КОНСТАНТИНОПОЛЬ

— Я не это хотел…

— Знаю.

Она отвернулась к окну.

— Именно поэтому пока не выставляю тебя за дверь.

Он почти улыбнулся.

Почти.

— Зачем продавать?

— Потому что я не вечна.

— Опять.

— Да. Опять.

— Я сам справлюсь.

— С чем?

— С хозяйством.

— Возможно.

— Тогда зачем?

— Потому что я не хочу, чтобы ты всю жизнь охранял то, что осталось от умерших.

Евгений замолчал.

— Что ты хочешь?

— Чтобы ты жил.

— Здесь тоже живут.

— Ты хочешь быть помещиком?

Он не ответил.

— Хочешь управлять землёй?

Молчание.

— Или хочешь служить?

Евгений поднял глаза.

В семье Капориных служили многие мужчины.

О военной службе говорили без восторга, но с уважением.

— Военное училище? — спросил он.

— Петербург.

Он даже рассмеялся от неожиданности.

— Петербург?

— Именно.

— Ты сошла с ума.

— Возможно. Но документы уже готовятся.

— Я не поеду.

— Поедешь.

— Нет.

— Тогда деньги от продажи потрачу на очень красивые похороны.

— Бабушка!

— Что? Тебе всё равно, что я сделаю со своими деньгами.

— Ты нарочно.

— Конечно.

— Это нечестно.

— Жизнь дала мне слишком мало времени, чтобы спорить с семнадцатилетним мальчиком честными методами.

Он отвернулся.

— Я не хочу тебя оставлять.

Вот теперь она замолчала.

Евгений произнёс тише:

— Вот зачем ты торопишься. Ты думаешь, что умрёшь.

— Все когда-нибудь…

— Не надо.

— Хорошо.

— Ты хочешь, чтобы меня здесь не было, когда это случится.

Она смотрела на него.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты уже дважды стоял возле могилы слишком рано.

— А если я хочу быть рядом?

— Я не хочу, чтобы последней памятью обо мне стала болезнь.

— Это не тебе решать.

— Пока я жива — мне.

Он сжал кулаки.

— Я тебя ненавижу.

Бабушка кивнула.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Ненавидеть легче, чем прощаться.

Евгений вышел, хлопнув дверью.

Через час вернулся.

Она всё ещё сидела у окна.

— Я не ненавижу.

— Я знаю.

— И это тоже нечестно.

— Что именно?

— Что ты всё знаешь.

— Не всё.

— Например?

Она посмотрела на него.

— Например, каким человеком ты станешь без меня.

***

Имение продали частями.

Некоторых работников оставил новый хозяин.

Другие разъехались.

Миша пришёл попрощаться последним.

Они стояли возле конюшни, где когда-то пострадал жеребёнок.

— Значит, в столицу, Евгений Николаевич?

— Не называй меня так.

— А как?

— Женя.

Миша усмехнулся.

— А в Петербурге вас так звать будут?

— Не знаю.

— Тогда пусть хоть здесь.

Они пожали друг другу руки.

Без объятий.

Оба считали себя слишком взрослыми.

***

Последнюю ночь Евгений почти не спал.

Дом уже не был их домом юридически, но новый хозяин должен был вступить во владение только через несколько дней. Комнаты стояли полупустые. Со стен сняли часть картин. В коридоре эхом отдавались шаги.

Евгений ходил из комнаты в комнату, будто пытался запомнить всё сразу.

Вот здесь отец когда-то учил его держать карандаш.

Здесь мать сидела у окна с книгой.

Здесь он прятался под столом, когда не хотел идти спать.

Вот царапина на косяке — однажды влетел в дверь деревянной саблей и потом три дня уверял, что виновата собака.

Он остановился у комнаты родителей.

После смерти матери туда почти не заходили.

Дверь была открыта.

Бабушка стояла внутри.

— Тоже не спится? — спросил Евгений.

— В моём возрасте это называется привычкой.

Он вошёл.

Комната пахла пылью и старым деревом.

— Ты всё отсюда заберёшь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что невозможно унести дом по частям.

Евгений провёл рукой по спинке стула.

— Жалко.

— Да.

Он удивился.

Обычно бабушка на такие слова отвечала чем-нибудь разумным.

