Наследие тёмного леса
Огни начали двигаться.
Медленно, почти лениво, они поплыли ближе к поляне. Один из них – самый большой и яркий – отделился от остальных и направился прямо к Лее. Он скользил по воздуху беззвучно, оставляя за собой слабый светящийся след, и с каждым мгновением становился всё ближе, ближе…
Лея замерла. Я видел, как она напряглась, как сжала кулаки, но она не отступала. Огонь приблизился к ней на расстояние вытянутой руки, завис, медленно покружился, словно изучая её.
И тогда я понял. Лес принюхивался. Лес узнавал её, пробовал на вкус её страх, её силу, её… особенность. Он решал, достойна ли она внимания.
Мой разум помутнел от паники.
Я сделал три быстрых шага к костру, схватил флягу с водой, которую оставила София, и выплеснул её в огонь. Шипение было оглушительным. Пар взорвался вверх, и пламя погасло мгновенно, погружая поляну в кромешную темноту.
– Данил, ты спятил?! – закричал Сергей.
– Заткнитесь! – прошипел я, и в моём голосе было столько ярости и страха, что все замолчали. – Ни звука. Не смотрите на них. Не двигайтесь.
Темнота была абсолютной. Я не видел собственных рук перед лицом. Слышал только дыхание группы – частое, прерывистое, паническое – и стук своего собственного сердца.
Огни кружили вокруг нас. Я видел их даже сквозь закрытые веки – призрачные, холодные вспышки света, которые проплывали мимо, касаясь воздуха над нашими головами, скользя по земле. Один из них прошёл так близко от меня, что я почувствовал холод – жгучий, обжигающий, как прикосновение сухого льда к коже.
Я стоял неподвижно, стиснув зубы так сильно, что челюсть свело судорогой. Каждая клеточка моего тела кричала: «Беги!». Но я знал – если побежишь, они последуют. Если закричишь, они услышат. Единственный шанс – замереть и ждать. Ждать, пока им не надоест. Пока они не уйдут.
Секунды тянулись, как часы. Где-то рядом кто-то всхлипнул – Анна, наверное, – но звук оборвался, заглушённый чужой рукой. Сергей что-то бормотал себе под нос, молитву или заклинание, я не разобрал. Мила была пугающе тихой.
А Лея… Лея дышала ровно. Медленно. Я не видел её, но чувствовал – она держалась. Не паниковала. Просто стояла и ждала.
Огни начали удаляться.
Один, потом другой, потом все остальные – они поплыли обратно в лес, растворяясь в темноте между деревьями. Свет меркнул, слабел, пока не осталась только ночь и тишина.
Я ждал ещё минуту. Потом две. Когда я был уверен, что они ушли, достал из кармана зажигалку и чиркнул колёсиком. Маленький жёлтый огонёк вспыхнул, отбрасывая дрожащие тени на лица вокруг меня.
Анна плакала беззвучно, уткнувшись лицом в плечо Милы. Сергей сидел на земле, сжимая сканер так крепко, что костяшки пальцев побелели. София смотрела в пустоту, её лицо было бледным, как у мертвеца.
Лея стояла рядом со мной. Она смотрела туда, куда ушли огни, и выражение её лица было непроницаемым. Потом она повернулась ко мне и встретилась со мной взглядом. В её глазах был вопрос, требование объяснений.
Я опустился на колени у кучи потухших углей, достал из рюкзака сухой спирт и начал разводить огонь заново. Руки дрожали. Слегка, едва заметно, но дрожали. Я надеялся, что в темноте этого не видно, но когда поднял голову, Лея всё ещё смотрела на меня. Она видела.
Пламя разгорелось медленно, неохотно, словно само не хотело возвращаться. Я подложил ещё веток, подождал, пока огонь окрепнет, и только тогда откинулся назад, вытирая ладони о джинсы.
– Что это было? – голос Леи был тихим, но твёрдым. – И не говори, что не знаешь.
