Лихие ветра

«Война»

Шёл 1992 год. Второй курс начался обыденно — опять лекции, лабораторные, физкультура на центральном стадионе. У Щербакова хорошо получался бег на длинные дистанции и препод по физкультуре даже ставил его на отдельную дорожку, индивидуально замеряя время по блестящему на солнце секундомеру. Из нового — началась военная кафедра, или «война», как её называли студенты. Автотракторный факультет и факультет ТКМ, на котором учился Щербаков, на кафедре обучались «на танкистов», а все остальные факультеты — «на пехоту». Огневую подготовку вёл майор Иволгин, огромный мужик с чёрными усами и густой, изрядно поседевшей шевелюрой. Он был из тех офицеров, за которыми хоть бери и записывай армейские перлы в записную книжку.

— А кто из вас, товарищи студенты может рисовать хорошо? — задал он вопрос на одном из занятий.

— Я могу, товарищ майор. — ответил Щербаков.

— О, вот ты-то мне и нужен, Рембрандт!

Иволгин стал поручать Щербакову рисование нужных для военной кафедры стендов и плакатов. Из старых методичек Шурик перерисовывал увеличенные в несколько раз клины затворов, снаряды в разрезе, составные части пулемёта НСВТ, уровни радиации и тому подобное. В правом нижнем углу каждого стенда или плаката Щербаков мелким почерком подписывал: «A.C. Design», где буква «А» была похожа на звёздочку, а на букву «С» он порой сверху пририсовывал маленький молоточек, как в названии музыкальной группы Гарика Сукачёва «Бригада С».

Строевую подготовку вёл небольшого роста майор Сергеев, внешне очень похожий на Юрия Гагарина — первого космонавта, побывавшего в космосе. Студенты его так за глаза и звали — «Гагарин». В отдельном ангаре стояла башня танка «Т-72» с внутренним оборудованием. Каркас её был сварен из стальных труб вместо брони. Там же стоял макет БМП для занятий пехоты. В макетах из оборудования ничего не работало, и всё изучалось в теории. На «войну» выделялся полностью один день в неделю, когда студенты изучали огневую, тактическую и строевую подготовки под руководством кадровых офицеров.

Порой студентов возили за город в район городской мусорной свалки. Перед этим всем выдавали военную форму, похожую на форму времён Великой Отечественной войны, охолощенные автоматы АК-74, подсумки и противогазы. В тентованных кузовах двух армейских «Уралов» всех вывозили «на мусорку». Там, в загородных степях, проходило ориентирование по карте на местности и копание окопов в мёрзлой, припорошенной первым снегом земле. Зачёты сдавались формально, кого-то из офицеров устраивала бутылка спиртного, кому-то из них нужно было что-то сделать на кафедре с помощью студентов. Однажды вместо зачёта всех отправили таскать кирпичи с первого на семнадцатый этаж нового строящегося корпуса политеха. Щербаков частенько за зачёт рисовал какой-нибудь плакат майору Иволгину.

Как-то раз во время строевого занятия один из студентов, увидев проходящего мимо темнокожего студента-африканца, негромко сказал ему в след: «У, обезьяна пошла». Это услышал майор Иволгин, стоявший рядом с майором Сергеевым.

— Ты кого обезьяной назвал? — обернувшись, спросил Иволгин. — Сам ты обезьяна! — повысил голос майор. — Ты какое право имеешь так на людей говорить?

— Да это я пошутил, — попытался оправдаться студент.

— С этого дня ты сам обезьяна! Понял?

Потом Иволгин долгое время звал этого студента не иначе, как «Обезьяна», постоянно валил его на зачётах и ставил низкие оценки.

Новые соседи, старые «друзья»

В общаге Щербаков жил в той же комнате на седьмом этаже, но с новым постояльцем — пятикурсником киргизом Кубанычбеком. Сокращённо киргиза называли Кубаны́ч, а чаще Куба́ныч на русский манер. Кубаныч учился очень хорошо, тянул на «красный» диплом и очень вкусно готовил свои национальные блюда. Они так и договорились — Кубаныч готовит, Шурик моет посуду. Ещё у них был уговор — не водить в комнату друзей, потому что Шурику не нравились киргизы, приходящие к Кубанычу и тарахтящие на непонятном языке, а Кубанычу — друзья Шурика, мешавшие ему готовиться к сдаче диплома. Причём порой это были не друзья Кубанычбека, а просто земляки-киргизы, служившие в воинской части напротив общежития.

