Лихие ветра
Водитель автобуса, мужик лет сорока, которого все звали Петрович, тоже пил. Часто с утра от него несло перегаром. Он привозил студентов на поле и обычно до обеда дожидался их там же, в автобусе. Однажды он чересчур похмелился, пока ждал работающих в поле первокурсников. Все загрузились в «ЛиАЗ», а Петрович и лыка не вяжет. Хорошо среди студентов оказался один, имеющий права категории «D» на право управления автобусами. Он то и отвёз всех на обед, а потом и обратно на поле, включая в дупель пьяного Петровича, храпевшего на кожухе моторного отсека с рассыпанной по нему мелочью.
К середине сентября захолодало. Порой утром увядшая трава покрывалась белым инеем, тающим с первыми лучами солнца. Приходилось умываться всё так же холодной водой, а помыться горячей можно было только на выходных, когда отпускали домой. Ночами в бараке стало холодно. Выданные старые шерстяные одеяла не помогали, и поначалу большинство студентов спали в одежде, пока некоторые не привезли из дома электрические обогреватели. Теперь по ночам стало потеплее, но раскалённые докрасна спирали обогревателей выжигали кислород, форточек в зарешёченных окнах не было, и к утру дышать было почти нечем. Саньке до Максимки к бабушке было ездить далеко и неудобно, с несколькими пересадками, но он всё-таки один раз отпросился за тёплой одеждой и как следует помыться горячей водой. Другие разы он ходил на выходных в колхозную баню. В бане Щербаков до этого ни разу в жизни не был. В первое его посещение колхозной бани местный дед отхлестал Саньку берёзовым веником. Было это, конечно, с согласия Щербакова, но опыт ему не понравился, как и само посещение бани. В дальнейшем он ходил туда несколько раз вынужденно, просто смыть колхозную грязь за неделю.
К концу сентября всё чаще стали перепадать дожди. Иногда овощи собирали под мелкой моросью, а порой на поле вообще не выезжали, если был сильный дождь или до поля невозможно было доехать по размытой дороге.
«Практика» подходила к концу. Иногородних студентов из колхоза домой отпустили на несколько дней раньше. Утро 25 сентября встретило пасмурной погодой, грязью и мелким моросящим дождём. Санька стоял на колхозной остановке под дырявым навесом и ждал автобус на Волгоград. Тут же ютились с сумками ещё несколько иногородних студентов. Уезжать было даже немного грустно — за месяц появились новые друзья и вообще время пролетело весело и незаметно. На память о колхозе остался маленький блокнотик, где Санька рисовал в свободное от работы время. Помимо Санькиных рисунков, сделанных синей шариковой ручкой, тут были каракули его одногруппников, Вовки Драгина и Санька́ Фролкова. Вскоре подъехал оранжево-белый «ЛиАЗ» с дребезжащими входными дверьми. Щербаков залез в полупустой автобус и сел на свободное место, прислонившись лбом к забрызганному снаружи дорожной грязью оконному стеклу. Автобус тронулся, оставляя позади колхоз «Рассвет» и новых товарищей, с которыми вскоре предстояло встретиться вновь.
Денег за колхоз не заплатили — как потом выяснилось, их себе забрали «бугры». Мало того, «бугры» потребовали с каждого студента дополнительно сумму на штраф «за невыполнение плана». Некоторые первокурсники поверили в это и отдали деньги.
Общага
С октября начались занятия в институте. Первое время Санька жил у бабушки в частном секторе на Максимке и ездил в институт на автобусе. Это было очень неудобно. Порой приходилось долго ждать на остановке редко ездивший автобус. А до остановки ещё нужно было дойти по грунтовой дороге, раскисшей после осенних дождей. Потом почти час ехать до города и пересаживаться на троллейбус. Второй момент — отсутствие нормальных условий жизни у бабушки — туалет во дворе, горячей воды нет, телефона нет, магазин очень далеко. Нужно было как-то «выбивать» общагу. С похожими трудностями столкнулся и Диман Токарев, ездивший в институт от бабушки из Волжского. Они решили вместе идти выпрашивать себе комнату в общежитии.