Я посмотрел в огонь. Языки пламени плясали, отбрасывая причудливые тени, и на мгновение мне показалось, что я вижу в них лицо Кати. Её улыбку. Её глаза.
– Ловушка, – ответил я хрипло. – Лес расставляет ловушки. Для таких, как мы.
– Для каких «таких»?
– Для чужаков. Для тех, кто не должен здесь быть.
Лея медленно опустилась на землю рядом со мной, не сводя с меня взгляда.
– Ты видел их раньше, – снова не вопрос. Утверждение.
Я кивнул.
– Что случилось?
Я не ответил. Не мог. Если бы я начал говорить, то не смог бы остановиться. Рассказал бы ей всё – про Катю, про то, как мы искали её, про последнюю ночь, когда огни кружили в лесу, и я знал, что они забрали её. Что она больше никогда не вернётся.
Лея, кажется, поняла, что я не буду продолжать. Она кивнула, отвернулась и стала смотреть в огонь.
– Нам нужно быть осторожнее, – сказала она тихо. – Все мы.
– Да, – выдохнул я. – Нужно.
Группа постепенно начала приходить в себя. Сергей убрал свой сканер, София достала еды, Анна вытерла слёзы. Мила сидела тихо, обхватив колени руками, и смотрела в темноту между деревьями. Её губы шевелились, словно она что-то шептала, но я не мог разобрать слов.
Я подбросил ещё веток в костёр и посмотрел на Лею. Она сидела прямо, плечи расправлены, подбородок приподнят. На её лице не было страха. Была настороженность, может быть, но не страх. Она держалась лучше, чем все остальные. Лучше, чем я сам.
И это меня пугало больше всего.
Потому что я понял одну вещь, сидя здесь у огня, глядя на то, как свет играет на её лице. Лес узнал её. Он выделил её из всех нас, подошёл к ней ближе всего, изучил, запомнил. Он принюхался – и ему понравилось то, что он почувствовал.
Охота началась.
И Лея была добычей.
Глава 3
Лея
Утро пришло не с рассветом, а с вязким, тягучим осознанием того, что ночь закончилась, но тьма так и не отпустила.
Я проснулась рывком, словно кто-то толкнул меня в бок, хотя в палатке я была одна. Воздух внутри изменился. Он стал плотным, тяжелым, словно кто-то добавил в него невидимой свинцовой взвеси. Пахло сырым нейлоном, застоявшимся дыханием и чем-то ещё, пробивающимся снаружи – запахом мокрой земли и прелых листьев, но с примесью чего-то сладковатого, тошнотворного.
Спальник прилип к телу холодной, липкой плёнкой. Я провела рукой по лбу – кожа была влажной. Я не помнила снов, но мышцы ныли так, будто я всю ночь бежала или держала оборону. В ушах стоял тонкий, едва слышный звон. Это была тишина. Та самая звенящая, неестественная тишина, которая давит на барабанные перепонки сильнее любого крика. Ни птиц, ни ветра, ни скрипа веток. Абсолютный вакуум.
Я расстегнула молнию палатки. Звук «з-з-з-и-и-п» прозвучал как выстрел.
Выбравшись наружу, я замерла, пытаясь проморгаться. Лес изменился. Это не было чем-то очевидным, вроде перекрашенных листьев. Это было на уровне ощущений, на уровне той части мозга, которая досталась нам от предков-приматов. Деревья словно сделали шаг вперёд, пока мы спали. Их стволы казались толще, грубее, кора напоминала застывшую чёрную лаву, изъеденную глубокими трещинами. Мох свисает с веток длинными седыми лохмотьями, почти касаясь земли, создавая ощущение, что лес надел траурные одежды или саван. Свет пробивался сквозь кроны неохотно, превращаясь в мутное, серо-зелёное месиво. Казалось, мы находимся на дне глубокого, заросшего тиной аквариума.
