Наследие тёмного леса
– Катя… – губы шевельнулись, но звука не было.
Перед глазами вспыхнула картинка. Яркая, как взрыв.
Лето. Солнце бьет сквозь листву. Кате четырнадцать, но она всё ещё таскает эту дурацкую куклу, потому что "это мой талисман, Дань, отстань". Она смеется, убегая вперед по тропинке. Синяя джинсовка, русые волосы.
– Не отставай, черепаха! – кричит она.
Я смеюсь в ответ. Я иду следом. Я уверен, что ничего не случится. Это наш лес. Мы знаем здесь каждую кочку.
А потом – тишина. Я выхожу на поляну, а её нет. Только кукла лежит у корней. И тишина. Бесконечная, страшная тишина, в которой я кричу её имя, пока не срываю голос.
Флешбэк ударил под дых. Я пошатнулся, опираясь рукой о дерево. Меня тошнило. Реальность поплыла. Мне казалось, что я снова там, восемь лет назад. Что я снова мальчишка, который потерял сестру и боится вернуться домой к матери.
Я стоял, сжимая в руке грязную тряпку, и меня трясло.
– Данил?
Кто-то коснулся моего плеча.
Я дернулся, как от удара током, разворачиваясь.
Лея.
Она стояла совсем близко. В её глазах не было жалости, которую я ненавидел. В них было понимание. Глубокое, спокойное, безмолвное понимание. Она перевела взгляд с моего лица на куклу в моей руке.
– Это не детей, да? – спросила она тихо. – Не тех, которых мы ищем.
Я попытался вдохнуть, но грудь была скована железным обручем.
– Нет, – мой голос звучал как скрежет камней. – Это… моей сестры.
Группа затихла. Даже Сергей перестал возиться с приборами.
– Кати? – спросила Лея.
– Да. Она… она пропала здесь. Восемь лет назад. Мы нашли только это. – Я поднял куклу, и рука моя дрожала так сильно, что игрушка плясала. – Я думал… я думал, я пережил это. Но Лес… он ничего не забывает. Он хранит всё.
Я отвернулся, пряча лицо. Стыд обжег щеки. Проводник. Защитник. А сам стою и трясусь над старой игрушкой, как сломленный ребенок.
Лея не отошла. Она сделала шаг ближе. Я чувствовал тепло её тела.
– Ты не виноват, – сказала она.
– Я виноват, – выплюнул я. – Я был старшим. Я должен был присматривать. Я отвлекся на минуту. На одну гребаную минуту. И она исчезла.
– Тебе больно, – констатировала она. Не вопрос. Факт.
Она протянула руку и накрыла мою ладонь – ту, в которой я сжимал куклу.
И мир взорвался.
Нет, не звуком. Ощущением.
В момент, когда её кожа коснулась моей, произошел разряд.
Это было похоже на то, как если бы вы коснулись оголенного провода, но вместо боли получили экстаз. Волна тепла – горячего, живого, золотого – ударила от её руки в мою. Она пронеслась по венам, выжигая холод, выжигая страх, выжигая ту липкую тьму, которая жила во мне восемь лет.
Это была магия. Чистая, дикая, неконтролируемая.
Воздух вокруг нас завибрировал. Я увидел, как волосы Леи слегка поднялись, наэлектризованные. Между нашими пальцами проскочила видимая искра – голубоватая, яркая.
Я посмотрел ей в глаза. Её зрачки расширились. Она тоже это чувствовала. Мы были замкнутой цепью.
Это напугало меня больше, чем лес. Это было слишком интимно. Слишком мощно.
Я хотел отдернуть руку, но не мог. Тепло было наркотиком. Оно заглушало боль.
– Что это? – прошептала Лея, не отрывая взгляда от наших рук.
– Не знаю, – хрипло ответил я. – Резонанс.
Мы стояли так секунду, две, вечность. Лес затих, словно испугавшись этой вспышки света посреди своей тьмы.