Общежитие находилось в двадцати минутах ходьбы от института, но Санька и Диман еле добрались туда, потому что пешком идти не хотели, а прямого автобуса или троллейбуса до общаги не было. Наконец, найдя общежитие, они на центральной вахте спросили, где найти коменданта и как его зовут. Комендантом оказалась теряющая правильные формы женщина лет сорока с талией на ширине плеч. Жила она тут же, в общаге, заняв несколько комнат одного из блоков. На вопрос, где сейчас живут новоиспечённые студенты, те честно ответили, что у бабушек, на Максимке и в Волжском.
— Нет мест в общежитии, — услышав ответ, сказала начавшая расплываться в ширь комендантша. — Если есть где жить — мест нет!
— Ну нам добираться неудобно, — жалобно начал Санька, — и удобств никаких.
— Да, далеко ехать, — поддакнул Диман.
— Другие ездят и ничего. Нет мест. До свидания, — комендантша дала понять, что разговор окончен.
На самом деле места были — комендант общежития держала «резервный фонд» комнат. Эти комнаты она сдавала за деньги студентам других институтов, по той или иной причине не получивших себе место в своём профильном общежитии. В «резервных» комнатах также жили люди, вообще не имеющие отношения к политеху, но платившие комендантше деньги за проживание. Поэтому разбазаривать свой бизнес на двух явно нищих студентов она не собиралась.
Парни вышли из общаги и остановились около её входа.
— Нужно было ей сбреха́ть что-нибудь, типа в гостинице живём.
— Ага. Вот и говори людям правду.
Разочарованные неудачей, товарищи разъехались по домам. Димка Токарев сразу бросил затею с общагой, у его бабушки было не всё так печально, а Щербаков позвонил из таксофона на главпочтамте родителям и пожаловался на невыносимые условия жизни на Максимке и неудобство с ежедневными поездками в институт.
Мама приехала через несколько дней и пошла разговаривать в общагу с комендантом общежития. После непродолжительной беседы «по душам» в кабинете комендантши, та всё-таки согласилась дать комнату Саньке в общежитии. Литровая банка мёда и половина месячной зарплаты Марии Григорьевны «убедили» хозяйку общаги в этой необходимости.
На следующий день Щербаков, собрав свои небогатые пожитки, приехал заселяться в общежитие. Общага встретила Саньку стенами с облупившейся зелёной масляной краской, давно не беленными потолками, кишащими повсюду тараканами и вонью из мусоропровода на лестничных клетках. На первом этаже кастелянша выдала ему застиранное постельное бельё с дырками, которое в пору выкидывать и такое же старое вафельное полотенце.
Общежитие состояло из шести девятиэтажных блоков. В первом блоке жили в основном семейные студенты. Щербакова подселили во второй блок, в комнату «на двоих» к пятикурснику Абрамову, жившему на седьмом этаже общежития. Кучерявый, худой и высокий, Юрий Абрамов в институт поступил после армии и сейчас ему оставалось год до диплома. Он не раз хвастал Саньке вырезанной из газеты статьёй с его фотографией в военной форме. «Это я в Карабахе служил. Слыхал там что было?» — говорил он Саньке, имея ввиду армяно-азербайджанский конфликт в Нагорно-Карабахской автономной области. Санька, не особо интересовавшийся политикой, не знал в подробностях, что там произошло, но из уважения отвечал: «Слыхал». Абрамов встречался с соседкой-пятикурсницей Ленкой, жившей на этом же этаже в «трёшке» и Щербаков был явно лишним в комнате, когда та приходила к Юрке. Порой Юрка намекал Щербакову, что неплохо бы ему «где-нибудь у друзей переночевать». В соседней комнате жил пятикурсник Валера, также поступивший четыре года назад в институт после армии. Порой они собирались у Юрия или Валеры с такими же пятикурсниками и пили пиво или водку, не приглашая Щербакова к участию в этом мероприятии.