После уговора поток друзей прекратился, но однажды Кубаныч не просто нарушил уговор, а ещё и привёл в комнату ночевать какую-то киргизку. Правда, вели они себя ночью тихо, но сам факт такого присутствия очень разозлил Щербакова, у которого девушки на тот момент не было. Утром Шурик проснулся, когда Кубаныч уже ушёл в институт, а киргизка ещё спала. Шурик быстро оделся, сходил в туалет, не завтракая, уселся на свою кровать и принялся чертить чертёж, заданный в институте для домашнего задания. Тут проснулась киргизка, но Щербаков сделал вид, что этого не заметил, увлечённо расчерчивая карандашом белый ватман, расстеленный на большом куске фанеры. Каждому нормальному человеку с утра хочется в туалет, хотелось и девушке, но она стеснялась вылезти из-под одеяла при Шурике, а попросить его выйти на время, чтобы одеться, тоже не решалась. «Ну, — подумал Шурик, — ты у меня обоссышься!». Щербаков краем глаза наблюдал, как киргизка ворочается под одеялом, делая вид, что ещё не проснулась. Ему уже самому хотелось в туалет, но он из последних сил терпел и не выходил из комнаты. Наконец его терпение кончилось, и он пулей вылетел в уборную. В это время киргизка с такой же скоростью вскочила и стала одеваться. Когда Щербаков зашёл в комнату, та, буркнув: «Привет», шмыгнула мимо студента в находящийся в коридоре туалет. После этого Щербаков её больше не видел, а Кубаныч в дальнейшем никого не приводил.

С начала второго курса на седьмом этаже Щербакова поселились новые студенты первого курса. В соседнюю «трёшку» заселились высокорослый Денис, которого все звали Дё́нис, Диман «Швед» и Федя по кличке «Дядя Фёдор», как в мультике «Трое из Простоквашино». В «двушке» напротив по диагонали теперь жили первокурсники Саня Макаркин и Андрей Кузин, они же Макар и Кузя.

Ещё при поступлении в институт Щербаков познакомился на Максимке с девушкой, которая жила на той же улице, где и его бабушка. Девушку звали Татьяна. Она очень нравилась Щербакову, но прямо сказать ей об этом он стеснялся. Таня поступила в один из волгоградских техникумов, и Щербаков иногда встречал её в центре города или на Максимке, когда приезжал к бабушке. Он ненавязчиво звал её на свидания, но Таня постоянно отказывала под разными предлогами, хотя открыто Щербакова «на фиг» не посылала. Однажды он всё же предложил ей начать встречаться, но та сказала: «Давай пока будем просто друзьями». Слово «пока» немного обнадёжило Шурика, который всё надеялся, что в будущем они станут парой и очень долго не терял надежды, при случае стараясь встретить Таню у техникума и погулять с ней по городу. Но мечты Щербакова так и не сбылись из-за его нерешительности и отсутствия опыта общения с противоположным полом. А может и потому, что он не очень нравился Тане.

Ваучеры

К концу 1991 года страна находилась на грани банкротства. Социалистическая плановая экономика оказалась неэффективной, не хватало денег на поддержание работы предприятий, выплаты зарплат. Деньги стремительно обесценивались: уровень инфляции составлял сто шестьдесят процентов в 1991 году, а в 1992 году более двух с половиной тысяч процентов. Для появления новой модели экономики требовался переход к свободному ценообразованию.

Разговоры о необходимости приватизации велись давно, и сама идея не вызывала в народе протеста. Идея о приватизации госсобственности возникла у руководства страны ещё при СССР в 1990 году. Уже тогда было понятно, что оздоровить экономику можно, передав часть государственной собственности в частные руки. Перед глазами были примеры Венгрии и Югославии, где небольшие частные фирмы лучше обслуживали людей, обеспечивали более широкий выбор продуктов, одежды, товаров для дома.

Для покупки госсобственности государство выпустило ваучеры — государственные ценные бумаги, номинальной стоимостью десять тысяч рублей каждая, и с октября 1992 года Сбербанк стал выдавать их жителям страны. На ваучер можно было приобрести акции любого приватизируемого предприятия России, и финансово-грамотные граждане покупали на них акции этих предприятий. Успешнее других оказались те россияне, кто приобрел акции крупных компаний, работавших на экспорт. Тем предприятиям, которые работали на внутренний рынок, было значительно сложнее. У населения не было денег, чтобы покупать их продукцию, и многие из этих предприятий обанкротились. Отец Шурика, Николай Васильевич, на ваучеры купил акции сельхозтехники, где он работал. Но к началу 2000-х сельхозтехника обанкротилась и закрылась.