А потом тишину разорвал голос.
– Данечка…
Я замер. Кровь отхлынула от лица. Тепло Леи исчезло, сменившись ледяным ужасом.
Голос доносился со стороны.
Я медленно, очень медленно повернул голову.
Мила стояла у соседнего дерева.
Она стояла неестественно ровно, руки по швам. Её голова была наклонена к плечу под странным углом, словно шея была сломана. Но смотрела она на меня.
И улыбалась.
Это была не улыбка Милы. Это была улыбка, которую я знал лучше своей собственной. Улыбка с щербинкой между передними зубами. Улыбка моей сестры.
– Ты нашел её, – сказала Мила.
Голос был не её. Это был голос четырнадцатилетней девочки. Звонкий, но с эхом, будто она говорила из дна колодца.
– Мою куклу. Ты сохранил её?
Анна зажала рот рукой, её глаза полезли на лоб.
– Мила? – прошептала она.
Мила не посмотрела на сестру. Она смотрела только на меня. Её глаза начали меняться – радужка выцветала, становясь серой, как у Кати.
– Ты обещал, что мы поиграем, – сказала она, делая шаг ко мне. – Помнишь? Ты обещал, что мы пойдем домой вместе. Но ты ушел. А я осталась. Здесь холодно, Даня. И темно.
– Катя… – выдохнул я. Ноги подкосились.
– Не слушай! – Лея дернула меня за руку, её ногти впились мне в кожу. – Данил, это не она! Это ловушка!
– Она хочет забрать тебя у меня? – лицо Милы исказилось в гримасе детской обиды, которая выглядела жутко на взрослом лице. – Не отдавай меня ей. Иди ко мне. Иди сюда. Я покажу тебе, где я сплю.
Она протянула руку.
И я почувствовал, как меня тянет к ней. Не физически. Душой. Часть меня – та, сломленная, виноватая часть – хотела пойти. Хотела верить, что это она. Что я могу всё исправить.
– Она здесь, – прошептала Мила-Катя, и её голос упал до инфразвука, от которого задрожали деревья. – Она хочет играть. И ты будешь водить.
Тень за её спиной сгустилась, приобретая очертания. Огромные. Нечеловеческие.
Охота началась по-настоящему. И приманкой была моя мертвая сестра.
Глава 5
Лея
Сон не шёл. Он ходил кругами вокруг палатки, царапался в брезент, но внутрь не заходил. Я лежала на спине, уставившись в темноту, где угадывался провисший от сырости потолок, и слушала. Слушала, как остывает лес. Как трещит догорающий костёр. Как дышит во сне София в соседнем спальнике – тихо, с присвистом.
Но громче всего я слышала собственную кровь.
Она шумела в ушах, пульсировала в кончиках пальцев, особенно в той руке, которую сегодня держал Данил. Это было глупо, иррационально, но я всё ещё чувствовала фантомное тепло его ладони. Оно не смывалось, не выветривалось. Словно он оставил на мне невидимый ожог, отпечаток своей тревоги и своей силы. Это ощущение раздражало. Я привыкла контролировать своё тело, свои реакции, но сейчас кожа предавала меня, сохраняя память о прикосновении, которого я не просила.
Я перевернулась на бок, сжав подушку. Закрыла глаза. Перед внутренним взором тут же всплыла та кукла. Грязная, тряпичная, с оторванным глазом. И голос Милы – чужой, скрипучий, мёртвый: «Она хочет играть».
Меня передёрнуло. Я села, отшвыривая спальник. В палатке было душно, пахло старым пухом и несвежими носками. Мне нужно было вдохнуть. Просто вдохнуть холодного воздуха, чтобы прочистить мозги и вернуть ту Лею, которая верит в статистику и поисковые квадраты, а не в одержимость.
Я выбралась наружу, стараясь не шуметь молнией.