Хорошо, что Санька встретил в общежитии Лёню Шульгу, с которым познакомился в день отправки на помидоры. К нему Щербаков и уходил во время прихода Ленки или водочно-пивных застолий Абрамова. Лёня Шульга был старше Щербакова на пять лет и поступил в институт после срочной службы в армии. Шульга жил на пятом этаже этого же блока в комнате «на троих». С Лёней в «трёшке» жили ещё два первокурсника — Серёга Жогов с отколотым передним зубом, приехавший из Дагестана, и киргиз Бахытбек с трудом говоривший по-русски. В конечном итоге Щербаков стал жить и ночевать у них в комнате. Спать Саньке приходилось на двух сдвинутых старых скрипучих столах, потому что кроватей стояло только три. Ремонта в комнате давно не было, древние голубые обои с поблекшими, некогда золотыми, узорами отклеились от стен и местами висели клочьями. Что бы как-то освежить интерьер, студенты приклеивали на стену пустые пачки от импортных сигарет, хлынувших в страну из-за границы в последний год. Помимо дорого Marlboro, стену украшали Magna, f6, Bond Street, Winston, Montana, North Star, West, L&M и ещё множество других сигаретных пачек, в которых днём прятались тараканы. Рядом с пачками висела фотография Лёниной девушки Натальи и пара коробок от зубной пасты «Extradent», в которых тоже жили тараканы. Обратную сторону платяного шкафа на трясущихся ножках и без одной дверцы, отделявшего комнатную «кухню» от жилой части комнаты, парни обклеили постерами фильмов «Американский ниндзя 3», «Без вести пропавшие» с Чаком Норрисом, плакатом «Monsters of rock USSR» и картинками из журналов. На оставшемся месте Щербаков нарисовал простым карандашом голову орла из рекламы «Небесного канала». На подоконнике стояла трёхлитровая банка, на треть заполненная вонючими шариками насвая, похожими на куриный помёт. Насвай периодически закидывал за щёку Бахытбек, его «то́ркало», и он начинал писать стихи на киргизском языке в толстую клетчатую тетрадь. Окна пришлось заклеить скотчем, что бы в щели не задувал холодный осенний ветер. На общей кухне готовили обед и ужин из продуктов, привезённых из дома. Когда деньги со стипендии практически заканчивались, ели то, что подешевле. Разводили в кипятке жёлтые бульонные кубики «Gallina Blanca» — получался «суп». На хлеб вместо сливочного масла мазали маргарин «Rama» (руководствуясь слоганом «Хлеб и «Rama» — созданы друг для друга»), или выдавливали на хлеб из дойпака майонез — вот тебе и «студенческий салат оливье». Холодильника у студентов не было, поэтому скоропортящуюся еду вывешивали за форточку в сумке-авоське, благо окна выходили на северную сторону. Вообще холодильник, как и телевизор, можно было взять в прокате, но с этим решили повременить, ибо тащить технику на пятый этаж было тяжело, а получится ли сдать первую зимнюю сессию, это ещё вопрос. Поэтому вечерами развлекались разговорами, игрой в карты или приготовлением еды. Лёня порой рассказывал про свою службу в армии. Из его рассказов можно было сделать вывод, что армия, это цирк с кучей клоунов.
Покурить выходили на этаж в коридор, садясь на корточки в кружок и стряхивая пепел в консервную банку, поставленную в центр круга. Щербаков не курил, но порой просил у кого-нибудь «сделать пару тяг» сигаретой, потом стал просить «докурить». Так постепенно он втянулся в эту пагубную привычку.
Ночью из щелей и сигаретных пачек вылезали тараканы и начинали «ревизию» по всей комнате, шелестя газетами и отвалившимися обоями. Травить их практически не имело смысла, потому что тараканы жили повсюду, самое «хлебное» место у них было около мусоропровода и на кухнях. К тараканам со временем все привыкали и не обращали на них особого внимания, как и на вонь от мусоропровода.
Душевые практически на всех этажах не работали, в том числе на пятом и седьмом. Там, где они ещё функционировали, студенты закрывали свою душевую на ключ, чтобы чужие не ходили. Приходилось мыться в общем душе, находившемся в подвале общежития. Там тоже всё было в ужасном состоянии — ржавые краны, плесень на стенах с отвалившейся местами плиткой и тусклыми лампочками под потолком. Единственное, что скрашивало впечатление от такого мытья — появившийся с недавних пор в России импортный шампунь «Head & Shoulders», наконец-то избавивший Щербакова и ещё многие тысячи российских граждан от перхоти, потому что отечественные средства от неё не помогали. Помимо неработающих душевых, на Санькином седьмом этаже поначалу не работал даже туалет, хотя туда кто-то исправно ходил, как будто не замечая этого.
В общаге, а потом и в институтской группе щуплого Саньку все постепенно стали звать Шуриком, так за ним и закрепилось новое имя — Шурик.
Как-то раз вечером Щербаков решил попить чаю. Голубая керамическая кружка на половину была заполнена какими-то маленькими чёрными шариками и сильно воняла рыбой. Шурик подумал, что так странно пахнет гранулированная заварка. Он взял кружку и направился к входной двери, решив вытрясти всё это в унитаз.
