Зона Отчуждения: Форпост Воронцова

— Медь, — сказал парень, и на этом слове голос у него дёрнулся. Он обошёл нас с другой стороны, тряхнул фонарём — тот коптил, а стекло было треснуто наискось, от самой кромки, — и опять поднял его мне в лицо. — Оружие есть?

— Топор, — сказал Тимофей. — Нож. И лом.

— Топор и нож сдать до утра. Лом можешь нести, лом железо.

— Лом я и не отдам вам.

— Я и говорю: неси. — Он полез за пазуху и вынул горсть деревянных плашек на верёвочке, и они у него застучали одна о другую. — У нас так с чужими заведено. Сдал — бирку взял. Утром бирку вернул, железо своё получил. Пропадёт — с Марфы спрашивай, не с меня, я только пишу.

Внизу, за частоколом, кто-то в это время протяжно и зло звал: «Аниська! Аниська, зараза, ведро!» — и стучали по железу, редко, без всякого счёта. До нас там никому дела не было.

— Мочалов, — сказал парень. — Ерофей. Это чтоб потом не говорили, что бирку у неизвестного взяли.

Имя я уже слышал — две ночи назад, через колья, — и сапог его помнил: голенище было перехвачено бечёвкой.

— Мочалов, — сказал я. — А у Сивоока Данилы Гаврилыча ты не ходил?

Он подержал фонарь у моего лица и опять опустил.

— Мочаловых тут четверо, — сказал он. — Топор давай.

Тимофей вынул топор из-за пояса и подал обухом вперёд. Ерофей взял его левой, взвесил, тронул большим пальцем зазубрину и переложил под локоть. Плашку он мне не дал — дал Тимофею, потому что железо было его.

— Теперь нож.

Игнат не двинулся.

Нож был не его. Тимофей отдал его в то утро, когда Игнат уходил к мареву, — рукоятью вперёд, и сказал «вернёшь», а Игнат сказал, что вернёт, если будет с чем возвращаться. С этим ножом он ходил четыре дня и в бараке из-за пояса его не вынимал, спал так.

— Долго стоишь, — сказал Ерофей.

— Он чужой, — сказал Игнат сипло. — Не мой.

— Мне всё равно, чей. Мне его в бирку писать, и всё.

— А если у вас там пропадёт?

— Я сказал, с кого спрашивать.

Игнат посмотрел на Тимофея. Тимофей ничего не сказал, только тронул его за плечо, коротко, и убрал руку.

Тогда Игнат вынул нож и положил его на раскрытую ладонь Ерофея, и не сразу отнял пальцы от рукояти. Ерофей сунул ему плашку. Игнат повернул её к фонарю и стал искать номер, и нашёл, и обвёл ногтем прорезь.

— Семнадцать, — сказал он.

— Двенадцать. Ты вверх ногами смотришь.

Ерофей посветил на воду в ложбине, ткнул стволами вниз по тропе и пошёл первым, забирая так, чтобы всё время держать нас слева.

— Не отставать. Идёте в Тихую Балку, по гостям тут не ходят.

Под плаху пришлось поднырнуть: слева плахи стояли стоймя, а справа одна лежала поперёк на высоте груди, и её никто не убирал. Тимофей пролез боком, переставляя здоровую ногу, и всё равно задел плечом. Игнат просто нагнулся вбок всем телом, потому что нога у него не гнулась, и на выходе постоял, держась за плаху.

Низина открылась сразу, без спуска. Крыши были дерновые, низкие, и трава на них стояла зелёная там, где под ней шёл дым. Я стал считать и досчитал до восьми, потом сбился на той крыше, что стояла за другой, и начал заново. Вышло десять. С гребня я тоже видел десять, а Игнат с гряды насчитал одиннадцать. Пусть будет одиннадцать. Между крышами шли плетни огородов — кривые, из чего попало: где лоза, где рейка, где две проволоки в три оборота. За одним плетнём росла картошка, и половину грядки уже выкопали, а половину нет.

