Слева от дивана-кровати почти вплотную стояла тумба, где хранились постельные принадлежности, забавно иерархически расформированные внутри. Тумбочка эта, к тому же служила хорошей платформой для полезных вещей. К слову, на ней стояла зеленого цвета советской эпохи настольная лампа, имевшая схожий с диваном оттенок, а впрочем, и все стулья, находившиеся в комнате. Дальше этой лампы стояли тарелки на подставках, изображающие флаги разных государств, привезенные Сокольским из разных стран.
Вокруг тарелочек были разложены ракушки и кораллы, поднятые со дна океанов и морей, и порой незаконно вывезенные из стран. Вечерами, Сокольский усаживался в левом углу дивана, и, вытянув ноги, включал с лампу для чтения, придающую страницам книг тёплый оттенок и особую магию букв. Открывая книгу, он начинал путешествие по линии сюжета и формировал образы персонажей в голове.
Вообще, вечерами в комнате горела одна лишь лампа. Яркий свет Сокольский не любил. Приглушенный свет, подчеркнутый легкой музыкой, доносящейся из динамиков музыкальной системы создавал атмосферу умиротворенности, настраивал на позитивное мышление.
Сейчас же этого позитива и след простыл. Всё унесла эта проклятая зубная боль. Даже яркий свет не прогнал её восвояси.
– В магазин что ли зайти? Тортик… – еле слышно сказал Сокольский, и удивился, когда боль на мгновение отступила.
Но это был мимолетный приступ такого удовольствия, что, когда возвратилась боль, Сокольский пожалел, что не имеет пульт для остановки времени под рукой. Потрепав себя по густым, темным, даже скорее чёрного цвета волосам он задумался о том, как ему одеться. Резко развернувшись посередине комнаты, он подошел к шкафу, мимолетом посмотрев на часы.
Открыв всю ту же дверцу шкафа, Сокольский вытащил оттуда недавно купленные синие джинсы. Белая футболка, которая подчеркивала жилистые плечи уже сидела на нём.
– …свитер? – с задумчивым видом всматривался юноша в полки шкафа, мысленно перебирая вариации одежды.
Вообще, он часто отпускал в пространство фразы и мысли, когда находился у себя дома, один. Ему всегда хотелось вести оживленный и насыщенный красочными изречениями диалог, но, к сожалению, поговорить ему было зачастую не с кем, в своей квартирке. Разве что только звонки и переписки с друзьями и сокурсниками по университету.
Но сейчас было поздновато для звонков, и оставалось лишь посылать интеллектом сигналы в космос. В последнее время его преследовали пока непонятные ощущения о приближении чего-то грандиозного, чего-то таинственного. Чего-то, что изменит его жизнь, кардинально. Раз и навсегда. И это ощущение нарастало странным образом весь предшествующий год. С мыслями о неизбежности похода в аптеку Сокольский снова глубоко вздохнул и потянул руку в полку.
Выудив бархатный свитер коричневого цвета, похожего на цвет его глаз, Сокольский натянул на себя еще одну раритетную вещь, уже из категории одежды.
Попутно соображая, что еще надо купить и сделать перед выходом, Сокольский медленно потянулся за шарфом. Навязав по-французски шарф, он оставил включенным компьютер, и было собрался идти в коридор, но остановившись на миг, решил все же его выключить, подумав при этом, – мало ли что…
Выключив компьютер и свет, окинув комнату взглядом, Сокольский взял сумку со стула и направился в коридор. Его часто спрашивали, зачем он постоянно таскает её, на что он отвечал интеллигентной улыбкой. Носил собой он обычно паспорт, большую тетрадь, для записей учебных и заметок. Всегда имелась пара ручек, карандаш, слегка притупленный временем, но не частым использованием в отличие от ручек, которые частенько сменялись. Во внешнем отделении лежал студенческий билет, там же находилась мелочь монетами, пару десяток бумажного образца и тряпочка для обуви, сложенная таким образом, чтобы не испачкать сумку. Всё в его жизни было интеллектуально взвешенно, просчитано и упорядоченно.
До этого вечера.
Италия, о. Сицилия около 20.32
Дом семьи Бино.
– Dio Mio[1 - Dio mio (по-итальянски) – Бог мой]! Дочь моя, я даже не знаю, что тебе конкретно посоветовать. Съезди в аптеку, купи обезболивающее, – с лёгким итальянским акцентом встревожено произнес довольно высокий и широкий в плечах мужчина в светлых джинсах и белой хлопковой рубахе с закатанными по локоть рукавами.
– Да пап, хорошо. Эта боль меня уже достала. Третий час мучаюсь, уснуть не могу. Проклятый зуб, чтоб его! – на другом конце провода отозвался мягкий, но слегка раздраженный голос, – не могу больше терпеть! Завтра обязательно к врачу поеду, пусть или выдернет его к чертям, или залечит. Хотя это вряд ли поможет ситуации, от него-то откололся приличный кусок.
– Как тебя угораздило, кроха моя… Мама тоже переживаем. Она, кстати, привет тебе передает. Будешь говорить? – ласково и отчетливо произнося каждое слово, говорил отец Кристины Бино.