— И всё?

— А что ещё?

— Не скажешь, что вещи не важны?

— Важны. Иногда очень. Просто люди важнее.

Она подошла к нему.

— Не пытайся завтра увезти всё это с собой в голове.

— А если забуду?

— Что-нибудь забудешь. Это нормально.

— Я не хочу.

— Тогда живи так, чтобы появлялись новые вещи, которые захочется помнить.

Они ещё немного постояли в пустой комнате.

Потом бабушка погасила лампу.

Прошлое осталось в темноте.

***

Уезжали ранним утром.

До станции добирались на санях.

Мороз был такой, что лошадиный пар висел облаками.

Бабушка ехала рядом.

Евгений несколько раз просил её остаться дома.

Она каждый раз отвечала:

— Я продала дом. Где мне теперь оставаться?

Он сердился.

Она улыбалась.

На станции было людно.

Чемодан Евгения оказался неожиданно маленьким.

Несколько рубашек.

Книги.

Форма, которую ещё предстояло получить.

Бумаги.

И жизнь, которая не помещалась ни в один багаж.

Когда объявили посадку, он вдруг перестал чувствовать себя семнадцатилетним.

Снова стал тем мальчиком, который стоял возле закрытой двери и спрашивал:

«Он умрёт?»

— Бабушка.

— Да?

— Я могу не ехать.

— Можешь.

Он удивился.

— Правда?

— Конечно.

— И что будет?

— Мы снимем небольшой дом. Ты найдёшь какую-нибудь работу. Потом я умру. И однажды ты поймёшь, что остался здесь не потому, что хотел, а потому, что боялся уехать.

— Ты умеешь всё испортить.

— Стараюсь.

Он посмотрел на поезд.

— Я не знаю, что делать в Петербурге.

— Учиться.

— А если не получится?

— Получится другое.

— А если я останусь один?

Бабушка долго смотрела на него.

Потом взяла за воротник, подтянула ближе и поправила шарф.

Так же, как много лет назад в снегу.

— Когда останешься один, не спрашивай всё время, что сказал бы твой отец. Или мать. Или я.

— Почему?

— Потому что однажды мужчина должен начать отвечать сам.

— И как понять, что ответ правильный?

— Никак.

— Очень полезный совет.

— Зато честный.

Он улыбнулся.

Она тоже.

Потом сказала:

— Просто поступай так, чтобы тебе не было стыдно, если мы всё-таки это увидим.

Евгений опустил глаза.

— Я буду писать.

— Пиши.

— Каждую неделю.

— Не обещай то, чего не выполнишь.

— Дважды в месяц.

— Уже разумнее.

— Ты тоже пиши.

— Буду.

— И если станет хуже…

— Поезд, Женя.

— Бабушка.

— Иди.

Он обнял её.

Впервые так, будто боялся сломать.

Она оказалась маленькой.

Он почему-то раньше этого не замечал.

— Не умирай, пока я не вернусь.

Она прижалась щекой к его шинели.

— Постараюсь.

— Нет.

Евгений отстранился.

— Не постарайся.

Она узнала собственную интонацию и улыбнулась.

— Хорошо.

Поезд тронулся.

Евгений стоял у окна.

Бабушка осталась на платформе.

Тёмное платье.

Шаль.

Маленькая поднятая рука.

Станция поплыла назад.

Потом её заслонил пар.

Потом она появилась снова.

Совсем далеко.

И исчезла.

Евгений ещё долго смотрел в пустое окно.

Он думал, что уезжает из дома.

На самом деле в тот день дом уезжал вместе с ним.

Только он этого ещё не понимал.

И не знал самого страшного.

Он махал бабушке в последний раз.

ГЛАВА 3

ЧУЖОЕ ИМЯ

Плен.

1916–1917 годы.

— Женя, вставайте.

Он открыл глаза.

Несколько секунд смотрел в темноту и не понимал, к кому обращаются.

Потом услышал снова:

— Женя.

Русский солдат, с которым они шли уже несколько дней, сидел рядом и тряс его за плечо.

Человек без памяти поднялся.

Имя всё ещё казалось чужим.

Не совсем чужим.

Хуже.

Оно будто принадлежало кому-то, кого он когда-то знал очень близко, но теперь не мог вспомнить.