Я провела ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть это наваждение, вернуть резкость зрению. «Это просто низкое давление, – сказала я себе мысленно. – Туман. Влажность. Обычная метеорология».
Но когда я открыла глаза, лес остался прежним. Враждебным. Наблюдающим.
Группа собиралась у кострища вяло, как люди после тяжелого похмелья или контузии. Движения у всех были замедленные, взгляды – расфокусированные.
Сергей сидел на поваленном бревне, сгорбившись над своим портативным анализатором спектра. Его губы шевелились в беззвучном, лихорадочном бормотании, пальцы нервно бегали по кнопкам, но экран оставался тёмным. Я заметила, как его левая рука то и дело тянется к нагрудному карману куртки, накрывает его ладонью, сжимает ткань, словно проверяя, на месте ли сердце. Или то, что его заменяло. Я знала, что там лежит. Фотография Насти, его дочери. Он держался за этот кусок глянцевой бумаги, как утопающий за обломок корабля, пока реальность вокруг нас трещала по швам.
Ярослав стоял чуть поодаль, методично укладывая свой рюкзак. Он был единственным, кто двигался четко и экономно, но даже на его лице застыло напряжение. Он проверил нож на поясе, поправил лямки и коротко кивнул мне, но в его глазах я увидела ту же настороженность, что чувствовала сама.
Анна стояла у края поляны, скрестив руки на груди так крепко, что куртка натянулась на плечах. Её взгляд был прикован к сестре. В нём читалась паника, смешанная с бессильной злостью.
А Мила… Мила была не с нами.
Физически она находилась в трёх метрах от меня, у старой, искривлённой берёзы. Но ментально она была где-то за гранью. Она гладила грубую, потрескавшуюся кору кончиками пальцев – медленно, чувственно, почти интимно. Её голова была слегка запрокинута, глаза полуприкрыты, а губы растянулись в едва заметной, блаженной улыбке. Это было хуже любого крика ужаса. Она улыбалась пустоте. Или тому, что видела в ней.
– Мила, – окликнула её Анна, голос натянутый, визгливый, чужеродный в этой тишине. – Милочка, отойди оттуда. Не трогай это.
Мила не ответила. Она даже не вздрогнула. Просто перешла к следующему дереву – тёмной ели, истекающей смолой – и прижалась щекой к колючим иглам, словно искала утешения.
– Данил, – я повернулась к нему.
Наш проводник стоял чуть поодаль, у маленькой газовой горелки. Он кипятил воду, но его внимание было сосредоточено не на синем пламени, а на периметре лагеря. Он стоял вполоборота, правая рука расслабленно висела вдоль тела, но я знала, что пальцы находятся в сантиметре от рукояти ножа на поясе.
– С ней всё нормально? – спросила я тихо, кивнув на Милу.
Он не сразу ответил. Я увидела, как напряглись желваки на его скулах. Взгляд его тёмных глаз скользнул по мне, оценивая моё состояние, потом вернулся к лесу.
– Она чувствительная, – сказал он глухо. Голос звучал хрипло, как будто он давно не говорил. – Лес влияет на таких. Он прощупывает их, ищет трещины.
– Что значит «таких»? – переспросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Мне нужны были факты, медицинские термины, а не мистика. – У неё шок? Гипоксия? Обезвоживание?
Данил поднял на меня взгляд – тяжёлый, непроницаемый, как чёрная вода в колодце. В нём мелькнуло что-то, от чего кожа на моём затылке натянулась. Не сочувствие. Предупреждение.
– Чувствующих, – бросил он и отвернулся, выключая горелку. – Пей кофе. Нам нужно идти.
Кофе был горьким и отдавал металлическим привкусом кружки, но тепло немного разогнало туман в голове. Мы свернули лагерь быстро, почти не разговаривая. Ярослав помог Сергею подняться, тот двигался как во сне, прижимая руку к груди. Никто не хотел задерживаться здесь. Казалось, что сама земля под ногами пытается нас вытолкнуть – или, наоборот, поглотить.