– Да! Уже соскучилась за те пару недель, что вы торчите на этом бандитском острове, – с явной подколкой произнесла эту фразу взволнованная девушка, – когда в Москву?
– Скоро доча, обещаю. Как только уладим вопросы с недвижимостью, и ещё кое-что… – произнес её отец.
– Вечно ты папа в своем репертуаре, кое-что да кое-как, – с явным подтруниванием добавила дочь, – когда же ты оставишь свои скрытые штучки и будешь говорить открыто…
– Ну, ты же умная девочка, и понимаешь, что все телефоны прослушиваются, хотя то, что мы собираемся делать, носит абсолютно законный и честный характер. Просто это личное, и прочим ушам слышать это ни к чему, – медленно, словно читая книжку на ночь, произнес Массимо Бино.
– Знаю. Просто так хочется говорить открыто, без оглядки на конспирацию, – протараторила дочь Бино.
– Да, и мне. Но деньги любят тишину. Сходи в аптеку, только будь осторожна, возьми с собой сама знаешь что, и быстро домой, без приключений! – напутствовал отец Кристины, – мы приедем через недельку, а ты к тому времени надеюсь, успеешь залечить свой зуб. И да, не жуй больше гречку с камешками! – слегка усмехнувшись, заключил Массимо.
– Кто ж, мать, её знал, что так получиться. Я хорошо её перебрала перед, тем как сварить… – чуть со злобой отозвалась Кристи, подумав про то, что злиться только на себя.
– Верю, верю… – устало произнес Массимо, улыбнувшись добродушно, – всё, целую тебя родная моя, люблю, и помни, ты для нас с мамой единственный свет в этом Мире.
– И я обожаю тебя папка, люблю безмерно и целую. Чао! – в голосе Кристины послышались тёплые нотки любви.
Массимо повернулся, приложил ладонь к микрофону телефона и позвал свою жену, верную спутницу по жизни.
– Света! – чуть торопясь сказал Массимо, – иди, дочь хочет с тобой поговорить!
– Иду Макс, уже иду, где там моя прелесть… – нараспев произнесла мать Кристины.
На террасу большого дома вышла стройная женщина, приятной наружности, одетая в домашний халат кремового цвета, расписанного рисунком цветов. В её походке было что-то спортивное, и ещё бы, в прошлом мать Кристины уделяла довольно много времени спорту, занимаясь бегом, катаясь на лыжах и плавая. Впрочем, этим она занималась и по сей день, правда менее активно.
Светлана Александровна подошла к мужу, потянулась к нему на носочках и нежно поцеловала в губы. Массимо с наслаждением заглянул в бездонные карие глаза, и в миллиардный раз почувствовал, насколько сильно он любит свою жену.
– Держи милая, можешь не спешить, – с улыбкой произнес Массимо и передал жене мобильный телефон.
– Как скажешь дорогой, – с такой же влюбленной улыбкой ответила Светлана Бино.
Мать Кристины начала расспрашивать дочь о том, как она умудрилась повредить зуб поедая гречневую кашу. При этом она улыбалась, дивясь дочериной неурядице, но говоря четкие и серьезные фразы. Светлана научилась этому во времена советского детства – говорить серьезные вещи улыбаясь и наоборот. В ней присутствовала рассудительность дюжины людей и комичность сотни жителей туманного Альбиона.
Тем временем, Массимо стоял, обняв свою жену сзади, и наблюдал лучи уходящего солнца над водами Средиземного моря. Слегка изогнув шею, он поцеловал свою жену в макушку, при этом, глубоко вдохнув запах волос, которые, как и сейчас, с юных лет несли сладкий запах неведомых человечеству цветов.
Массимо был выше ростом на целую голову, и сейчас положил свой подбородок на макушку жене. Слегка прищурив глаза, он стал наблюдать прекрасные виды морских простор и оконечностей острова.
Большую часть сознательной жизни Массимо мечтал о таком вот виде, иметь убежище на побережье, семейный дом, купленный на законно заработанные средства. Они с женой долго шли к этой цели, вместе, однако, достигнув её некоторое время назад, решили на этом не останавливаться.
Вообще, Массимо Бино был наполовину итальянцем, а на другую половину русским. Жена обычно называла его Максом, как и привыкла с юных лет знакомства в университете. В деловых кругах он являл собой успешного архитектора и проектировщика, владельца собственной строительной компании, работающей на территории Европейского союза, пользуясь спросом у частных инвесторов. Имя же его звучало весьма оригинально, и придавало некий статус аристократичности. Вся его внешность говорила о безмерной силе воли и несгибаемости характера. Ростом он был чуть меньше двух метров, широкий в плечах, вечно загорелый, благодаря тому, что предки итальянцы жили на юге Италии. Погода, как известно в этих регионах всегда баловала теплом и солнцем.