— Чего? — спросил он.

С каждым днём слова возвращались легче.

Солдат улыбнулся.

— Уже почти разговариваете.

— Я и раньше… разговаривал.

— Раньше вы из себя только «не знаю» выдавливали.

— Может, лучше было.

— Это почему?

— Меньше вопросов.

Солдат тихо рассмеялся.

— Вот. И шутки появились. Значит, голова не совсем пропала.

— А имя?

— Что имя?

— Если оно не моё?

Тот пожал плечами.

— Тогда вернёте хозяину.

— Как?

— Когда найдётся.

Человек без памяти посмотрел на него.

Солдат протянул руку.

— Семён Лапшин.

— Что?

— Мы с вами уже который день рядом, а вы моего имени не знаете. Непорядок.

Он пожал протянутую ладонь.

— Семён.

— Правильно.

Семён указал на него.

— А вы пока Женя.

— Пока.

— Хорошее имя.

— Откуда знаете?

— У меня брат Евгений был.

— Был?

Семён помолчал.

— Был.

Больше они об этом не говорили.

***

Пленных подняли ещё до рассвета.

Ночевали в каменном сарае, где прежде держали скот. На полу лежала старая солома. За ночь она промокла от грязной одежды и человеческого дыхания.

Людей построили во дворе.

Кто-то кашлял.

Кто-то не мог разогнуть спину.

Старик, которому Женя накануне отдал часть сухаря, стоял, прижимая перевязанную руку к груди.

Турецкий конвоир что-то крикнул.

Колонна двинулась.

Женя шёл рядом с Семёном.

Он уже научился не смотреть далеко вперёд.

Если смотреть на дорогу целиком, становилось страшно.

Лучше видеть несколько шагов.

Камень.

Грязь.

Чужой сапог.

Снова камень.

Так можно было идти часами.

Через некоторое время Семён спросил:

— Сколько вам лет?

Женя молчал.

— Опять не знаете?

— Нет.

— На тридцать похожи.

— А если сорок?

— Тогда хорошо сохранились.

— Спасибо.

— Женаты?

Слово ударило неожиданно.

Женя сбился с шага.

— Что?

— Жена есть?

Он посмотрел на левую руку.

Кольца не было.

На безымянном пальце — тоже ничего.

И всё же внутри возникло странное чувство.

Не образ.

Не имя.

Тепло и боль одновременно.

— Не знаю.

Семён перестал улыбаться.

— Простите.

— За что?

— Не надо было.

— Почему?

— Потому что человеку без памяти, наверное, и так тошно.

Женя некоторое время молчал.

— А у вас?

Семён оживился.

— Жена? Есть. Дарья. И дочка. Машенька. Пять лет.

— Где?

— Под Рязанью.

Он сразу начал рассказывать.

Как дочь боится гусей, но не боится огромного соседского пса.

Как жена умеет сердиться молча, и это гораздо страшнее крика.

Как весной возле дома разливается речка.

Как пахнет хлеб, когда Дарья вытаскивает его из печи.

Женя слушал.

Чем дольше слушал, тем больше чувствовал зависть.

Не к жене Семёна.

Не к дочери.

К тому, что у другого человека прошлое существует целиком.

Есть дом.

Есть лица.

Есть запах хлеба.

Есть место, куда можно мысленно вернуться, даже если тело связано верёвкой и идёт по чужой дороге.

У Жени ничего не было.

Только имя, которое, возможно, тоже было не его.

***

В полдень колонна остановилась.

Пленным дали воды и немного хлеба.

Раздавали быстро.

Два каравая на несколько десятков человек.

Один из русских, молодой, почти мальчишка, получил свой кусок и спрятал за пазуху.

Другой, широкий в плечах пленный с разбитой губой, заметил.

— Дай сюда.

Мальчишка отступил.

— Моё.

— Все голодные.

— Мне дали.

— А мне мало дали.

Он схватил мальчишку за ворот.

Тот попытался вырваться.

Хлеб выпал в грязь.

Несколько пленных отвернулись.

Никто не хотел неприятностей.

Конвоиры стояли далеко, разговаривали между собой.

Женя тоже мог отвернуться.

Он был голоден.

Слаб.

Голова всё ещё иногда кружилась.

