Отойдя подальше, туда, где заканчивалась сетка-рабица, обозначающая границы лагеря, он сел на ствол поваленной сосны и задумался.
Уже не в первый раз он приходил сюда. Место это он обнаружил случайно, блуждая по лесу в поисках ягод. Здесь, прямо под упавшей сосной, расположился небольшой, аккуратный муравейник, заселенный черными муравьями, и Женя мог пропадать здесь часами, изучая законы, на первый взгляд, хаотичного движения внутри этого маленького государства. Иногда он набирал в спичечный коробок несколько муравьев из рыжей колонии и выпускал их внутрь «своего» муравейника, наблюдая, как мелкие, но более многочисленные черные аборигены расправляются с рыжими пришельцами.
С последними Женя сравнивал самого себя. Такой же большой, неловкий, такой же одинокий. Почему, ну почему, судьба выбрала для него, «рыжего», именно этот, черный муравейник?
Слез больше не было, и он был только рад этому – слезы мешали, не давали сосредоточиться. А подумать было над чем. Сегодняшний день – еще один, продолживший вереницу таких же, никчемных, безрадостных, бестолковых. Так и не смог Женька стать здесь своим, так и не смог найти себе друга. Все, как сговорившись, чурались его, ни с кем не нашлось у него общих интересов, никто не хотел посекретничать с ним. Стоило ему лишь приблизиться к какой-нибудь шумной, веселой компании, разговоры и смех сразу стихали, компания расходилась, и все его попытки удержать, привлечь ребят каким-нибудь увлекательным рассказом, шуткой, анекдотом, терпели неудачу.
Ему не везло, и на большаках продуманных, заранее спланированных акций, и в лазейках спонтанных импровизаций – всегда и всюду его ждал решительный отпор.
Впрочем, это не было для него неожиданностью. Все, то же самое происходило и во дворе, и в школе.
Надо признаться, Женя Ленский очень отличался от сверстников. Он не гонял мяч или шайбу на стадионах, не совершал набеги на близлежащие сады, не покуривал тайком ворованные у отца сигареты. Какая-то особая отметка, печать необычности, несхожести с остальными, лежала на нем синдромом белой вороны, наделяя всеми качествами, присущими его обладателям.
C самого раннего детства Женя был прочно взят под опеку бабушки, всему на свете предпочитающей классическую музыку и литературу, тоже, по большей части, относящуюся к этой категории. В полном соответствии с ее предпочтениями, семилетний Женя занимался в музыкальной школе, посещал частные занятия, а в свободное от школы и музыки время собирал почтовые марки, которые покупал или выменивал вместе с той же бабушкой, считающей своим долгом сопровождать внука везде, где это только возможно.
Музыка, книги и тихие занятия сделали из него смирного, домашнего мальчика, с гораздо большей охотой проводящего время за расстановкой марок в альбомах, чем гоняющим мяч или колесящим на велосипеде.
Первым тревогу забил отец. В минуты невольной праздности выходного, каким-то чудом сохранившего в монохромности будней свой красный цвет, с удивлением рассматривал он вытянувшегося и окрепшего мальчугана, встретившегося ему в коридоре.
– Женька! Сынок! – только и смог произнести он, прижимая к себе сына.
Весь вечер отец провел в раздумьях, и на следующий день вынес свой вердикт.
– Мальчику надо больше бывать на воздухе! – заявил он, обращаясь главным образом к бабушке, воспринявшей это как личное оскорбление.
Тем не менее, с этого момента жизнь Ленского круто изменилась, вместо чтения и занятий с марками он стал регулярно посещать двор и примыкающие улицы, причем бабушка, скрепя сердце, вынуждена была оставаться дома, так что, Женька был полностью предоставлен самому себе.
Нельзя сказать, что наш герой был рад этому, скорее он был испуган своей нечаянной свободой и совершенно не знал, как ей распорядиться. Но отступать было поздно и некуда, слово отца было в семье законом, и вечер за вечером Женька был вынужден предпринимать прогулки на свежем воздухе, больше похожие на партизанские вылазки.
Сразу за дверью его ожидала встреча с незнакомым, таинственным миром, миром, полным опасностей и загадок, повсюду, куда ни глянь, таящим угрозы и ловушки. И неоткуда было ждать помощи, и некому было пожаловаться, помощь была далеко, отрезанная шлагбаумом часовых стрелок, затертая декорациями дворовых пейзажей.
Так уж вышло, что в свои годы Женька совершенно не знал дружбы, марки, книги и музыка начисто лишили его общества сверстников. К тому же, весь их непонятный, сложный, сумбурный мир был для него белым материком, он откровенно побаивался решительности, азарта и темперамента, царивших в нем.
Наверно, все дело было в нем самом, в складе его характера, во многом сформированном под женским влиянием. Впрочем, тогда ему было не до рассуждений, все, чего он хотел – приобрести друга, при этом максимально обезопасив себя от потенциальных угроз, ожидающих его по ту сторону роковой черты.