Глаза отца семейства Бино имели темно-карий оттенок и никогда не изменялись в цвете от освещения или настроения, как это бывает у большинства людей. Лицо его излучало внутреннюю гармонию и внешнее ощущение успеха в жизни. Нос, глаза и губы были так идеально расположены по отношению друг к другу, что создавалось впечатление будто сам создатель при развитии плода в утробе матери начертил архитектуру будущего строения и выражение лица Массимо, а потом спокойно ушел заниматься своими обычными делами.
Взгляд его всегда был чуть с прищуром, изучающий, анализирующий, не упускающий ни капли лишней информации о состоянии пространства вокруг себя. От такого эффекта под глазами мирно покоились мимические морщинки. Ещё Массимо обладал и загадочной улыбкой, которой он часто любил награждать окружение. Хотя, как он сам говорил: «…я улыбаюсь, потому что я просто счастлив».
И право, он был действительно счастлив. У него было то, о чём мечтают, пожалуй, все в этой жизни: превосходная семья, которая состояла всего из трех человек, его самого, жены и любимой дочки. Больше родственников они не имели, даже дальних. Так сложилось и Массимо часто об этом жалел. Пожалуй, это было единственное, что его печалило в жизни. Он был единственным ребенком в семье, родители рано оставили этот Мир, не успев увидеть даже окончания его учёбы и Массимо временами печалился об этом, когда пускался мыслями в прошлое. О, как он хотел, чтобы его отец-итальянец нянчил свою внучку, его дочь Кристину, а мать Массимо, настоящая русская женщина помогала бы ему в этом, и Кристина бы познала, что такое любовь деда и бабушки. Но, увы.
Родители жены Светланы тоже быстро уши из жизни. Отец Светланы, Александр, был типичным русским военным и под заказ карьеры оказался болен раком легких, потому что с детства и на службе смолил как паровоз, никогда не сетовал на недомогания, наотрез отказывался от медицинских обследований и каких-либо таблеток. Вот так и умер, сам себе героем, абсолютно здоровым в мыслях и счастливым душой. Задолго до смерти он успел познакомиться с Массимо и проникся к нему уважением и доверием. А ещё больше был рад за то, что дочь его смогла найти свою путеводную звезду в будущей жизни исполненной в ярких красках. Массимо и Александр Иванович часто общались, и Массимо, как настоящий джентльмен первым попросил руки своей будущей жены у её отца, на что старый чекист в отставке улыбнулся, обнял будущего зятя, похлопал по плечу, и сказал одну единственную фразу: «добро пожаловать в семью!».
После чего их взаимное доверие и уважение возросло ещё больше.
Семья, какое сладкое слово, и как оно много значит в жизни людей, ведь самое первое познание окружающего Мира и воспитание будущего человека начинается с семьи. Массимо всегда было жаль тех, кто не имел этого маленького счастья, тех, кто не имеет семьи. И может быть поэтому, когда его дела стали идти успешно и бизнес развивался, шёл так сказать в гору, часть прибыли он отдавал в русские детские дома. При этом, не просто переводя деньги на расчётные счета, а самостоятельно навещая заведения и покупая необходимые вещи, оплачивая бригады строителей, которые приводили в сносный вид потрепанные временем и постсоветской депрессией нулевых годов и без того уставшие строения. Делал так он потому, что он знал, как расходуются деньги, пожертвованные детским домам, и как они расходятся по карманам гнилой паутины жадной либеральной бюрократии. При этом Массимо никогда не ругал вслух действующие власти стран, не отпускал в их сторону язвительные фразы по поводу их алчности и высокомерия. Он всегда говорил то, что по-другому мир людей не может жить, и власть имущие не могут быть честной и абсолютно порядочной прозрачной структурой, здоровым организмом. Всю жизнь власть элит будет развиваться по законам собственного мира, мира коррупции и взяточничества.
Что касается обездоленных детей, то Массимо никогда не стеснялся и не боялся смотреть в печальные юные глаза, просящие о любви, сострадании и семейном счастье. Посему Массимо был доволен в жизни очень малым, доволен тем, что у него была и есть семья.
Сейчас Массимо вдруг вспомнил свою покойную тещу. Мать Светланы, Антонина была, как говорили ранее «одна из заправских русских женщин, жен военных», которая вечно суетилась и бегала сломя голову, когда в доме собиралось много гостей-сослуживцев. Она была весела и рассудительна, вечно наставляла мужа на то, что он должен уделят побольше внимания своему здоровью, и вечно говорила: «…ох уж эти упрямые вояки». Внешность у нее была самая что ни на есть благородная, и поэтому её внутренний веселый и задорный образ, да и манеры поведения никак не вязались с аристократичными чертами лица. В этом была её изюминка, та самая, что в своё время привлекла Александра Ивановича и привязала его к будущей избраннице сердца. Они всегда ладили и никогда не учиняли семейных ссор, решая все вопросы полюбовно, находя оптимальный компромисс.
После свадьбы Массимо и Светланы, Александр Иванович под гнётом новоиспеченной ячейки общества поддался уговорам сходит на обследование, и к великому сожалению молодой семьи и горьким слезам жены Александра, был обнаружен обширный рак легких на поздней стадии, названа приблизительная продолжительность жизни.
Но даже и она оказалась намного короче.