И этот человек был сильнее.

Женя сделал шаг.

— Отпусти.

Голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Мужчина обернулся.

— Чего?

— Его отпусти.

— А ты кто?

Женя почти сказал: «Не знаю».

Но промолчал.

Мужчина усмехнулся.

— Офицеришка?

Он отпустил мальчишку и подошёл к Жене.

— Погоны сняли, а привычки остались?

Женя смотрел спокойно.

— Хлеб его.

— Уже ничей.

Мужчина наклонился за куском.

Женя поставил сапог на хлеб.

— Не трогай.

— Убери ногу.

— Отойди.

Удар пришёл быстро.

Женя не успел закрыться.

Кулак попал в скулу.

Он пошатнулся.

Семён рванулся вперёд.

— Эй!

Женя поднял руку, останавливая.

— Не надо.

Мужчина снова ударил.

На этот раз Женя уклонился почти автоматически.

Сам удивился.

Ноги переставились правильно.

Корпус ушёл в сторону.

Ладонь перехватила чужое запястье.

Движение было быстрым и точным.

Офицерским?

Он не знал.

Мужчина дёрнулся.

Женя вывернул руку, заставил его опуститься на колено.

Несколько пленных ахнули.

— Отпусти! — заорал тот.

Женя мог сломать руку.

Почему-то знал это совершенно точно.

Достаточно было ещё немного повернуть.

Он остановился.

Отпустил.

Мужчина вскочил.

В этот момент прибежали конвоиры.

Один ударил Женю прикладом в спину.

Он упал.

Мальчишка попытался что-то объяснить.

Никто не слушал.

Турецкий солдат с плетью подошёл медленно.

Тот самый.

Посмотрел на Женю.

Потом на второго пленного.

Потом на хлеб в грязи.

— Ты, — сказал по-русски.

Женя поднял голову.

— Драться?

— Он отнял хлеб.

Турок не понял.

— Хлеб.

Женя показал на мальчишку.

Потом на мужчину.

— Взял.

Турок посмотрел на мальчишку.

Тот быстро закивал.

Конвоир вздохнул.

— Русские.

Произнёс это так, будто одного слова было достаточно для объяснения всех человеческих глупостей.

Потом указал на Женю.

— Встать.

Он поднялся.

— Ты офицер?

Женя замер.

— Был.

Это слово вышло раньше мысли.

Турок прищурился.

— Помнишь?

Женя испугался.

— Нет.

— Тогда откуда «был»?

Он не знал.

Конвоир усмехнулся.

— Голова пусто. Тело помнит.

Он хлопнул себя ладонью по плечу.

— Марш.

Наказания не последовало.

Женя подобрал хлеб из грязи.

Отряхнул.

Протянул мальчишке.

— Ешь.

Тот смотрел на него с потрясением.

— Спасибо, ваше благородие.

— Не называй меня так.

— А как?

Женя запнулся.

— Женя.

Это был первый раз, когда он сам назвал это имя вслух.

***

Вечером Семён долго рассматривал его.

— Что?

— Ничего.

— Смотришь.

— Вы точно офицер.

— Почему?

— Потому что нормальный человек за чужой хлеб два раза по морде не получает.

Женя улыбнулся.

— Очень убедительно.

— А ещё вы его положили красиво.

— Кого?

— Того громилу.

— Не помню, как.

— Вот и я про то. Голова не помнит. Руки помнят.

Женя посмотрел на ладони.

Это повторялось.

Ноги знали, как идти строевым шагом.

Спина сама выпрямлялась при команде.

Руки знали, как перехватить чужое запястье.

Он различал русские знаки различия.

Иногда понимал военные термины, прежде чем успевал подумать.

Тело было архивом, к которому разум потерял ключ.

— Семён.

— А?

— А если я был плохим человеком?

Семён повернул голову.

— С чего вы взяли?

— Не знаю.

— Опять прекрасный ответ.

— Я серьёзно.

— И я.

Семён немного подумал.

— Плохой человек чужой хлеб не возвращает.

— Может, я раньше был другим.

— Тогда считайте, что контузия пошла на пользу.

Женя тихо рассмеялся.

Это был первый настоящий смех после поля мёртвых.

***

Через несколько дней пленных повели дальше.