— Э, Шурик, ты куда кружку понёс? — привстал с кровати Серёга Жогов.
— Да выкинуть заварку, она рыбой воняет, — ответил Щербаков.
— Ты чё! Это же чёрная икра! Я из дома привёз полкружки.
Потом пили чай с бутербродами из чёрной икры, но, не смотря на дороговизну, Шурику она не понравилась, может не распробовал. Больше он чёрной икры в своей жизни не ел.
Как-то раз студенты-старшекурсники решили провести генеральную уборку на своём седьмом этаже. К уборке привлекли и Щербакова, хотя он по сути там и не жил. Стали разгребать мусор из душевой и туалетов, оттирать стены и мыть полы.
— Бля, кто это в сортире плотину строит? — сказал Абрамов, указав на гору дерьма, возвышающуюся над ободком унитаза.
— Не знаю. Бобры, наверное, — пошутил Валера.
— Поймать бы этого бобра, да жрать это заставить! — в ответ сказал Абрамов.
Туалет отремонтировали, душ починили и теперь хоть помыться можно было относительно комфортно, не спускаясь в подвал.
Ближе к Новому году одна из Ленкиных соседок по комнате перешла жить к пятикурснику Валерке, и Юрка всю чаще стал зависать у Ленки в комнате, особенно когда её третья соседка куда-нибудь уходила или уезжала домой. После этого Щербаков вернулся к себе на седьмой этаж, но всё так же подолгу «зависал» у Лёни в комнате на пятом этаже. Однажды родители Щербакова приехали в общежитие к сыну, посмотреть, как он живёт и привезли ему кое-что из продуктов. Шурик познакомил отца и мать с товарищами с пятого этажа. Уезжая, мама попросила Лёню, как более старшего и уже отслужившего в армии, присмотреть за сыном. «Всё будет хорошо, тёть Маш, присмотрю», — пообещал Шульга.
СССР, прощай…
Декабрь 1991 года стал последним месяцем в истории СССР. 8 декабря лидеры РСФСР, Украины и Белоруссии — Борис Ельцин, Леонид Кравчук и Станислав Шушкевич встретились в правительственной резиденции Вискули́, расположенной в Беловежской пуще, где были подписаны соглашения о роспуске СССР и создании Содружества Независимых Государств (СНГ). В этом документе говорилось, что с момента его заключения на территории стран-подписантов больше не действовали нормы Советского Союза. Сами государства обязались сотрудничать на взаимовыгодной основе во многих сферах.
25 декабря Российская Федерация окончательно заменила Российскую Советскую Федеративную Социалистическую Республику (РСФСР), а Борис Ельцин, соответственно, стал президентом Российской Федерации. В этот же день Михаил Горбачев заявил о прекращении своей деятельности на посту первого и последнего президента СССР, подписав указ о передаче управления стратегическим ядерным оружием президенту России Борису Ельцину.
26 декабря 1991 года Совет Республик Верховного совета СССР принял декларацию, в которой говорилось, что в связи "с созданием Содружества Независимых Государств, Союз Советских Социалистических Республик как государство и субъект международного права прекращает свое существование". Вечером над Сенатским дворцом было спущено красное полотнище с золотыми серпом, молотом и звездой, а его место занял новый бело-сине-красный флаг Российской Федерации. Лихие ветра перемен разорвали на части единый могучий Советский Союз, и его обломки навсегда затонули в пучине беспокойных 1990-х.
Глава 2. Первый курс
В группе Щербакова, состоящей преимущественно из парней, поначалу учились четыре девушки, но к концу пятого осталось всего две — Ира и Аня. Сама группа была дружная, однако всё равно она разбивалась на свои маленькие подгруппы. Волжане держались вместе — Серёга Губин, Макс Рыжков, Вовка Ерёменко, Виталий Стекольщиков. Саня Кораблёв и Аня Бадина, хотя тоже из Волжского, были сами по себе. Лёха Астраханец, живший в общаге на 7-й Гвардейской, поступил в институт из глухой астраханской деревни. Он любой ценой решил получить высшее образование и остаться в городе. Саня Фролков, Лёха Кочерин, Саня Жмаков, Дима Кутенков, Вовка Драгин и Серёга Ситников жили в северной части Волгограда, на Красном и Тракторном, а Сергей Ганцев и Дима Илансков добирались на учёбу из далёкого Красноармейского.