Ночь была густой, как нефть. Костёр почти умер – осталась лишь горстка рубиновых углей, подёрнутых серым пеплом. Они давали слабый, дрожащий свет, которого хватало лишь на пару метров. Дальше начиналась стена тьмы.
Лагерь спал. Палатка Сергея стояла чуть поодаль, оттуда доносился ритмичный, надсадный храп. Наверное, он принял снотворное или успокоительное. После того, что случилось у дерева с дуплом, у него тряслись руки так, что он не мог удержать кружку. Я видела, как он перед сном минут десять сидел, глядя на фотографию Насти, гладил её большим пальцем, шептал что-то. Это был его ритуал. Его способ не сойти с ума.
Анна и Мила спали в одной палатке. Оттуда не доносилось ни звука. Надеюсь, Мила спит. Надеюсь, та сущность, что говорила её ртом днём, тоже спит.
Только один человек не спал.
Я увидела его сразу. Данил.
Он сидел на поваленном стволе дерева на границе света и тени. Спина прямая, напряжённая, как натянутый лук. Он не шевелился, не курил, не смотрел в телефон. Он смотрел в лес. Его поза выражала абсолютную, хищную готовность. Так сидит сторожевой пёс, который почуял волка, но ещё не залаял, чтобы не спугнуть стаю.
Я хотела подойти к нему. Спросить: «Что ты знаешь? Почему ты так боишься?» Но я замерла, не сделав и шага. Что-то остановило меня. Какой-то инстинкт, древний, как сам этот лес, шепнул: «Замри».
И тогда я услышала звук.
Сначала мне показалось, что это ветер гонит сухую листву по земле. Шорох. Тихий, шуршащий, множественный. Ш-ш-ш-ш… Но ветра не было. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, влажный.
Звук усилился. Теперь это напоминало не листья, а тысячи крошечных ножек, перебирающих по сухой земле. Как будто миллион тараканов бежал по бетону. Или сухих пальцев скребли по коре. Звук шёл не с одной стороны. Он шёл отовсюду. Он окружал нас.
Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, гулко и больно. Я почувствовала, как холодные мурашки побежали по спине, поднимая волоски на затылке.
Я посмотрела на Данила.
Он уже стоял. Я не видела, как он встал – это произошло мгновенно, беззвучно. В его руке тускло блеснул длинный нож. Он медленно поворачивал голову, сканируя периметр.
Наши взгляды встретились через угасающий костёр. Я ждала, что он подмигнёт, покажет жест «тихо», сделает что-то успокаивающее.
Но я увидела его глаза. В них плескался ужас. Настоящий, животный ужас человека, который знает, что сейчас умрёт.
– ПОДЪЁМ! – его крик разорвал тишину, как взрыв гранаты. – ВСЕ К КОСТРУ! БЫСТРО!
Лагерь взорвался хаосом.
Ярослав выскочил из своей палатки первым – босиком, но с топором в руке. Его реакция была мгновенной, военной. Он не задавал вопросов, сразу занял позицию спиной к палаткам девушек.
Сергей вывалился следом, запутавшись в спальнике, упал лицом в грязь, вскочил, прижимая к груди свой драгоценный сканер. Он был в одном ботинке, глаза безумные.
– Что? Кто здесь?! – его голос сорвался на визг.
Из соседней палатки выбралась Анна, волоча за собой Милу. София выползла на четвереньках, хватая ртом воздух.
– Данил? – крикнула я, подбегая к нему. – Что это за звук?
Он не ответил. Он схватил канистру с остатками бензина для горелки и плеснул прямо в угли. Пламя взревело, взметнулось вверх на полтора метра, ослепляя нас, но отбрасывая тьму назад.
И в этом свете мы увидели их.
Они вышли из леса.
Сначала я подумала, что это дым. Чёрные, клубящиеся сгустки, которые стелились по земле. Но дым не движется против тяги. Дым не имеет когтей.