Мы двинулись дальше.
Мила шла впереди. Она не спрашивала дороги, не смотрела под ноги. Она двигалась плавно, словно в трансе, огибая корни и ямы, которых не видела. Казалось, её вёл невидимый поводок. Анна семенила рядом, хватала сестру за рукав, шептала что-то, но Мила только кивала невпопад и продолжала идти.
Я шла следом, пытаясь вернуть себе чувство контроля. Я считала шаги. Проверяла компас. Пыталась наложить наш маршрут на карту в планшете. Но логика рассыпалась, как мокрая бумага. Стрелка компаса подрагивала, неохотно указывая на север, а потом вдруг резко отклонялась на запад, словно магнитное поле Земли здесь было пьяным. GPS показывал отсутствие сигнала.
– Мы идём на северо-восток, – пробормотала я себе под нос, глядя на мох на деревьях. – Всё правильно.
Но ощущение было другим. Ощущение было, что мы идём не куда-то, а вглубь. Вглубь чьего-то желудка.
Время здесь текло странно. Вязко. Словно мы шли сквозь прозрачную патоку. Часы на моей руке показывали, что прошло сорок минут, но ноги ныли так, будто мы маршировали полдня. Свет не менялся. Тени не двигались.
Поляну мы нашли внезапно. Лес просто расступился, как будто кто-то раздвинул тяжёлые бархатные шторы.
Мы вышли в идеально круглый просвет среди деревьев. Трава здесь была не зелёной и не жёлтой, а какой-то блёклой, серой, словно из неё высосали весь хлорофилл. А в центре этого мёртвого круга возвышался Камень.
Это был монолит. Огромный, неправильной формы, высотой метра в два. Он казался инородным телом, застрявшей костью в горле леса. Его поверхность была не серой, как обычный гранит, а почти чёрной, пористой. И по всей этой поверхности змеились руны. Они не были высечены зубилом. Они словно вросли в камень, проступили изнутри, как вздувшиеся вены под кожей.
Воздух над камнем дрожал, как над раскалённым асфальтом в июле, хотя здесь было холодно. Пар изо рта вырывался густыми облаками.
– Боже мой… – выдохнула София. Её голос дрогнул, но не от страха, а от благоговения. – Вы видите это?
Она бросилась вперёд, на ходу выхватывая блокнот и карандаш. Забыв об осторожности, забыв о том, где мы, она превратилась в чистого учёного.
– Это же… это невозможно, – бормотала она, опускаясь на колени перед монолитом. Она водила пальцем по воздуху в сантиметре от рун, боясь коснуться, но не в силах оторваться. – Это не скандинавские руны. И не славянские резы. Это какая-то прото-письменность. Посмотрите на геометрию! Спирали переходят в углы… Это символика запирания. Или удержания.
Сергей подошёл следом. Он достал свой сканер, и в тишине поляны раздался резкий, истеричный писк прибора. Ярослав остался чуть позади, настороженно оглядывая периметр, его рука легла на пояс.
– Энергетика зашкаливает, – пробормотал Сергей, глядя на экран безумными глазами. – Электромагнитный фон… радиация в норме, но… боже, посмотрите на колебания! Это как сердцебиение.
Он снова хлопнул себя по карману. Раз, два. Нервный тик. Его лицо было бледным, но в глазах горел тот же фанатичный огонь, что и у Софии. Он не боялся. Он искал ответы. Он искал способ вернуть то, что потерял.
– Это аномалия, – сказал он громче, обращаясь скорее к камню, чем к нам. – Здесь законы физики… искривлены.
Я стояла в стороне, чувствуя, как внутри нарастает тошнота. Этот камень мне не нравился. Он вызывал у меня иррациональное, животное желание бежать. Или упасть ниц. Мой мозг, привыкший к схемам и инструкциям, буксовал, не находя в картотеке подходящего файла для описания этого.