Куда — никто не знал.

Слухи менялись каждый час.

Одни говорили, что их отправят работать.

Другие — что обменяют.

Третьи уверяли, что всех русских офицеров расстреляют.

Женя перестал слушать.

Дорога была реальнее слухов.

Однажды они остановились возле железнодорожных путей.

Где-то вдали свистнул паровоз.

Семён сказал:

— Совсем как под Петербургом.

Слово ударило сильнее приклада.

Петербург.

Женя остановился.

Перед глазами возник свет.

Не поле.

Не обоз.

Фонарь.

Мокрая мостовая.

Высокий фасад.

Чемодан в руке.

И холод, совсем другой, городской.

— Женя?

Он не слышал Семёна.

Мир вокруг исчез.

***

Санкт-Петербург.

1897 год.

Город встретил его дождём.

Евгений стоял у выхода со станции с чемоданом и пытался не показывать, насколько растерян.

Петербург оказался не красивым.

Слишком огромным, чтобы сразу быть красивым.

Каменным.

Шумным.

Мокрым.

Люди спешили, не глядя друг на друга. Экипажи разбрызгивали грязь. Над крышами висело серое небо.

После степи здесь не хватало горизонта.

Евгению казалось, что дома стоят слишком близко и город нарочно не даёт человеку увидеть, где заканчивается земля.

Он несколько раз проверил бумагу с адресом.

Потом поймал извозчика.

— В училище?

Тот посмотрел на чемодан.

— Новенький?

— Да.

— Сразу видно.

— Почему?

— На дома смотрите.

Евгений перестал смотреть.

Извозчик засмеялся.

— Да смотрите, смотрите. Через месяц надоест.

***

Военное училище не оставило времени скучать по дому.

Подъём.

Умывание.

Строй.

Занятия.

Устав.

Физическая подготовка.

Снова строй.

Вечером Евгений падал на койку и иногда не успевал закончить письмо бабушке.

Первые недели он чувствовал себя провинциалом.

Не потому, что говорил иначе.

Потому что остальные будто знали правила этого мира заранее.

Кто кому должен уступить дорогу.

Как правильно завязать пояс.

Когда можно пошутить при старшем.

Как быстро привести форму в порядок.

Где достать горячий чай после отбоя.

Евгений учился.

Он всегда учился быстро, если понимал смысл.

С бессмысленным было сложнее.

Однажды старший воспитанник заставил новичка десять раз перестилать койку только потому, что тот ему не понравился.

Евгений наблюдал.

На одиннадцатый раз подошёл.

— Достаточно.

Старший повернулся.

— Что?

— Он сделал как требуется.

— Тебя спросили?

— Нет.

— Тогда молчи.

Евгений вспомнил бабушку.

«Если человек делает зло и ты хочешь, чтобы ему стало больно — это месть. Если хочешь остановить — справедливость».

Он не стал драться.

Просто ещё раз сказал:

— Достаточно.

Вечером получил наряд за нарушение порядка.

Новичок потом подошёл.

— Зачем вы полезли?

Евгений пожал плечами.

— Не знаю.

— Вам же хуже.

— Видимо.

— Спасибо.

— Не за что.

Тогда он ещё помнил, почему поступает именно так.

Через девятнадцать лет помнить перестанет.

Поступать — нет.

***

Письма из дома приходили регулярно.

Бабушка писала крупным, уверенным почерком.

О хозяйстве.

О знакомых.

О том, что Миша наконец жениться собирается, но «пока сам об этом знает меньше всех».

О погоде.

Почти ничего — о здоровье.

Евгений замечал это.

В каждом ответе спрашивал:

«Как ты?»

Она отвечала:

«Старая, вредная, живая».

До одного письма.

Оно пришло позже обычного.

Конверт был другим.

Почерк незнакомый.

Евгений увидел это ещё до того, как открыл.

Сердце провалилось.

Он долго держал письмо в руках.

Потом разорвал край.

Прочитал первую строку.

Потом вторую.

Дальше не смог.

Слово «скончалась» было написано аккуратно.

Чернила не знали, что это слово делает с человеком.

Он сел на койку.

В комнате шумели другие воспитанники.

Кто-то спорил.

Кто-то чистил сапоги.