Это были Тени. Материальные сгустки мрака, плотные, как гудрон. Они не имели чётких человеческих черт – это были гротескные, вытянутые силуэты с длинными, неестественно изломанными конечностями. Их «головы» были просто уплотнениями тьмы, но я чувствовала, что они смотрят.
Их было много. Десятки. Они текли между деревьями, перетекали через кусты, окружая нашу поляну плотным, пульсирующим кольцом.
Шорох, который я слышала, был звуком их касания к земле. Звуком смерти.
– Господи, Иисусе… – заскулил Сергей. Он попятился, наткнулся на Софию, чуть не сбил её с ног. Его рука судорожно, до боли вжалась в нагрудный карман куртки. Я слышала, как он шепчет: – Настя, папа здесь… папа здесь…
Он сходил с ума на моих глазах. Его реальность треснула.
– Не разбегаться! – заорал Данил, перекрывая шум крови в ушах. – К свету! Держитесь света! Ярослав, следи за тылом!
Тень метнулась к нам слева – быстрая, как бросок кобры.
Данил среагировал мгновенно. Он шагнул навстречу, взмахнул ножом, целясь в то, что должно было быть шеей твари.
Я увидела, как сталь прошла сквозь черноту. Никакого сопротивления. Словно он ударил воздух. Тень даже не замедлилась. Она просто… протекла сквозь лезвие.
И засмеялась.
Это был не смех. Это был звук трения пенопласта о стекло, умноженный на сто. Звук, от которого заболели зубы и из носа пошла кровь.
– Ножи не работают! – крикнул Данил, отскакивая назад. Тень хлестнула его «рукой» – удлинившимся отростком тьмы. Удар не разрезал куртку, но Данил отлетел на два метра, словно его сбил грузовик. Он упал, перекатился, пытаясь встать. – Огонь! Им нужен огонь!
Ярослав, поняв, что топор бесполезен, швырнул его и схватил из костра горящее полено. Он встал перед Сергеем и Софией, размахивая импровизированным факелом.
– Назад! Пошли вон! – ревел он, и тени шарахались от огня, шипя как масло на сковороде.
София, очнувшись от ступора, схватила ещё одну горящую ветку и начала размахивать ею перед собой.
– Не подходите! – визжала она.
Они боялись огня. Но костёр прогорал. Бензин выгорал быстро, и пламя уже начинало оседать. Тени видели это. Они ждали. Они сжимали кольцо.
Я чувствовала холод.
Это был не просто ночной холод. Это была волна абсолютного нуля, исходящая от этих тварей. Мороз пробирал до костей, превращая дыхание в ледяную крошку, сковывая движения. Мои пальцы онемели. Я пыталась достать сигнальную ракету из кармана, но руки не слушались, были как деревянные.
– Мила! – крик Анны заставил меня обернуться.
Мы были так заняты обороной периметра, что пропустили атаку изнутри. Одна из Теней – маленькая, юркая, похожая на паука – проскользнула по земле мимо костра и выросла за спиной у девушек.
Анна стояла спиной к ней, закрывая собой сестру. Тень поднялась, нависая над ними чёрной башней. Я увидела когти – длинные, изогнутые, блестящие в свете углей, как обсидиан. Они были нацелены не на Анну. Они тянулись к Миле.
Мила видела Тень. Она смотрела прямо на неё через плечо сестры. И она не кричала. Она улыбалась – той же жуткой, блаженной улыбкой, что и днём.
– Пришли… – прошептала она. Я прочитала это по губам.
Тень замахнулась.
Всё происходило в замедленной съёмке. Я видела, как когти опускаются. Видела, как Данил пытается подняться с земли, но его ноги скользят в грязи. Видела, как Ярослав оборачивается, но он был слишком далеко. Видела ужас в глазах Анны, которая начала оборачиваться, но слишком медленно.
Никто не успевал.
Тень должна была разорвать их.