Вдруг Мила сделала шаг вперёд. Бесшумно, как призрак. Она прошла мимо Софии, мимо Сергея. Анна дёрнулась за ней:
– Мила, нет!
Но было поздно.
Мила подошла к монолиту вплотную. Её лицо разгладилось, стало пустым и прекрасным, как у античной статуи. Она медленно наклонилась и прижалась щекой к шершавой чёрной поверхности. Закрыла глаза.
Воздух вздрогнул.
Я не знаю, как описать это иначе. Это было похоже на инфразвуковой удар. Уши заложило, как при взлёте самолета. Давление резко упало, а потом скакнуло вверх.
– Они спали… – прошептала Мила. Её голос изменился. Он стал ниже, глубже, в нём появились вибрирующие нотки, которых не могло быть у молодой девушки. – Так долго спали в темноте. Но теперь… теперь они чувствуют нас. Они проснулись.
Ледяная игла вонзилась мне в основание черепа. Волосы на руках встали дыбом.
– Отойди от неё! – крикнула я Анне, которая пыталась схватить сестру, и сама бросилась к Миле.
Я хотела просто оттащить её. Разорвать этот контакт. Моя нога поехала на скользкой, мёртвой траве. Я потеряла равновесие, падая вперёд, и инстинктивно выбросила руку, чтобы опереться о камень.
Это не было случайностью. В последнюю долю секунды я почувствовала, как что-то тянет мою руку. Как магнит тянет железную опилку. Я не хотела касаться его, я боялась его до одури, но моё тело предало меня.
Ладонь с размаху в печаталась в холодную, пористую поверхность.
И мир взорвался.
Это не был звук. Это был удар по всем чувствам сразу.
Первой пришла тошнота – чёрная, маслянистая волна, которая вывернула желудок наизнанку. Земля ушла из-под ног. Гравитация исчезла.
Затем – холод. Не тот холод, что снаружи. Это был абсолютный ноль, влившийся в мою руку, мгновенно заморозивший кровь в венах, превративший кости в лёд. Боль была ослепительной.
Звуки выключили. Я видела, как открывается рот Анны в беззвучном крике, как София отшатывается, роняя блокнот, как Ярослав хватается за голову, но я слышала только гул. Низкий, утробный гул, идущий из-под земли, из самых корней мироздания. Вибрация передавалась через мою руку во всё тело, тряся меня, как куклу.
А потом я увидела их.
Не прямо перед собой. Там, на периферии. На границе поляны, за деревьями.
Тени.
Это не была игра света. Это были разрывы в пространстве. Высокие, размытые силуэты, сотканные из гудрона и дыма. Они стояли неподвижно между деревьями. Десятки. Сотни. Они не имели лиц, но я чувствовала их взгляды. Холодные, липкие, голодные взгляды, скользящие по моей коже.
Я резко повернула голову влево, пытаясь сфокусироваться на одной из Теней. Пусто. Только старый пень и папоротник.
Я вернула взгляд к камню – и снова увидела их краем глаза. Они стали ближе. Они сделали шаг, пока я не смотрела.
Мне казалось, что лес дышит мне в затылок. Я чувствовала запах – не гнили, нет. Запах озона, электричества и горялой плоти.
– Отпусти… – попыталась сказать я, но язык онемел.
Я рванулась, пытаясь оторвать руку от камня. Она не слушалась, словно вросла в породу. Камень пил меня. Он пил моё тепло, мой страх, мою жизнь.
Вдруг чья-то рука жестко схватила меня за плечо и дёрнула назад.
Связь прервалась с влажным, чмокающим звуком. Меня отшвырнуло прочь, и я упала на колени, хватая ртом воздух.
Звуки вернулись лавиной. Писк сканера Сергея, испуганный вскрик Анны, шум крови в ушах.
Я подняла голову, трясясь всем телом.