Лавки стояли в ряд по правой стороне, под навесами. Навесы были из брезента и из жести внахлёст, и брезент на одном был казённый, с той же кромкой, что и тот, который у нас в цеху шёл на укрывку станков.

Смотреть я старался вдоль, краем глаза, но всё равно вышло плохо.

У костра сидели двое стариков и один говорил другому что-то долгое. Он оборвал себя на середине слова, когда мы прошли, и договаривать не стал, и оба смотрели нам вслед, не отворачиваясь, пока мы не миновали костёр. Женщина с ведром остановилась, поставила ведро в грязь и стояла над ним. Ведро было полное, и она не подняла его, пока мы не отошли шагов на двадцать.

— Не глазей, — сказал мне Тимофей, не поворачивая головы.

— Я не глазею.

— Ты идёшь и головой водишь.

Босая ступня у меня уже набрала грязи, и заноза под большим пальцем сидела третьи сутки, а на мокром стала колоть сильнее.

У третьей лавки на ящике сидел одноногий. Штанина была подвязана под коленом бечёвкой, костыль лежал у него на земле, и он латал сеть, набрасывая петлю на палец, и на руки не смотрел.

— Со стороны Реактора теперь не только твари ходят, — сказал он в сеть, ни к кому. — И людишки завелись.

Никто ему не ответил. Из-под навеса кто-то сказал:

— Ты петлю пропустил. Третью снизу.

— Не пропустил.

— Пропустил. Опять к рассвету пороть будешь.

— К рассвету и пороть.

Ерофей на это не обернулся, только прибавил шаг, и фонарь у него в опущенной руке качнулся вперёд.

— Не стоять, — сказал он. — Идём.

Дальше навес был больше остальных, на четырёх столбах, и с прогона свисали шкуры — четыре или пять, мехом внутрь, — а под ними в два ряда стояли мешки, и один был развязан, и в нём была соль. Двое стояли у мешков и говорили, и один из них держал горсть соли, пересыпая её из ладони в ладонь.

— В средний пояс он теперь не пустит, — говорил тот, что с солью. — Своих без спроса не пускает. А ты ему кто?

— Я туда и не пойду.

— Все не пойдут. А Лука-то Осетров...

— Ты соль сыпь. Нечего её трясти. Она у тебя вся между пальцами уйдёт.

— Соль твоя.

— Вот я и говорю: моя.

Второй забрал у него горсть, ссыпал обратно в мешок и потянул завязку, а про Осетрова больше никто не сказал ни слова.

Шагах в двух позади меня тянул ногу Игнат, и он поймал мой взгляд, кивнул и опять стал смотреть себе под ноги.

Я хотел спросить у Ерофея, кто такой Лука Осетров, но пока собирался, мимо прошла женщина с ведром, задела меня по колену, и вода плеснула через край мне на бедро, поверх тряпицы. Она даже не оглянулась.

Крайняя постройка стояла особняком, за последним навесом, и к ней от торга шла вытоптанная плешь шагов на десять, без лавок и без мешков. Дом был дощатый, обшит в два слоя внахлёст. Дверь была другая: плахи в четверть, на трёх железных полосах, и полосы эти держались на заклёпках. Над дверью висела жесть, и по жести было выбито изнутри наружу, в три слова: «Обмен. Хабар. Харч».

Ерофей поставил фонарь на приступок и постучал: два, пауза, три подряд, ещё один.

За дверью помолчали, потом отошла задвижка.

Женщина стояла в проёме, не выходя на свет. Платок она повязала низко, под самые брови. Сама полная, крепкая, и руки такие, каких у нас в бараке ни у кого не было — широкие, в мозолях по всей ладони. На подбородке шрам, старый, дугой.

На вид я дал ей сорок пять, а потом подумал, что мог ошибиться лет на десять в любую сторону: лицо было обветренное, такое, по которому годы не считают.