И в этот момент во мне что-то щёлкнуло.
Это было похоже на звук лопнувшей струны внутри черепа. Страх исчез. Паника исчезла. На их место пришло что-то другое. Древнее. Яростное. Горячее.
Это было чувство абсолютного, нестерпимого НЕТ.
Я не думала. Я не принимала решений. Моё тело действовало само, повинуясь инстинкту, о котором я не подозревала.
Я бросилась вперёд, вклиниваясь между Анной и Тенью. Я подняла руку – не как щит, а как оружие. Я хотела ударить эту тварь. Я хотела уничтожить её.
– НЕТ!!!
Крик вырвался из моего горла, но это был не мой голос. Это был рёв, от которого завибрировали рёбра.
И в тот момент, когда моя ладонь должна была коснуться черноты, мир стал белым.
Вспышка родилась не снаружи. Она родилась внутри меня. Я почувствовала, как в центре груди взорвалась сверхновая звезда. Боль была ослепительной – словно мне в вены залили расплавленный свинец. Жар прокатился по артериям, сжигая кислород, ударил в плечо, пронесся по руке и вырвался через ладонь.
БА-БАХ!
Звук был похож на удар грома прямо над ухом. Ударная волна чистого Света сорвалась с моих пальцев.
Это был не фонарь. Не огонь. Это была концентрированная, белая, яростная энергия. Она ударила в Тень, и та не просто отступила – она взорвалась. Её разорвало в клочья, испарило, превратив в облако чёрного дыма, который тут же сгорел, не оставив и пепла.
Воздух наполнился резким, едким запахом озона – как после сильнейшей грозы – и ароматом горячей сосновой смолы.
Свет не погас. Он лился из меня потоком, пульсируя в такт бешеному стуку сердца. Я видела свои вены сквозь кожу – они светились ярко-голубым, почти неоновым светом, словно под кожей текла не кровь, а жидкий лазер.
Тени вокруг лагеря завизжали. Это был многоголосый хор боли и страха. Свет обжигал их. Он был для них кислотой. Они шарахнулись назад, закрываясь лапами, растворяясь в деревьях, убегая в темноту так быстро, как только могли.
Через секунду поляна была пуста.
Я стояла посреди лагеря, вытянув руку. Меня трясло. Крупной, неконтролируемой дрожью. Зубы стучали. Свет начал угасать, втягиваясь обратно в кожу, но ладонь всё ещё дымилась. От неё поднимался тонкий серый парок.
Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Это была тишина шока.
Я слышала, как Анна судорожно глотает воздух. Как скулит Сергей, скорчившись на земле. Как тяжело дышит Ярослав, всё ещё сжимая горящее полено.
Я медленно опустила руку. Она казалась чужой. Тяжёлой, онемевшей, словно я отлежала её, но при этом она горела изнутри. Я посмотрела на свою ладонь. Кожа была красной, воспалённой, как при сильном солнечном ожоге. Но боли почти не было. Был только холод. Страшный, могильный холод, который начал заполнять ту пустоту, где секунду назад бушевал огонь.
Я подняла голову.
Все смотрели на меня.
Анна прижимала к себе Милу, глядя на меня широко распахнутыми глазами, в которых читалось благоговение пополам с ужасом. София застыла с потухшей веткой в руке. Ярослав смотрел на меня с профессиональным интересом медика, смешанным с недоверием.
Я искала глазами Данила.
Он поднимался с земли, отряхивая куртку. Он не пострадал, если не считать грязи. Он медленно выпрямился, убрал нож в ножны с сухим щелчком. И посмотрел на меня.
Я ждала чего угодно. Благодарности? Удивления? Вопросов?
Но я увидела его лицо в отсветах углей, и моё сердце, которое только начало успокаиваться, снова ухнуло вниз.
Он был бледен. Его губы были сжаты в тонкую линию. А в глазах…
В его глазах плескался УЖАС.