Надо мной стоял Данил. Он не смотрел на меня. Он стоял, широко расставив ноги, закрывая меня собой от камня. В его правой руке был нож – длинный, с черным лезвием. Но смотрел он не на камень.
Он смотрел в чащу. Туда, где я видела Тени.
Его поза была позой зверя, загнанного в угол, но готового убивать. Скулы побелели от напряжения.
Медленно, очень медленно он перевел взгляд на меня. В его глазах не было вопроса «ты в порядке?». В них был ужас узнавания.
– Ты видела, – сказал он. Не спросил. Утвердил.
Я посмотрела на свою ладонь. Кожа была красной, воспаленной, с четким отпечатком текстуры камня, словно клеймо. Руку всё ещё покалывало тысячами ледяных иголок.
– Да, – прохрипел я. Мой голос сорвался. – Тени. Они там.
Данил кивнул, коротко и жестко. Он убрал нож в ножны, но руку с рукояти не снял.
– Подъём, – скомандовал он, оборачиваясь к остальным. Его голос хлестнул как кнут, заставив Сергея выронить сканер, а Анну замолчать. – Уходим. Немедленно.
– Но показатели… – начал Сергей, поднимая прибор. – Мы не закончили измерения! Это феноменально, я должен…
– Мы уходим! – рявкнул Данил. В его голосе прорезалось рычание. – Здесь нечего изучать. Это не аномалия, Сергей. Это могильник. И мы только что постучали в дверь.
София поспешно подняла блокнот, её руки дрожали. Ярослав, уже стоящий на ногах и готовый к движению, кивнул Данилу, поддерживая решение. Анна уже тянула упирающуюся, блаженно улыбающуюся Милу прочь от камня.
Я поднялась на ватные ноги. Меня мутило. Я бросила последний взгляд на камень. Руны, казалось, пульсировали слабым, едва заметным фиолетовым светом. А за деревьями, в глубокой тени, что-то шевельнулось. Бесшумно. Быстро.
– Идём, Лея, – Данил оказался рядом. Он не коснулся меня, но я почувствовала жар, исходящий от его тела.
Я посмотрела на него. Впервые я не искала логического объяснения. Я не думала о том, что он груб или скрытен. Я думала только о том, что он единственный, кто видит то же, что и я. Мой рационализм треснул, и в эту трещину хлынул первобытный ужас.
– Они идут за нами? – спросила я шепотом, пока мы быстро шагали прочь с поляны.
Данил на секунду замедлил шаг, поравнявшись со мной.
– Они никуда не идут, – ответил он тихо, глядя прямо перед собой. – Они уже здесь. Просто мы их раньше не видели.
Мы нырнули под сень деревьев, оставляя проклятую поляну за спиной. Но чувство взгляда в спину не исчезло. Оно стало сильнее. Липким, тяжелым грузом оно висело на плечах. Я знала: теперь мы помечены. Мы коснулись звонка. И Хозяева вышли встречать гостей.
Глава 4
Данил
Лес пах не хвоей и не сыростью. Он пах старой, застоявшейся кровью, которую пытались смыть дождём, но она въелась в землю слишком глубоко.
Этот запах я узнал бы из тысячи. Сладковатый, металлический, вызывающий спазм в желудке. Обычные люди – грибники, туристы – его не замечают. Они чувствуют «свежесть» или «аромат прелых листьев». Но я не турист. Я – цепной пёс, который восемь лет бегает по этому лесу на коротком поводке вины.
Мы шли уже третий час после той проклятой поляны с Камнем. Группа была на грани. Я слышал это спиной: сбитое дыхание Сергея, который тащил свой бесполезный сканер, как крест на Голгофу; нервное шмыганье носом Анны; шаркающие шаги Милы.
