Миша жив. Он упал здесь, разбил прибор о камень и пополз. Не в расщелину. Влево. Вдоль скального уступа, к понижению рельефа.
Сергей шагнул вперёд, направляя гибкий ус анализатора в сторону скалы. На экране прибора заплясали рваные синусоиды.
— Спектр уходит в длинноволновую зону, — пробормотал он, прищуриваясь сквозь запотевшие стёкла очков. — Там сильный градиент влажности. Если он упал в русло протоки, переохлаждение будет нарастать очень быстро при такой температуре.
— Он не в русле, — отрезала я. — Он на сухом пятачке среди корней. Около трёхсот метров отсюда. Азимут триста двадцать.
Данил резко вскинул голову.
— Триста двадцать? Ты уверена?
— Я знаю, что говорю, — ответила я, глядя ему прямо в переносицу. — Это не догадка.
— На триста двадцать нет прохода, — глухо произнёс Карев. Он развернул свой фанерный планшет, осветив пожелтевшую от времени карту кварталов. — Там Чёрный прогал. Каменная гряда упирается в глухой еловый завал, за ним — старое торфяное болото с окнами открытой воды. Тропа всегда шла вправо, на гриву, к кордону. Ни один человек в здравом уме не полезет на триста двадцать, даже в панике.
— А он полез, — сказала я. — Потому что справа что-то стояло. Что-то, от чего он пятился задом, пока не сорвался со склона.
Я полезла во внутренний карман разгрузочного жилета за блокнотом, чтобы зафиксировать время контакта и азимут. Пальцы нащупали плотную обложку, карандаш на пружинке. Я раскрыла страницу…
И замерла.
Карандаш завис над разлинованной бумагой.
В голове образовалась пустота. Белая, стерильная, абсолютно глухая брешь, словно из плотно исписанной тетради кто-то аккуратно, бритвой вырезал один-единственный лист.
Я попыталась вспомнить, где я оставила ключи от своей городской квартиры перед выездом на поиск.
Простая мысль. Автоматическое действие, которое я повторяла сотни раз. Я всегда вешала связку на крючок у зеркала в прихожей. Или клала на тумбочку? Какого цвета был брелок?
Пусто.
Там, где должно было храниться воспоминание о сегодняшнем утре — о том, как я закрывала дверь, как поворачивала замок на два оборота, как спускалась по лестнице к служебной машине, — не было ничего. Чёрный провал. Я помнила, что у меня есть квартира на окраине областного центра. Помнила её планировку, цвет обоев на кухне. Но само утро, момент ухода, связка ключей в руке — исчезли. Их не было. Словно этот кусок моей жизни стёрли резиновым ластиком, оставив на бумаге только серую пыль.
Холодный пот прошиб спину под термобельём.
«Стресс, — лихорадочно сказала я себе, впиваясь ногтями в ладонь через перчатку. Боль отрезвляла. — Просто перегрузка. Мозг умеет выбрасывать из фокуса второстепенные бытовые детали, когда человек работает на пределе».
Но внутренний голос, холодный и беспощадный, ответил сразу: нет. Это не стресс. Это была плата.
Ты взяла чужой след. Ты прочитала то, чего не было на земле. И лес взял своё.
Я сжала зубы так, что челюсти заломило, и быстро, печатными буквами вписала в блокнот:
20:15. Контакт с предметом (компас Руднева). Направление 320. Субъект жив, ориентировочно 300 м. Провал кратковременной памяти: утренний выход из дома, ключи. Фиксировать изменения.
Захлопнув блокнот, я убрала его в карман и застегнула клапан на липучку.
— Лея, — Мила тронула меня за рукав. В её глазах плескалась неподдельная тревога. — Ты в порядке? Ты смотришь в одну точку уже минуту.