Он смотрел на меня не как на спасительницу. Он смотрел на меня так, как смотрел на Тени. Как на монстра. Как на угрозу, которая страшнее всего, что живёт в этом лесу.
Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Увеличивая дистанцию.
– Данил… – прохрипела я. Горло саднило, словно я наглоталась битого стекла. – Что… что это было?
Он не ответил. Он смотрел на мои руки, с которых всё ещё слетали редкие голубоватые искры. Его взгляд был тяжёлым, узнающим. Он знал. Он видел это раньше. Или слышал об этом.
– Не подходи, – сказал он тихо. Голос был ровным, но в нём звенела сталь. – Не подходи ни к кому сейчас. Ты нестабильна.
– Я спасла их! – крикнула я, и от моего голоса пламя костра вдруг полыхнуло ярче, а трава под ногами покрылась инеем.
Данил дёрнулся, словно от удара.
– Ты не понимаешь, – прошептал он, и в его голосе прозвучала такая безнадёжность, что мне стало страшнее, чем во время атаки. – Ты не понимаешь, что ты такое.
Я посмотрела на свои руки. На вены, которые медленно гасли под кожей. На пар, идущий от пальцев.
Я не знала, кто я.
Но Данил знал. И это знание пугало его до смерти.
Глава 6
Данил
Рассвет пришёл не как избавление, а как приговор. Небо над лесом посерело, налилось свинцом, словно само не решалось пролить свет на то, что случилось ночью. Солнца не было. Был только мутный, рассеянный полумрак, который делал тени между деревьями ещё гуще.
Я не спал. Не мог. Глаза жгло от дыма и бессонницы, мышцы ныли от напряжения, но спать было нельзя. Я сидел у костра, методично ломая сухие ветки на мелкие части – хруст, хруст, хруст – и скармливая их умирающему пламени. Огонь шипел, поедая сырую древесину, и этот звук был единственным живым в мертвой тишине утра.
Я смотрел на палатку Леи.
Она спала. Вырубилась сразу после приступа, рухнула в палатку, как перегоревшая лампочка, у которой перерезали провода. Анна укрыла её спальником, проверила пульс и вышла ко мне, качая головой. «Жива, но холодная как лёд», – прошептала она, и в её взгляде я прочитал не облегчение, а страх. И упрёк. Безмолвный, тяжёлый упрёк: «Ты привёл нас сюда. Ты виноват».
Может, я и виноват. Я знал, что Лес – это не парк. Знал, что он голоден. Знал, что границы между мирами истончились до толщины папиросной бумаги. Но я не знал главного. Я не знал, что веду сюда не просто спасателя, а Наследницу.
Я посмотрел на свои руки. Грязь под ногтями, мозоли от рукояти ножа, старый шрам на большом пальце. Обычные человеческие руки. Они не могли остановить Тень. А её руки – смогли.
Я видел Наследниц раньше. Только одну. Мать Леи – Елену Крестову. Это было двадцать лет назад, но память выжгла этот образ на сетчатке. Она пришла в нашу деревню осенью, когда листья уже облетели. Она стояла на пороге нашего дома, разговаривала с моим отцом – тогдашним лесничим. Я прятался за дверным косяком и смотрел. От неё исходил свет. Не метафорический, не тот, о котором пишут в книгах про святых. Это было физическое свечение под кожей, слабое, мерцающее, как тлеющий уголь. Она выглядела уставшей, смертельно уставшей, но в её глазах была сила, от которой хотелось спрятаться. Отец называл её «последним замком».
Она ушла в чащу на закате. И Лес затих. На двадцать лет он уснул, сытый и спокойный.
Теперь он проснулся. Печать сломана или ослабла. И Елена Крестова мертва или растворилась в этом месте. А её дочь здесь. И она понятия не имеет, что носит в своей крови ядерный реактор.
Полог палатки дёрнулся. Лея выбралась наружу.