На занятия в институт Щербаков ходил исправно, посещал все лекции и лабораторные, однако домашние задания практически не делал, потому что в общежитии заниматься этим было лень, да и обстановка не способствовала. Жизнь в общаге начиналась ближе к вечеру и заканчивалась далеко за полночь. Вечером начинались хождения по друзьям и знакомым, посиделки, просмотр телевизора и тому подобное. Откуда-то обязательно доносилась музыка — у кого-нибудь день рождения, ещё какой повод или просто так. На девятом этаже в «трёшке» жил одногруппник Шурика Лёха Бурняшов из Калача-на-Дону со своим двоюродным братом Валерой Озеровым и ещё одним парнем. Они с первых дней проживания в общаге взяли чёрно-белый телевизор в прокате, и Щербаков ходил к ним его смотреть. Однажды Озеров выпросил на ночь у земляка пятикурсника советский видеомагнитофон «Электроника ВМ-12» и кучу видеокассет с боевиками и фильмами ужасов. В комнату с вечера набилась на просмотр куча знакомых. Начали с «Реаниматора», потом «Робокоп», «Кошмар на улице Вязов», «Коммандос». Видак смотрели всю ночь, борясь со сном и включая фильмы один за другим, пока в зимних заиндевевших окнах не показался рассвет.
В десятке метров от крыши общежития тянулся кабель платного кабельного телевидения. Кто-то из студентов догадался, что если на кабель забросить одним концом провод, а другой конец воткнуть в гнездо своего телевизора, то на телеке, пусть и с помехами, можно смотреть кабельное телевидение. Озеров с Бурняшовым проделали этот трюк и теперь бесплатно смотрели кабельное. Порой к ним приходил Щербаков приобщиться к мировому кинематографу.
Конечно, все одногруппники Щербакова жили по-разному, кто побогаче, кто победнее, и в разных ситуациях можно было это заметить. Однажды Щербаков шёл из института после занятий. Он решил прогуляться и пошёл в сторону улицы Комсомольской, или Комсы, как её называли местные. С ним увязался одногруппник Серёга Губин, живший в Волжском. Рядом с Комсой, почти на углу перекрёстка, находился магазин «Алиса», где продавалось всё подряд.
— Погнали в магазин зайдём, — предложил Губин.
— Давай, — согласился Щербаков.
В магазине Серёга подошёл к прилавку с видеокассетами. На полках и в стеклянном прилавке стояли десятки VHS-ок с записанных на ними фильмами. Губин стоял и внимательно разглядывал названия, написанные на корешках видеокассет.
— Серёга, чё ты там смотришь? У тебя видак что ли есть? — спросил Щербаков.
— А у тебя нету что ли? — удивился Губин.
Началась зимняя сессия. Студенты, толком не учившиеся во время семестра, принялись судорожно писать шпоры. Этим же занялся и Щербаков, благо он, хотя и не повторял пройденное в общаге, в течение полугода ходил на все лекции и лабораторные. Конспекты у него были, и Шурик, прошатавшись полночи по общажным знакомым, просыпался поздно, а потом до вечера строчил шпоры. Чтобы знания «уложились» в голове, он, как и многие студенты, на ночь клал конспекты под подушку, причём это должны быть конспекты по предмету, который ты собирался сдавать. Было еще пару «проверенных» способов сдать экзамен. Первый — нужно положить в обувь монету в 5 копеек и не вытаскивать её, пока не закончится сессия. Второй — в полночь перед экзаменом открыть форточку, раскрыть зачётку, крикнуть: «Халява, халява, залетай, халява!» и резко захлопнуть зачётку. На экзамене, когда идёшь отвечать билет, не забыть тихо сказать: «Халява, вылетай». Для верности некоторые даже вылезали в ночь перед экзаменом на плоскую крышу девятиэтажного общежития, оглашая окрестности криками с призывами халявы.
Несмотря на шпоры, заклинания халявы и прочего, в первую зимнюю сессию одногруппников Шурика Щербакова поубавилось. Ряды студентов хорошо проредил преподаватель высшей математики Олег Константинович, мужчина чуть более сорока лет. В «вышке» из студентов мало кто соображал, у Щербакова тоже с математикой было не всё ладно, ещё в школе он кое-как вытянул её на четвёрку. К экзамену он почти не готовился и, как и многие его сотоварищи, не сдал с первого раза. На пересдаче Олег Константинович натянул ему «трояк» только потому, что Щербаков пустил слезу. Ставя тройку в зачётку, Олег Константинович сказал: «Если ты так же и летом сдавать будешь, вылетишь из института прямиком в армию».