В начале приватизации преимущество было у руководителей заводов и фабрик, так называемых «красных директоров», получивших власть в советское время. Они принуждали работников продавать свои акции, задерживали выплату зарплат, что бы те были вынуждены согласиться на продажу. В итоге «красные директора» становились единоличными владельцами крупных предприятий. Но поскольку они не обладали компетенциями для работы в новых рыночных условиях, многие из них теряли свои полномочия. Предприятия переходили к финансовым группам, не без поддержки криминальных кругов. Две трети российских долларовых миллиардеров основную часть своего состояния заложили как раз во время приватизации.

Но большинство людей плохо представляли себе, зачем нужны «красивые бумажки» и что с ними делать. Примерно треть населения, как потом выяснилось, решила вопрос просто: народ продавал ваучеры скупщикам, стоящим в людных местах с картонками на груди, где от руки маркером было написано: «Куплю ваучеры». Массовая перепродажа ваучеров привела к тому, что они дешевели на глазах.

Щербаков и его товарищи тоже были «счастливыми» обладателями ваучеров. Что делать с этими бумагами студенты не знали по причине финансовой неграмотности. Пока ваучеры совсем не обесценились, студенты-второкурсники Щербаков, Шульга и Жогов коллективно продали их за небольшие деньги в какую-то скупку на улице Хиросимы.

В середине второго курса Лёня Шульга решил уйти из института сам, потому что в феврале у него должен был родиться ребёнок от Натальи. Бахытбека отчислили из института ещё летом, после первого курса. В общаге у Щербакова из хороших знакомых остался только Серёга Жогов, но с ним у Шурика было мало общих тем для разговоров, поэтому он остался тут практически один. В группе Щербаков больше всего общался с Серёгой Ситниковым, на всех лекциях и зачётах они сидели вместе.

Началась зимняя сессия. Как-то раз, выходя утром на экзамен, Щербаков увидел серый милицейский уазик, припаркованный перед центральным входом общежития. Около большого сугроба, находящегося рядом со вторым блоком, где жил Шурик, стояли два милиционера и комендантша. Присмотревшись, Щербаков заметил торчавшие из сугроба ноги. Одна нога была в кроссовке, вторая в драном носке с белеющим мертвенно-бледным пальцем. Грязный снег с одной стороны кучи был окрашен чем-то розовым.

— Ну-ка, иди сюда, — позвал Щербакова мент. — Ты с какого блока?

— Со второго, — подойдя ближе, Щербаков увидел лежащее тело в цветастом спортивном костюме «adidas», голова была накрыта белым куском материи, сквозь которую проступили бурые пятна крови.

— Ничего вчера необычного не было на этажах? Может ночью?

— Не знаю, у меня сессия. На экзамен опаздываю. Я готовился вчера. — сказал Щербаков, хотя вчера весь вечер «отмечал» сдачу сессии со знакомыми заочниками. Он вспомнил какие-то крики на верхних этажах, но значения этому не придал — в общаге студенты часто орали и врубали музыку — всё как всегда.

— Ладно, иди, — сказал мент.

Экзамен был по электротехнике. Щербаков к нему не готовился по вышеозвученным причинам, надеясь на удачу. Он не глядя вытянул первый попавшейся билет и сел за парту. Голова болела от вчерашнего. За столом с таким же унылым видом сидел небритый и не выспавшийся преподаватель с красными глазами. Когда подошла отвечать очередь Щербакова, тот подошёл к столу, сел напротив препода и положил перед собой пустой листок. Препод посмотрел в такие же красные от бессонной ночи глаза Щербакова.

— Что, плохо? — спросил преподаватель.

— Плохо, — ответил Шурик.

— И мне плохо. «Трояк» хватит?

— Хватит.

— Давай зачётку.

Вечером выяснилось, что вчера в общагу пришёл какой-то пьяный студент из физкультурного института, начал быковать и наезжать на местных студентов. Кому-то это не понравилось, а может нарвался «не на тех», и его просто скинули с одного из верхних этажей, предварительно пробив голову палкой с гвоздём. Виновных так и не нашли — похоже, поиски велись не слишком активно. Чтобы закрыть «висяк», в милицейском отчёте написали, что студент сам «упал с балкона в состоянии сильного алкогольного опьянения».

Зимнюю сессию Щербаков сдал, даже «вышку» сдал с первого раза с помощью «шпор» и не прошедших даром походов к репетитору «Мавроди». Правда, Олег Константинович вновь «постарался», и за бортом института оказался Саня Жмаков, Диман Бурунов, он же «Мужик в очках» и ещё несколько человек.