Она двигалась медленно, осторожно, словно каждое движение причиняло ей боль. Её лицо было серым, почти прозрачным, под глазами залегли глубокие тени. Волосы спутались. Но взгляд… Взгляд был острым, лихорадочным. Она обвела лагерь глазами, нашла меня и замерла.
Мы смотрели друг на друга через кострище. Десять метров пепла и недосказанности. Я видел в её глазах вопрос. Видел страх перед самой собой. Она не понимала, что с ней случилось, почему её руки вчера извергали свет. Но она чувствовала, что изменилась. Что прежней Леи больше нет.
Я отвёл взгляд первым. Трус. Я не мог смотреть на неё и не видеть угрозу.
Лагерь просыпался тяжело. Атмосфера была отравлена ночным кошмаром.
Сергей сидел у потухшего костра, обнимая свой рюкзак, как ребёнок плюшевого мишку. Он тупо смотрел в одну точку, его губы беззвучно шевелились. Рядом валялся его драгоценный сканер – экран был разбит вдребезги, корпус треснул. Он уронил его ночью, когда в панике бежал от Теней, и теперь даже не пытался починить. Он то и дело касался нагрудного кармана, проверяя фото дочери. Это движение стало нервным тиком. Касание – выдох. Касание – выдох.
София пыталась собрать вещи, но её руки тряслись так сильно, что она не могла попасть пряжкой в замок рюкзака. Она всхлипывала, тихо, жалко. Научный интерес испарился, остался только животный ужас городского жителя, осознавшего, что природа может убить.
Анна держала Милу за руку. Не просто держала – вцепилась в неё, как в спасательный круг. Мила стояла смирно, послушно, но она была не здесь. Она смотрела в чащу, и на её губах блуждала та же улыбка. Блаженная. Отсутствующая. Чужая. Она улыбалась тому, что пряталось в тенях.
– Собираемся, – мой голос прозвучал хрипло, как скрежет камня о камень. – Уходим через пять минут.
Никто не спорил. Никто не задавал вопросов.
Мы двинулись в путь. Я вёл, Лея шла сразу за мной, остальные плелись хвостом. Тропа, которую я помнил, изменилась. Она заросла, стала уже, корни деревьев выпирали из земли, как вздувшиеся вены, пытаясь сбить с ног. Лес давил. Он был тихим – ни птиц, ни ветра, ни шелеста. Только хруст веток под ногами и тяжёлое дыхание людей.
Я чувствовал Лею спиной. Не слышал – она ступала мягко, профессионально. Я чувствовал её присутствие, как чувствуешь открытый источник тепла или радиации. Между лопатками жгло. Казалось, между нами натянута невидимая струна, которая вибрирует от напряжения.
Она «искрила».
Сначала я списал это на свою паранойю. Но потом увидел.
Она прошла мимо куста папоротника, задела его бедром. Листья мгновенно свернулись. Из сочно-зелёных они стали бурыми, сухими, словно из них за секунду высосали всю влагу. Они осыпались прахом. Лея этого не заметила. Она просто шла вперёд, погружённая в свои мысли.
Через десять минут она споткнулась о корень. Выругалась сквозь зубы. Всплеск раздражения – и трава под её ботинком побелела. Покрылась инеем. Хрустящим, колючим инеем посреди тёплого, влажного леса.
Она – бомба с часовым механизмом, который начал обратный отсчёт. Сила в ней клокочет, ищет выход. Она не контролирует её, потому что не знает правил. Ещё один сильный стресс – и она взорвётся. Снесёт нас всех. Или сожжёт себя.
– Данил, – голос Софии сзади дрожал, срываясь на визг. – Как далеко ещё? Мы идём уже час…
– Близко, – бросил я, не оборачиваясь. Я врал. До Сердца Леса было ещё полдня пути, если тропа не начнёт петлять.
– И что там? – не унималась она. – Что мы ищем?