С января 1992-го и до конца второго курса, пока не закончилась вышка, Щербаков ходил к репетитору по математике, жившему в одной из шестнадцатиэтажек, недалеко от общаги. Из окон его квартиры открывался великолепный вид на город и реку Волгу, справа виднелось здание ЖД вокзала и мост через железнодорожные пути. Репетитор, внешне похожий на учредителя финансовой пирамиды АО «МММ» Сергея Мавроди, носил большие очки с диоптриями, синие спортивные трико с вытянутыми коленками и постоянно что-нибудь жевал, почёсывая пузо в засаленной, грязно-белой майке-алкоголичке. Когда-то он, будучи профессором математики, работал преподавателем в политехе, но рыночная экономика переставила его на новые рельсы. Профессор понял, что репетиторством можно зарабатывать гораздо больше и уволился из института. Теперь он преподавал на дому не только «вышку», но ещё физику и информатику. Репетиторство было поставлено на поток, Щербаков приходил к профессору, в это время из его двери выходил студент, Шурик уходил от репетитора, в дверях сталкиваясь с очередным пришедшим. Порой Щербаков сидел у «Мавроди» на кухне, решая под его присмотром и поправками задачи, а в соседней комнате кто-то другой выполнял задания по физике или информатике. Такие занятия стоили дорого и, если бы не финансовая помощь родителей, Шурик бы не потянул такие расходы.
Серёга Губин, не теряя времени даром, тоже перестроился на новые экономические рельсы. Он покупал автошины на волгоградском сажевом заводе и перепродавал их где-то под Ростовом-на-Дону, зарабатывая за одни выходные больше, чем его отец за месяц работы на заводе. Поэтому деньги у Губина были и на «видак», и на «учёбу». Серёга не стал рисковать с «вышкой». С самого начала учёбы он за деньги договорился со студентом другого факультета, соображавшего в высшей математике, что тот будет ходить за Губина на лекции и сдавать за него экзамены по «вышке». Лекции нужно было посещать, потому что Олег Константинович отмечал присутствие каждого студента, да и память на лица у него была хорошая. Каждую сессию перед «вышкой» в зачётке Серёги аккуратно разгибались скрепки, на время удалялась обложка, с фотографией Губина, а на её место ставилась обложка «двойника». Ф.И.О. располагалось на второй странице зачётки, что было очень удобно для таких махинаций. Губин-2 без проблем сдавал экзамен, и обложка Губина-1 возвращалось в зачётку для сдачи других экзаменов и зачётов. Так продолжалось до тех пор, пока «вышка» не закончилась.
Традиционно 25 января отмечался День студента, или Татьянин день, названный так в честь святой мученицы Татьяны, покровительницы всего российского студенчества. В Волгоград с гастролями должна была приехать и выступать на День студента музыкальная группа «Алиса» и её лидер Константин Кинчев. К вечеру на заснеженной площади Дворца спорта, в котором должно было пройти выступление, собралась огромная толпа студентов со всего Волгограда. Щербаков, Шульга и Жогов с заранее купленными в институте билетами тоже приехали на концерт. Отстояв в очереди на вход, продрогшие, они наконец прошли в освещённое фойе здания.
Поначалу на сцене выступали местные музыкальные и творческие коллективы, а после антракта наконец на сцену вышла «Алиса». Вместе с худощавым Константином Кинчевым, одетым в чёрную майку-алкоголичку и чёрные обтягивающие джинсы, студенты до хрипоты орали песни «Мы вместе!», «Красное на чёрном» и «Моё поколение».
Домой добирались по ночному городу в переполненных троллейбусах, а потом шли пешком среди редких фонарей до общаги, по дороге горланя репертуар «Алисы».
В летнюю сессию Шурик умудрился сдать «вышку» на «четыре» благодаря регулярным посещениям репетитора. Шпорами на «вышке» пользоваться было почти нереально — Олег Константинович смотрел в экзаменационный зал подобно святому с иконы, и каждому студенту казалось, что взгляд «препода» устремлён именно на него.