Она поглядела на Ерофея, потом повела глазами по нам троим сверху вниз: на лом у Тимофея, на его ногу, которая не сгибалась, на тряпки Игната с ремнём крест-накрест, на мою серую полосу, на мою босую ступню. Потом оглядела нас по лицам, по очереди, и всё молчала.

— Марфа Петровна, — сказал Ерофей. — Данила Гаврилыч не при них. Они сами.

— Я вижу, что сами. — Она отступила в сторону. — Заходите. Дверь придержите, она у меня на верхней петле ходит, я третью неделю прошу...

Договаривать не стала и пошла внутрь.

Внутри пахло варёным — жиром и луком. У меня свело под челюстью, и я стоял и глотал, а Игнат за спиной шумно потянул носом раза два.

Прилавок был из плиты на кирпичах, и на нём лежал безмен, а рядом стояла жестяная кружка с чем-то мелким. За прилавком, в глубине, висела рогожа, и за ней кто-то передвигал тяжёлое по полу — подвинет и остановится.

— Гаврила! — крикнула она, не оборачиваясь. — Второй ряд не двигай, я сама.

За рогожей стихло.

— Говори, — сказала она мне. Рука у неё была в кармане, и по нему видно было, как она там перебирает что-то мелкое, одно за другим.

Я оправил воротник и опустил руку.

— Нас пятеро, — сказал я. — У корпуса, за второй грядой. Еды нет вовсе, совсем ничего. Взамен предлагаю поставки: что найдём в развалинах и на участке, то понесу к вам первым.

— Найдёте. — Она вынула руку из кармана и вытерла её о фартук. — Мне вашего «найдём» на полку не поставишь.

— Другого у меня сейчас нет.

— Это я тоже вижу.

Она обошла прилавок, потрогала безмен и отодвинула его в сторону, чтоб не мешал.

— Даю на шесть дней. На пятерых, — сказала она. — Крупа, сало, соль, сухари. Сегодня, в долг. Долг тридцать пять рублей. Через десять дней рассчитаешься хабаром, по моей оценке.

— Тридцать пять, — сказал я.

— Тридцать пять.

Сбоку от меня переступил Игнат, опираясь на здоровую ногу.

— Хозяйка, — сказал он сипло и тихо, вполоборота ко мне. — А это в переводе-то сколько? Ну, на обычное, если проволокой, гвоздями. Сколько за пуд?

— Смотря чья проволока.

— Наша.

— Вот и посмотрим, когда принесёшь. — Она даже головы к нему не повернула. — Тут цена справедливая, по месту. Я хабар ваш в глаза не видала, а он у меня цену спрашивает. Сначала положи на прилавок. Ты у переезда ходил, Пыльнов?

— Ходил.

— Осетрова там не видал?

— Не видал.

— Ну и не видал. — Она подняла с прилавка кружку, глянула в неё и поставила обратно. — Шесть дней и десять дней. Считай сам, я не тороплю.

Цену я принялся прикидывать, да так и не додумал: считать было нечем, я не знал ни что тут стоит рубль, ни сколько дают за пуд проволоки. Я знал только, что в бараке двое и у них нет ничего, а мы трое стоим тут с полудня и с утра ничего не ели. Тимофей позади меня перехватил лом ниже и налёг на него всем весом.

— Согласен, — сказал я.

— Ерофей, мешок сними, — сказала она. — Тот, с угла. Не этот. С угла.

Мешок он снял не тот, и она сказала ему это второй раз, и тогда он полез на верхнюю полку и достал тот, что с угла.

В сарай Ерофей повёл нас сам, потому что больше было некому: у ворот стоял парень, которому он крикнул через двор «я сейчас», и парень ответил, что ждёт уже второй час и что у него ещё лошадь не поена.

— Гости у нас тут, — сказал Ерофей и поднял фонарь мне к лицу. Я отвернул голову. — Ты не серчай, я в лицо смотрю, когда веду.

— Смотри.

— Вот и смотрю. — Он опустил фонарь и пошёл вперёд. — Дальний он, за баней. Крыша железом крыта, дождь стучит — не уснёшь. Нынче дождя не будет.