Лея шла молча. Она держалась сразу за мной, след в след. Я чувствовал её взгляд на своём затылке – тяжелый, сверлящий. После того, что случилось у Камня, после того как я увидел свет в её руках, что-то изменилось. Она больше не была просто «клиентом». Она стала эпицентром бури. И она начинала понимать, что я знаю больше, чем говорю.
Тропа виляла, уводя нас всё глубже в бурелом. Деревья здесь стояли так плотно, что приходилось протискиваться боком. Ветки цеплялись за одежду, как костлявые пальцы, пытаясь удержать, остановить.
– Стой!
Крик Софии заставил меня замереть. Рука привычно легла на нож.
Я обернулся. София стояла на коленях в грязи, чуть в стороне от тропы, разгребая руками прошлогоднюю листву.
– Здесь… смотрите.
Мы подошли. Сергей посветил фонарем, хотя день был в разгаре, но под кронами царили вечные сумерки.
На влажной земле, наполовину втоптанный в грязь, лежал фантик. Ярко-синий, блестящий, чужеродный в этом серо-зеленом мире. Обертка от шоколадного батончика «Марс».
– Свежий, – прошептала София, поднимая его пинцетом (откуда у неё пинцет? Ах да, она же исследователь). – Краска не выцвела. Ему не больше трех дней.
А рядом, в вязкой глине, отчетливо виднелся след.
Маленький. Слишком маленький для взрослого. Рифленая подошва детского ботинка. Размер тридцать второй, не больше.
– Это они, – выдохнула Анна. В её голосе зазвучала надежда, от которой мне стало больно. – Дети были здесь! Они живы! Мы на верном пути!
Сергей навел камеру на след, его руки тряслись.
– Нужно зафиксировать… – бормотал он. – Вектор движения… глубина отпечатка…
Я смотрел на след и чувствовал, как внутри всё леденеет. След был слишком четким. Слишком заметным. Лес обычно прячет следы. Если он показывает их – значит, он хочет, чтобы мы шли туда. Это не улика. Это сыр в мышеловке.
– Идем, – сказал я жестко. – Нельзя стоять.
– Но мы нашли их след! – возмутилась Анна. – Нужно кричать! Аукать! Вдруг они рядом?
– Если бы они были рядом, они бы уже вышли, – отрезал я. – Идем.
Я двинулся дальше, но теперь каждый шаг давался труднее. Надежда группы давила мне на плечи. Они думали, что мы в шаге от спасения. Я знал, что мы в шаге от могилы.
Метров через пятьсот лес изменился. Подлесок исчез. Мы вышли в рощу старых, больных берез. Их стволы были не белыми, а грязно-серыми, покрытыми черными наростами чаги. Они стояли, скрючившись, как старухи в очереди за смертью.
В центре рощи стояла огромная береза, расколотая молнией надвое. В месте раскола чернело глубокое дупло.
Меня потянуло туда. Не магией. Памятью.
Я знал это дерево.
Восемь лет назад я пробегал мимо него. Я помнил этот черный зев.
– Данил? – голос Леи прозвучал настороженно.
Я не ответил. Я подошел к дереву. Дупло было на уровне моей груди. Из темноты что-то виднелось. Что-то цветное. Ткань.
Мое сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, перекрывая кислород.
Я протянул руку. Пальцы дрогнули, коснувшись грубой, гнилой древесины. Я нащупал ткань – влажную, холодную – и потянул.
На свет появилась кукла.
Она была грязной. Платье, когда-то розовое в белый горошек, стало землисто-серым. Один глаз – пуговица – болтался на ниточке. Второй был оторван с мясом. Волосы из пакли свалялись в колтун.
Время остановилось.
Звуки леса – дыхание людей, скрип веток, далекий шум ветра – исчезли. Остался только звон в ушах. Высокий, пронзительный писк.
Я знал эту куклу.
Я мог бы с закрытыми глазами описать заплатку на её спине. Я знал, что внутри, в набивке, спрятана монетка – пять рублей, которую Катя зашила туда "на удачу".