Подобная постановка вопроса неизбежно разворачивала его поиски в противоположную сторону, и вот там у него всё складывалось совершенно по-другому. Именно у девчонок встретил Женька теплоту и понимание, именно здесь получил возможность блеснуть манерами и эрудицией. В этом розово-голубом, уютном мирке, пронизанном ароматами ванили и мяты, проникнутом кротостью и радушием, все было по его нраву. Мягкое и вежливое обращение, жеманные условности, стыдливые порывы искренности – ничто не напоминало бешеное и непредсказуемое безрассудство мальчишеских забав.
Восхищенный открывшимися перспективами, он наивно полагал, что одиночество уже никогда не вернется к нему, что с таким трудом обретенный мир навсегда спрячет его под надежным куполом дружбы, однако, последующие события показали обратное. Совершенно бескорыстно пользуясь расположением слабого пола, он поневоле обеспокоил забытый и, как ему казалось, безразличный к нему, мужской мир.
Именно с этой стороны его и ожидал удар, причем не гипотетический, а вполне осязаемый, налившийся к утру солидным синяком под левым глазом. Но совсем не это было самым поразительным и неприятным во всей истории! Самым неожиданным оказалось то, что мальчишка, нанесший ему поражение, был ласково принят той, которая и послужила яблоком раздора, и которую Ленский еще недавно считал своим другом.
Так кто же из них действовал по правилам? И что же это за правила?
Отец скептически хмыкнул, рассматривая сына. Идея разведки боем рухнула, дав место другой, не менее радикальной.
– Надо тебе спортом заняться, – задумчиво проговорил он.
– Только не бокс! – поспешила поставить ультиматум бабушка, стремительно теряющая влияние в семье.
Она панически боялась того, что ее внуку свернут нос, мама разделяла эти опасения, и после жарких споров было принято решение отдать ребенка в секцию дзюдо.
Но и эти занятия мало помогли Женьке. Первоначальный энтузиазм быстро сменился апатией, в глазах тренера все чаще и чаще мелькали скука и раздражение. Ленскому явно не хватало жесткости, напора и, самое главное, смелости. Он отчаянно трусил еще до схватки, сама мысль о противоборстве с кем-то вызывала у него панику. Раз за разом, опустив глаза, уходил он с татами. На него не действовало ничего, ни увещевания тренера, ни презрение товарищей, ни сочувственное молчание домашних.
Женька читал в книжках о слабаках и трусах, как и многие, он презирал их. Стало быть, и он – тоже трус? Принять это было нелегко, но он уже стал привыкать к неприятным открытиям.
На поездку в пионерский лагерь юный Женя Ленский возлагал большие надежды – милосердная судьба дает ему еще один шанс, шанс начать освоение мира заново. Она настолько добра, что простила ему предыдущие ошибки, она убережет его и от следующих, и он, наконец-то, найдет, найдет свое место среди сверстников!
Однако, все его попытки сблизиться с ребятами из отряда, заканчивались почти одинаково, он не мог блеснуть ни одним талантом, который ценился в этом мире. С удивлением Женька узнал, что, несмотря на множество прочитанных книг, собеседник из него – неважный, победами над девчонками он тоже похвастаться не мог, и подвигов спортивных в активе его не числилось.
Легче всего было, конечно, поступить как все – соврать, но и этого Женька сделать не мог, чувствуя острое неприятие любой, даже самой безобидной лжи.
Почти все мальчишки покуривали, и можно было влиться в коллектив через эту лазейку, но один только запах дыма вызывал в нем тошноту.
Кроме того, в отряде жестко правили «есаулы» Львовичей, разбившие всех, в зависимости от личной преданности, на приближенных к себе и не очень, и, само собой, в этой иерархии Женьке отводилось одно из самых низших мест. Даже кличку для него специально придумали наиобиднейшую – «крыса», хотя рослый и синеглазый Женька никак не походил на это мерзкое животное.
С такой «родословной» ему трудно было рассчитывать на внимание девчонок, но он все же попытался сблизиться с Леной Грушковой, знакомой ему по музыкальной школе. Но та, сначала ответившая ему искренним интересом, вскоре вполне предсказуемо подчинилась все тем же загадочным правилам, отдав предпочтение Сереге Бегунову, «есаулу» и одному из любимчиков Львовичей.
В глазах Женьки Бегунов был просто грубым, неотесанным ничтожеством, однако, он не мог не признать, что в сравнении с ним, жалкой «крысой» и откровенным неудачником, его соперник выглядел, по меньшей мере, суперменом. Шумный, уверенный в себе, вечно окруженный приятелями, он был настоящим антиподом Женьки. Кроме того, приближенность к сильным мира позволяла ему много такого, о чем Женька и мечтать не мог, и самым главным его преимуществом была возможность покидать корпус по ночам, совершать загадочные и романтические путешествия по окрестностям. Поговаривали, что Бегунов даже ходил на Черное озеро и купался в нем, только, наверняка, это была выдумка самого же Бегунова, стремящегося таким образом поднять в отряде свой авторитет.
Черное озеро – заболоченное лесное озерцо, расположенное в дальней дубовой роще и окруженное всяческими небылицами. Так, одна из них гласила, что человек, искупавшийся в нем в полночь, приобретает неслыханную силу и храбрость. А если он еще и нарвет там лилий, то к этим качествам вдобавок он приобретет и любовь.