Сарай был длинный, с земляным полом, и солому по этому полу натоптали до пыли. Пахло сеном и дымом, и дым шёл с той стороны, где варили еду.

— Ножи ваши под бирками, — сказал Ерофей уже в дверях. — Три бирки, номера двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Утром спросишь у меня, не у него.

— У кого «у него»?

— У кого дам, у того и спросишь, — сказал он и ушёл.

Тимофей опустился у стены и вытянул ногу, которая не сгибалась. Лом он положил рядом, вдоль себя. Пальцы правой руки — те, что обжёг, когда подхватил у их костра горячую жестянку, — он тёр долго, по одному, и молчал, и я уже думал, что он так и заснёт.

— Больно лёгкая сделка, — сказал он. — Для первого раза.

— Лёгкая, — согласился я.

— Она нас в глаза не видела, и хабар в глаза не видела. — Он подул на пальцы. — Я бы такому и гвоздя в долг не дал.

За стеной, у бани, две женщины спорили про козу: одна говорила, что коза была привязана, а вторая — что привязана была плохо и что она это ещё в тот раз говорила. Спорили они не горячась, вполголоса, и, видно, не первый вечер.

Игнат лёг на бок и переложил правую ногу, осторожно взяв её под колено.

— Я слушал, пока вы там стояли, — сказал он сипло. — Осетров этот. Лука Осетров. Она у меня про него спросила, а мне и сказать нечего, я его не знаю. А потом двое у прилавка говорили: у Осетрова средний пояс весь под рукой, и кто в средний пояс идёт, тот идёт с его слова. И крыши у него, и люди. — Он повернулся. — Юрий Аркадьевич, а Аглая Никитична с Прохором Никитичем там сидят.

— Сидят.

— Ножа у них нет: топор у нас, нож у нас, а у неё огарок да сумка. — Он помолчал. — И Сивоок на гряду ушёл.

— Прохор с пикой.

— Прохор с пикой и с кулаком своим. — Игнат подтянул тряпку на ступне. — Я не спорю, я вслух говорю, чтоб не одному это держать.

Тимофей сказал то же утром, у гряды, и я промолчал.

Я сидел и первый раз с рассвета пустил в себя то, что гнал весь день: сутки. Сутки они там одни. Прут у бетона Прохор дожал или не дожал, это ладно. А щель боковая — та, где плечом задеваешь доску, — стоит как стояла. Она выйдет к крану, потому что воду дают по одному и не ночью, и пойдёт с котелком сама, а руки у неё трясутся уже третьи сутки. Я стал считать, сколько шагов от щели до крана, и не вспомнил. Вспомнилось другое: как она положила мне лоскут в ладонь и накрыла сверху пальцами. Один чистый лоскут, и она отдала его мне.

Женщины за стеной кончили про козу и стали про мужа одной из них.

Игнат уже не шевелился, а Тимофей завалился набок, к лому, и дышал ровно. Соломинка лезла мне под воротник, и я её вынул и держал в пальцах левой руки.

И тогда в груди открылось знакомое — жаром и холодом сразу, как заслонку отвели, — и без всякого голоса, но словами:

«Плата вперёд дороже той, о которой сговорились».

Я сел прямо.

— Что это значит?!

Внутри было пусто. Я подождал, посчитал до двадцати, потом ещё раз до двадцати — и всё равно ничего не пришло. Игнат во сне повернулся к стене.

Через щель в стене было видно двор и дальше — окно фактории. В окне горел свет, хотя двор давно спал, и по свету ходила тень, туда и назад, и там говорили сами с собой, ровно, будто считали. Самих слов до меня не доходило.

Ерофей прошёл по двору с фонарём к воротам, и когда он поднял его, чтоб окликнуть парня, свет лёг на дощатую створку, где висела вывеска: «Обмен. Хабар. Харч». Ниже вывески, по дереву, был выжжен знак — кривая метка в две черты, с крючком книзу.

Я такую метку уже видел — на панели с печатью Департамента, в развалинах барака.