Как прожить на стипендию

Однажды одногруппнику Шурика Сашке Кораблёву начислили стипендию в десять раз больше положенной — кто-то из институтской бухгалтерии случайно напечатал лишний ноль в ведомости. Так стало продолжаться каждый месяц, Кораблёв получал «повышенную» стипендию, а потом об этом случайно прознали другие студенты группы. Запугав Сашку, что сдадут его, некоторые одногруппники потребовали с него процент за молчание, и Кораблёву пришлось «отстёгивать» им каждый месяц энную сумму. При этом он брал с одногруппников расписки, так как боялся, что обман вскроется и его заставят возвращать все деньги. Через несколько месяцев ошибку обнаружили в бухгалтерии, но с Кораблёва ничего не потребовали, вероятно боясь получить «по шапке» от руководства за свой промах, а Сашка стал опять получать обычную маленькую стипендию.

Скудной стипендии едва хватало на еду и проезд в общественном транспорте, благо Щербакову деньгами помогали родители. Остальные студенты крутились, как могли. Некоторые ездили разгружать вагоны с товаром, приходившим в железнодорожных составах. Разгрузка осуществлялась в большей степени по ночам. За студентами вечером к общаге приезжал заказной автобус и увозил их куда-нибудь на окраину города, где они всю ночь таскали ящики из вагона, перегружая их в ангар или сразу в грузовики. Поутру с ними рассчитывались наличными деньгами.

Как-то раз в эту авантюру ввязался и Щербаков. Весенним апрельским вечером студенты общаги погрузились в заказной красный «Ikarus», который отвёз их в пригород на промзону. Пока доехали до места, наступила ночь. У огромного ангара с полукруглой крышей в свете железнодорожного прожектора чернел одинокий товарный вагон. Рядом с вагоном стояли двое парней с короткими стрижками, в чёрных кожаных куртках, чуть поодаль виднелся их серебристый «Ford Sierra». Всю ночь студенты перетаскивали из вагона в ангар коробки с блоками сигарет «Союз-Аполлон». Коробки весили килограмм по пять-шесть и поначалу казались достаточно лёгкими, но к утру руки уже отрывались от их тяжести. За всю ночь «перекур» был всего пару раз. Конечно, ни еды, ни воды не было. Таская коробки, Щербаков заметил пистолет за поясом одного из охранников вагона, когда тот наклонился, чтобы завязать шнурок. Второй парень в кожанке важно ходил с сотовым телефоном «Motorola», похожим на обломок кирпича и тоже ненароком, а может специально, «засветил» пистолет за поясом. Пару раз он звонил куда-то, отойдя от ангара подальше. Шурику, как и некоторым другим, удалось стащить себе несколько пачек сигарет. К утру, когда наконец вагон разгрузили, долго ждали автобус. Денег заплатили меньше, чем обещали, но спорить с парнями, у которых были пистолеты, никто не стал. В общагу Щербаков приехал смертельно уставший и голодный, как волк. Наскоро пожарив яичницу, он съел её прямо со скворчащей сковородки и вырубился до вечера, заснув мертвецким сном на скрипучей кровати. Больше он на разгрузку не ездил.

Серёга Ситников жил на Красном с отцом, матерью и младшей его на год сестрой. Его мама работала на заводе «Красный Октябрь» нормировщиком, а отец в городском лесхозе Тракторозаводского района. Как-то раз зимой отец предложил сыну подработку, а Ситников рассказал о ней Щербакову. Работа заключалась в опиловке веток деревьев в районе алюминиевого завода на выезде из Волгограда. Шурик согласился подзаработать денег к своей небольшой стипендии. В назначенный день они приехали в лесопосадку к «алюминьке», как сокращённо называли завод местные. На безоблачном февральском небе сияло солнце, однако температура была ниже ноля, и всё завалено снегом. Среди массива деревьев, окружавших завод, стояли две сколоченные из досок четырёхметровые вышки с лестницами. Принесёнными Ситниковым пилами друзья спилили два более-менее ровных тонких дерева и рулеткой отмерили на их стволах по пять метров. Отпилив лишнее, получились шесты, с их помощью определялась высота, на которой нужно было пилить деревья. Студенты взбирались на вышки, приставляли шест к стволу и пилили всё, что было выше пяти метров. Потом тащили спиленное в общую кучу. Щербаков довольно быстро замучился лазить туда-сюда и энергично работать пилой. Несмотря на ясный день, было холодно. Согреться не помогал даже горячий чай, захваченный Серёгой из дома в цветастом китайском термосе. В результате Шурика хватило только на пол дня работы и он, замёрзший и уставший, уехал на троллейбусе к себе в общагу.