Женька бывал на этом Черном озере, их водила туда пионервожатая, которая и поведала ему эту легенду. Уже тогда, скептически осмотрев неказистую лужу, получившую такое высокопарное название из-за черного илистого дна, он посмеялся над глупостью и невежеством людей, придумавших этот бред. И, конечно, как и в других преданиях этого жанра, сюда вплетена полночь, и романтические лилии, и любовь. Впрочем, лилии действительно имелись, но лишь на самой середине, так, что достать их с берега не было никакой возможности. Да и зачем лезть за ними в грязную, зловонную воду?
И все-таки, несмотря на скептицизм, смутная надежда на волшебное превращение из пешки в ферзя вскружила Женьке голову. Постепенно мысль о ночном купании в Черном озере всецело завладела им. Выбрав день, он собрался с духом, подготовил фонарик, спички, несколько кусков хлеба и плавки.
Впрочем, как только стемнело, решимость его как-то сама собой стала съеживаться и съеживалась до тех пор, пока не исчезла бесследно.
Он представил себе ночной лес, чужой, незнакомый, полный тревожных неожиданностей. Фантазия живо нарисовала ему кромешную тьму безлунной ночи, безлюдье, мрачную, угрюмую чащу, где только одинокий, тоненький луч фонарика служит нитью, соединяющей странника с миром людей. Он вспомнил, что и ярким летним днем листва деревьев, окружавших озеро, почти не пропускала солнечного света, так, что вокруг царил полумрак, вспомнил и ужаснулся. А что же тогда там сейчас, ночью? Страшно представить! А вдруг там нечистая сила?!
Женька почувствовал, что сердце так и заходится от страха. Внутренний голос убеждал, что все это – чушь, что нечистой силы не существует, но Женька уже знал в тот момент, что и внутренний голос – его враг. Как он смеет уговаривать Женьку не замечать очевидного только потому, что сам не верит в это? И зачем? Для того, чтобы заманить его в ловушку?
Он не пошел на Черное озеро. Ни в эту ночь, ни в следующую. Можно было бы и вовсе забыть об этой глупой затее, записав ее на счет неудовлетворенного самолюбия, однако, совесть не давала ему покоя, и, рискуя навлечь на себя недовольство «есаулов», Женька еще раз прогулялся туда днем.
Стоя на берегу, он мечтательно представлял изумленные глаза Ленки Грушковой, принимающей букет из лилий, румянец на ее щеках, дрожь в голосе — верные признаки влюбленности, и не на шутку разволновался. Разошедшееся воображение продолжало рисовать ему прочие, не менее соблазнительные картины, и Женька решился — сегодняшней ночью он совершит задуманное!
Но случилась история с ужом, и теперь Женька сидел на упавшей сосне и думал о том, что, и он, и это дерево – жертвы какой-то губительной причуды судьбы. Ведь, рядом росло много других деревьев, сухих, умирающих, но стихия почему-то выбрала своей жертвой именно это, молодое и полное жизни.
А какими принципами руководствовалась судьба, выбирая в аутсайдеры его? Чем лучше Бегунов? Или Каменев? Но у них есть друзья, им весело друг с другом, интересно. И нечего рассуждать о разнице в интеллектах, если бы дело было только в этом, они бы просто слушали его, Ленского, слушали, открыв рот. А сказка о гадком утенке – просто анахронизм, она осталась в прошлом вместе со своим автором, в его достопамятных, поросшим мхом временах…
И вот он сидит, погруженный в свои совсем недетские размышления, и лесная тишина тихо вплетается в мелодию одиночества в его душе. Что ждет его дальше, там, за гранью невидимого меридиана, разделяющего нашу жизнь на «до» и «после»? Подарит ли судьба ему удачу и успех, или суждено ему лежать разбитой сосной на холодной и унылой дороге жизни?
Внезапно Женька снова оказывается на узенькой тропинке, уходящей вглубь прибрежных зарослей.
Здесь в сон вторгается небо, высокое, раскаленное до белизны, миллионы звуков, сплетенные в упоительное тождество тишины, густые, одуряющие запахи лета. Словно некий таинственный ветер вернул его в детство, и снова повеяло сладостью разомлевших цветов, терпким ароматом ежевики, едва уловимой речной свежестью.
Зрение, внезапно ставшее панорамным, дарит ему этот день во всем его июльском великолепии. Грациозные сосны, застывшие зелеными кронами в знойном мареве выси, широкое раздолье луга с редкими инкрустациями красавцев дубов, пару буслов, фарфоровыми статуэтками замерших вдалеке…
Надо нырнуть вслед за Вовкой в заросли, но ноги тяжелеют, не могут оторваться от земли – на каждом шагу Женьку поджидают змеи. Дружки Каменева уже пообещали, что именно так и накажут его – бросят в лицо ужа, и при одной только мысли об этом, непреодолимый ужас охватывает его, и хочется немедленно спрятаться где-нибудь, где-нибудь там, где наверняка не бывает и не может быть никаких змей.