Кто-то смеялся.

Евгений снова посмотрел на письмо.

Бабушка умерла несколько недель назад.

Пока письмо шло через огромную империю, её уже похоронили.

Возможно, уже выпал новый снег.

Возможно, кто-то прошёл возле могилы и не знал, кем была женщина под этой землёй.

Он не успел.

И не мог успеть.

Возвращаться было некуда.

Имение продано.

Родители умерли.

Бабушки нет.

Дом закончился.

В этот день Евгений впервые понял, что слово «сирота» не относится только к детям.

Иногда человек становится сиротой в семнадцать.

Иногда — в сорок.

Иногда — после смерти последнего человека, который помнил тебя маленьким.

Он всё-таки пошёл к начальнику курса.

Постучал.

— Войдите.

За столом сидел сухощавый капитан с аккуратно подстриженными усами. Евгений видел его десятки раз на занятиях и всегда считал человеком, которому легче объяснить ошибку на карте, чем человеческое горе.

— Капорин?

— Так точно.

— Что у вас?

Евгений положил письмо на стол.

Капитан прочитал несколько строк.

Поднял глаза.

— Бабушка?

— Да.

— Соболезную.

— Благодарю.

— Хотите просить отпуск?

Евгений открыл рот.

Именно за этим пришёл.

Наверное.

— Не знаю.

Капитан удивился.

— Что значит «не знаю»?

— Её уже похоронили.

— Понимаю.

— Имение продано.

— Да.

— Дом теперь чужой.

Капитан отложил письмо.

— И?

Евгений впервые позволил себе сказать это вслух:

— Мне некуда ехать.

В кабинете стало тихо.

Капитан снял очки.

— Капорин, отпуск дают не дому. Человеку.

— А что я буду там делать?

— Прощаться.

— С могилой?

— Иногда другого не остаётся.

Евгений смотрел на письмо.

— Она сама отправила меня сюда, чтобы я не возвращался.

— Она так написала?

— Нет.

— Тогда это вы решили за неё.

Евгений поднял глаза.

— Вы дадите отпуск?

— Дам.

— Даже сейчас?

— Даже сейчас.

Он молчал.

Потом медленно забрал письмо со стола.

— Я останусь.

— Уверены?

— Нет.

Капитан почти улыбнулся.

— Сегодня у вас богатый словарь.

Евгений тоже едва заметно усмехнулся.

— Разрешите идти?

— Идите.

Уже у двери капитан сказал:

— Капорин.

Евгений обернулся.

— Не надо стыдиться, если ночью станет плохо.

— Мне не станет.

— Вот этого я и боялся.

Евгений ничего не ответил.

Вечером он впервые вышел в город один.

Шёл без цели.

Петербург был мокрым и холодным. Свет фонарей растекался по мостовой. За окнами домов двигались тени. Где-то семья ужинала. В другом окне женщина поправляла занавеску. Мальчик прижимался лбом к стеклу и смотрел на улицу.

Евгений остановился.

Мальчик увидел его.

Показал что-то кому-то внутри.

К окну подошёл мужчина. Положил ребёнку руку на плечо.

Евгений отвернулся.

Он вдруг понял, что завидует совершенно незнакомым людям только потому, что они находятся в одной комнате.

В кармане лежало письмо о смерти бабушки.

В училище ждала койка.

А между ними был огромный город, которому не было никакого дела до семнадцатилетнего сироты.

Он дошёл до набережной.

Вода была чёрной.

Ветер бил в лицо.

Евгений достал письмо.

На секунду захотел выбросить его в реку.

Чтобы не носить смерть с собой.

Потом вспомнил бабушкин голос:

«Память не лежит в ложке».

Почему именно эта фраза пришла сейчас — не понял.

Сложил письмо обратно.

— Хорошо, — сказал вслух неизвестно кому. — Буду жить.

Никто не ответил.

Но впервые после получения письма он почувствовал, что это не обещание умершим.

Это приказ самому себе.

***

Утром был обычный строй.

Евгений почти не спал.

Письмо лежало во внутреннем кармане.

Старший называл фамилии.

Один за другим отвечали:

— Я!

— Я!

— Я!

Евгений смотрел прямо перед собой.

— Капорин!

Он вздрогнул.

Потом ответил: