КОНСТАНТИНОПОЛЬ

— Я!

Голос прозвучал твёрдо.

В тот момент фамилия была единственным домом, который у него остался.

***

— Женя!

Он открыл глаза.

Петербург исчез.

Перед ним стоял Семён.

Железнодорожные пути.

Пленные.

Конвой.

Грязь.

— Вы чего?

Женя тяжело дышал.

— Я…

— Вспомнили?

Он попытался удержать картину.

Фасад училища.

Чужой почерк.

Строй.

Какое-то слово.

Ка-по…

Исчезло.

— Нет.

— Совсем?

Женя закрыл глаза.

— Город.

— Какой?

— Большой.

— Петербург?

Внутри снова дрогнуло.

— Может быть.

Семён улыбнулся.

— Уже что-то.

Женя посмотрел на него.

— Там кто-то умер.

— Кто?

— Не знаю.

— Родной?

Он медленно кивнул.

— Очень.

Это было всё, что память позволила ему оставить.

***

Зимой Семён заболел.

Сначала просто кашлял.

Потом началась лихорадка.

Пленных к тому времени держали в временном лагере. Людей было много. Места мало. Болезнь переходила от одного к другому быстрее слухов.

Семён два дня пытался ходить вместе со всеми.

На третий не встал.

Женя принёс ему воду.

— Не надо, — сказал Семён.

— Пей.

— Самому мало.

— Пей.

— Командуете опять.

— Да.

Семён улыбнулся.

— Точно офицер.

Женя поднёс кружку к его губам.

Вечером стало хуже.

Ночью Семён бредил.

Звал Дарью.

Потом Машеньку.

Просил кого-то закрыть ворота.

Говорил, что гуси опять во дворе.

Женя сидел рядом.

Держал его за руку.

И слушал чужое прошлое.

Под утро Семён открыл глаза вполне ясно.

— Женя.

— Я здесь.

— Если выберетесь…

— Выберемся.

— Не перебивайте.

Женя замолчал.

— Если выберетесь, домой идите.

— Куда?

Семён с трудом улыбнулся.

— Вот дурной вопрос.

— Я не знаю, где дом.

— Тогда найдите.

— Как?

— Не знаю.

Женя невольно усмехнулся.

— Прекрасный ответ.

— У вас научился.

Они молчали.

Потом Семён сказал:

— А имя всё-таки ваше.

— Почему?

— Потому что вы на него оборачиваетесь.

— Можно привыкнуть к любому.

— Нет.

— Откуда знаете?

Семён закрыл глаза.

— Не знаю.

Это были почти последние его слова.

К утру он умер.

***

Женя сидел рядом ещё долго.

Потом пришёл надзиратель.

Показал на тело.

Сказал что-то.

Женя не понял слов, но понял смысл.

Надо вынести.

Он сам поднял Семёна.

Тот оказался неожиданно лёгким.

Человек, который носил в себе целый дом, жену, дочь, речку, печь, гусей и запах хлеба, теперь весил меньше мешка зерна.

Женя вынес его во двор.

Положил рядом с другими умершими.

На секунду задержал руку на плече.

— Семён.

Никто не ответил.

Он вдруг понял, что теперь знает о погибшем больше, чем о себе.

Знает имя жены.

Имя дочери.

Знает, откуда он.

Знает, чего боялась маленькая Машенька.

А о себе — почти ничего.

Эта несправедливость показалась чудовищной.

Женя вернулся в барак.

В углу лежал маленький кусок ткани, которым Семён обматывал шею.

Он поднял.

Потом положил обратно.

Чужое брать нельзя.

Откуда пришла эта мысль?

Не знал.

Но рука сама разжалась.

Через час он вернулся к этому месту снова.

Ткань уже забрал кто-то другой.

Женя неожиданно рассердился.

Не потому, что хотел вещь себе.

Потому что человеку не оставили даже маленького кусочка собственного присутствия.

Он сел у стены и начал повторять шёпотом:

— Семён Лапшин. Дарья. Машенька. Под Рязанью.

Потом ещё раз.

— Семён Лапшин. Дарья. Машенька. Пять лет. Боится гусей. Не боится собаки.

Старик с перевязанной рукой посмотрел на него.

— Ты чего?

— Запоминаю.

— Зачем?

Женя задумался.

— Если я выйду.

— И что?

— Надо сказать им.

— Кому?

— Жене. Дочери.

Старик покачал головой.

— До Рязани ещё дожить надо.

— Надо.

— А свою-то семью вспомнил?

Женя молчал.

— Вот то-то. Чужих помнит, своих нет.

— Поэтому и запоминаю.

— Не понял.

Женя посмотрел на него.

— Потому что если я забуду и его, тогда кто вообще скажет, что он был?

Старик ничего не ответил.

Ночью Женя снова повторял имена про себя.

Странная вещь: собственная жизнь оставалась белой стеной, а чужая биография уже помещалась в нескольких точных словах.

Семён.

Дарья.

Машенька.

Рязань.

Хлеб из печи.

Гуси.

Большой соседский пёс.

Он цеплялся за эти детали так, будто сохранял не Семёна, а доказательство того, что память вообще существует.

Если можно удержать чужой дом, значит, когда-нибудь, возможно, вернётся и свой.

***

Через несколько дней пленных снова построили.

Надзиратель ходил вдоль шеренги и записывал что-то в список.

Возле Жени остановился.

— Имя?

Раньше этот вопрос открывал пустоту.

Теперь пустота осталась.

Но в ней уже лежало одно слово.

Он помолчал.

Потом сказал:

— Евгений.

Надзиратель записал.

— Фамилия?

Дверь внутри снова была закрыта.

Женя покачал головой.

— Нет.

— Нет фамилия?

— Не помню.

Тот пожал плечами и что-то написал.

Женя попытался заглянуть в список.

В строке напротив него стояло несколько чужих букв.

Он не мог прочитать.

Но вдруг понял, что где-то на бумаге теперь существует новый человек: Евгений без фамилии.

Не сын.

Не муж.

Не офицер такого-то полка.

Просто пленный, которому для учёта понадобилось имя.

Странно, но это не унизило его.

Наоборот.

После недель, когда каждый вопрос «кто ты?» превращался в пытку, одно слово стало маленькой опорой.

Он ещё не знал, что много лет спустя будет заново собирать себя из случайных звуков, лиц и запахов. Что одно имя окажется только первой доской моста через огромную пустоту.

Сейчас достаточно было этой доски.

Евгений.

Он повторил про себя.

На этот раз слово не причинило боли.

Только отозвалось где-то далеко.

Будто за закрытой дверью кто-то услышал его и тоже замер.

Колонна двинулась.

Женя пошёл вместе со всеми.

У него по-прежнему не было прошлого.

Не было дома.

Не было фамилии.

Он не знал, жива ли женщина, чьё лицо иногда появлялось возле окна.

Не знал, кем была старуха, смерть которой болела в памяти без имени.

Не знал, почему слово «Петербург» заставляет сердце биться быстрее.

Но теперь он мог ответить хотя бы на один вопрос.

— Кто ты?

Евгений.

Возможно, это имя было его.

Возможно, пока только спасало от полного небытия.

Он ещё не мог сказать: «Я — Евгений Капорин».

Фамилия лежала где-то по ту сторону памяти. Там же были бабушка, Петербург, офицерское училище и женщина у окна.

Но впервые дорога назад перестала казаться совсем невозможной.

Этого было достаточно.

Потому что человек без фамилии всё ещё оставался человеком.

А человек, который однажды вспомнил хотя бы имя, уже мог начать дорогу обратно к себе.

ГЛАВА 4

ЮЛИЯ

Плен.

1917 год.

Утро началось с чужого женского голоса.

Евгений не видел говорившую. Голос доносился из соседней комнаты, за тонкой стеной старого постоялого двора, куда на ночь загнали часть пленных. Женщина говорила на языке, которого он не понимал, быстро и раздражённо. Кто-то отвечал ей вполголоса. Звенела посуда. Потом хлопнула дверь.

Ничего необычного.

И всё же Евгений лежал на соломе, не открывая глаз.

Внутри что-то дрогнуло.

Не слово.

Не лицо.

Интонация.

Так когда-то кто-то произносил его имя — чуть насмешливо, чуть мягче, чем требовали приличия.

«Евгений Николаевич…»

Он резко сел.

Рядом застонал старик, которому Евгений помогал последние дни.

— Чего вскочили?

Евгений приложил пальцы к вискам.

— Ничего.

Но это было неправдой.

В памяти стояло окно.

Высокое.

Петербургское.

И женщина возле него.

На этот раз лицо не исчезло сразу.

Он видел тёмные волосы, собранные на затылке. Узкую шею. Светлое платье. Руку на оконной ручке.

Женщина обернулась.

И улыбнулась.

— Евгений Николаевич, вы всегда так серьёзны?

Мир качнулся.

Евгений зажмурился.

Когда открыл глаза, перед ним снова была грязная стена.

Но теперь у женщины появилось имя.

Не целиком.

Только первая буква.

Ю…

Он повторил её про себя, боясь спугнуть.

Ю…

И вдруг запах сырой соломы сменился запахом мокрого камня, кофе и духов.

Петербург вернулся.

***

Санкт-Петербург.

1900 год.

После окончания училища Евгений ожидал, что жизнь станет проще.

Ему казалось: стоит получить офицерский чин, надеть форму уже не воспитанника, а настоящего армейского офицера — и мир наконец объяснит, что делать дальше.

Мир не объяснил.

Просто перестал будить его трубой.

Теперь вставать приходилось самому.

Служба оказалась не романом о войне и чести, а бесконечным рядом обязанностей: бумаги, занятия с нижними чинами, проверки, караулы, отчёты, строевая подготовка, замечания старших и необходимость отвечать за чужие ошибки так, будто совершил их лично.

Евгению это даже нравилось.

В обязанности он верил больше, чем в вдохновение.

С людьми было сложнее.

В училище все существовали по понятным правилам. На службе правил становилось больше, но ясности — меньше. Один поручик мог быть прекрасным строевиком и подлецом. Другой — слабым командиром и добрым человеком. Третий говорил о чести так часто, что Евгений начинал подозревать её отсутствие.

Сам он держался немного в стороне.

Не из гордости.

Просто не умел быстро становиться своим.

В начале декабря товарищ по службе, подпоручик Мельников, поймал его после занятий.

— Капорин, в субботу свободны?

— Пока да.

— Уже нет.

— Это приказ?

— Хуже. Приглашение.

— Тогда откажусь.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что моя кузина собирает людей у Немчиных. Будет музыка, чай и половина Петербурга, которая считает себя умнее второй половины.

Евгений застегнул перчатку.

— Звучит как угроза.

— Вы слишком долго живёте казармой.

— Казарма честнее гостиной.

— Именно поэтому вам туда и надо. Научитесь лгать с приятным выражением лица.

— Не хочу.

Мельников вздохнул.

— Там будут девушки.

— Теперь точно не пойду.

— Капорин, вам двадцать лет, а разговариваете как вдовец с тремя детьми.

— У вдовца хотя бы есть опыт.

— Всё. В субботу в семь. Я за вами заеду.

— Я не обещал.

— Ваше молчание засчитано как согласие.

— Очень удобная система.

— Пользуйтесь.

***

Дом Немчиных Евгений запомнил с первого раза.

Не потому, что он был особенно роскошным.

В Петербурге хватало домов богаче.

Его поразило другое: там жили.

Не существовали по правилам.

Не демонстрировали благополучие.

Жили.

В передней стояли детские мокрые ботинки. Где-то наверху кто-то громко рассмеялся. Из столовой доносился запах пирога. На маленьком столике лежала забытая перчатка, рядом — раскрытая книга и несколько карандашей.

Евгений задержался на пороге.

Слуга принял шинель.

— Прошу, сударь.

Мельников шепнул:

— Только не стойте с таким лицом. Вас подумают арестовывать хозяина пришли.

— Я всегда так выгляжу.

— Вот это и страшно.

В гостиной было человек пятнадцать.

Мужчины говорили о политике, хотя никто не собирался ничего менять. Женщины обсуждали театр, знакомых и погоду. У рояля сидела молодая девушка и перебирала ноты.

Хозяин дома, Афанасий Михайлович Немчин, встретил гостей спокойно, без той преувеличенной любезности, которая всегда заставляла Евгения настораживаться.

— Мельников. Рад.

— Афанасий Михайлович. Позвольте представить: Евгений Николаевич Капорин.

Хозяин пожал руку.

— Военный?

— Так точно.

— Здесь можно без «так точно». Пока Россия не объявила мобилизацию против моего самовара.

Мельников рассмеялся.

Евгений тоже улыбнулся.

— Постараюсь.

— Вот и договорились.

К ним подошла Анна Сергеевна — жена хозяина. Представилась просто, будто Евгений был знакомым давних лет.

— Вы впервые у нас?

— Да.

— Тогда предупреждаю: Афанасий Михайлович любит задавать молодым офицерам вопросы о будущем России.

— Анна, — сказал хозяин.

— Что? Я спасаю человека.

— От меня?

— От длинного разговора после ужина.

— Благодарю, — серьёзно сказал Евгений.

Афанасий Михайлович посмотрел на него и хмыкнул.

— Этот, кажется, выживет.

Евгений ещё не знал, что через несколько лет будет входить в этот дом без приглашения.

Пока он был чужим.

И именно в этот момент у окна стояла Юлия.

Он увидел её не сразу.

Сначала услышал:

— Папа, не пугай гостя.

Евгений обернулся.

Девушка держала в руках тонкую книгу. Тёмные волосы были собраны высоко, но несколько прядей выбились возле виска. В её лице не было той нарочитой хрупкости, которую он часто видел у молодых барышень. Она смотрела прямо.

Не вызывающе.

Просто без страха.

— Я никого не пугаю, — сказал Афанасий Михайлович.

— Тогда почему господин Капорин уже ищет глазами выход?

Евгений действительно посмотрел в сторону двери.

Мельников подавился смехом.

— Юлия Афанасьевна, вы наблюдательны.

— Это дурная привычка.

— Юля, — сказала Анна Сергеевна, — познакомьтесь как следует.

Девушка сделала лёгкий реверанс.

— Юлия Афанасьевна Немчин.

— Евгений Николаевич Капорин.

— Я слышала.

— Тогда половина знакомства уже состоялась.

Юлия подняла брови.

— А вы умеете шутить.

— Иногда.

— А выглядите так, будто это запрещено уставом.

Евгений впервые за вечер рассмеялся по-настоящему.

И сам удивился.

***

Через час он уже жалел, что пришёл.

Не из-за Юлии.

Из-за остальных.

Один молодой чиновник рассказывал, как легко управлять людьми, если «держать низшие классы в должной строгости». Говорил уверенно, громко и явно наслаждался собственными формулировками.

Евгений слушал несколько минут.

Потом спросил:

— Вам приходилось командовать хотя бы десятью людьми?

Чиновник замолчал.

— Это к чему?

— Просто интересно.

— Я служу по гражданской части.

— Понимаю.

— И что?

— Ничего. Продолжайте. Особенно про строгость.

В гостиной стало тише.

Мельников закрыл лицо ладонью.

Юлия отвернулась к окну, но Евгений заметил улыбку.

Чиновник покраснел.

— Вы хотите сказать, что я не понимаю предмета?

— Я хочу сказать, что человек, отвечавший за других хотя бы один день, обычно осторожнее говорит о том, как ими легко управлять.

— Военные всегда считают себя специалистами во всём.

— Нет. Поэтому я и не рассуждаю о вашей службе.

Афанасий Михайлович кашлянул.

— Господа, чай остывает быстрее государственных споров.

Разговор сменили.

Евгений почувствовал себя неловко.

Он подошёл к окну.

Через минуту рядом появилась Юлия.

— Вы его обидели.

— Знаю.

— Нарочно?

— Сначала нет.

— А потом?

— Немного.

— Значит, не святой.

— Вы ожидали?

— От человека с таким лицом — чего угодно.

Он посмотрел на неё.

— У меня опять лицо?

— Опять.

— Что с ним не так?

Юлия сделала вид, что внимательно изучает.

— Будто вы всё время решаете, стоит ли окружающий мир вашего участия.

— И каков вывод?

— Пока не решили.

— Может, я просто плохо себя чувствую в гостиных.

— А где хорошо?

Он хотел ответить: «дома».

И вдруг понял, что дома у него нет.

Замешкался.

Юлия заметила.

— Простите.

— За что?

— Не знаю. Но кажется, спросила лишнее.

— Нет.

— Тогда где?

Евгений посмотрел на снег за окном.

— В степи.

— Вы оттуда?

— Семипалатинская область.

— Правда?

В её голосе не было ни насмешки, ни снисхождения.

— Далеко.

— Очень.

— Я никогда не была дальше Москвы.

— И не жалеете.

— Почему?

— Потому что после степи Петербург кажется шкафом.

Юлия рассмеялась.

— Теперь я точно хочу увидеть вашу степь.

Евгений ответил слишком быстро:

— Её больше нет.

Она перестала улыбаться.

— Простите.

— Не надо. Степь есть. Моего дома там нет.

Он сам не понял, почему сказал это почти незнакомой девушке.

Наверное, потому что она не задавала следующий вопрос.

Просто встала рядом.

Иногда именно молчание делает человека близким раньше времени.

***

После того вечера он решил больше к Немчиным не ходить.

Через неделю пришёл снова.

За тем первым визитом последовал ещё один, потом третий.

Очень скоро Евгений узнал, что у дома Немчиных есть собственный ритм.

Афанасий Михайлович возвращался к ужину почти минута в минуту и терпеть не мог, когда суп подавали остывшим. Анна Сергеевна могла одновременно разговаривать с гостем, проверять уроки младшей дочери и давать распоряжение кухарке, не повышая голоса. А младшая, Маша, была ещё гимназисткой и смотрела на Евгения с тем беспощадным интересом, каким дети рассматривают людей, пытающихся казаться взрослыми.

В один из вечеров она спросила за столом:

— Евгений Николаевич, вы убивали людей?

Анна Сергеевна уронила вилку.

— Мария!

— Что? Он военный.

Афанасий Михайлович кашлянул в кулак, скрывая улыбку.

Юлия покраснела.

Евгений посмотрел на девочку.

— Нет.

— А придётся?

— Возможно.

— И вам не страшно?

Теперь за столом стало совсем тихо.

Евгений хотел отшутиться, но не смог.

— Страшно.

Маша удивилась.

— Военным тоже?

— Особенно тем, кто понимает, что такое война.

Афанасий Михайлович посмотрел на него внимательнее.

— Вот, Маша. Получила ответ. Теперь ешь.

Девочка послушно взялась за ложку, но через несколько секунд добавила:

— А я думала, офицеры ничего не боятся.

— Тогда из них получились бы очень опасные люди, — сказал Евгений.

После ужина Юлия догнала его в коридоре.

— Спасибо.

— За что?

— Что не стали смеяться над Машей.

— Она спросила серьёзно.

— Взрослые часто смеются именно тогда, когда дети спрашивают серьёзно.

— Потому что не знают ответа.

Юлия посмотрела на него.

— Вы часто признаётесь, что вам страшно?

— Сегодня впервые.

— Мне нравится.

— Что я боюсь?

— Что вы не изображаете бесстрашного.

Он хотел сказать что-нибудь лёгкое, но вместо этого спросил:

— А вы чего боитесь?

Юлия задумалась.

— Остаться жить не своей жизнью.

— Это как?

— Делать всё правильно и однажды понять, что ни одного решения не приняла сама.

Евгений запомнил эту фразу.

Позже, когда Афанасий Михайлович скажет, что дочь сама решит, за кого ей выходить замуж, он поймёт, откуда в Юлии эта внутренняя свобода.

Тогда же он только ответил:

— Вы не похожи на человека, которому легко навязать решение.

— Не льстите.

— Я не умею.

— Это вы тоже говорите как достоинство.

— Нет. Иногда очень мешает.

— Например?

— Сейчас.

Юлия улыбнулась.

— Значит, учитесь.

На этот раз без Мельникова.

Формальным поводом была книга, которую Афанасий Михайлович обещал дать ему почитать.

Книга существовала.

Но Евгений почти о ней забыл.

Дверь открыла Юлия.

Не слуга.

— Евгений Николаевич?

Она удивилась.

И почему-то именно её удивление его обрадовало.

— Афанасий Михайлович дома?

— Папа ещё не вернулся.

— Тогда я зайду в другой раз.

— А книга?

— Какая?

Юлия посмотрела внимательно.

Евгений понял ошибку.

— Та книга.

— Конечно.

— Я помню.

— Уже вижу.

Он хотел провалиться сквозь крыльцо.

Юлия рассмеялась.

— Заходите. Мама дома.

В тот вечер они впервые разговаривали долго.

О книгах.

О музыке.

О Петербурге.

О том, почему Евгений не любит говорить о себе.

— Потому что там мало интересного.

— Человек, приехавший из Семипалатинска, потерявший дом и ставший офицером, считает себя неинтересным?

— Вы слишком красиво формулируете.

— А как некрасиво?

— Сирота. Денег немного. Родных нет. Служу.

Юлия помолчала.

— Вот теперь действительно скучно.

Он усмехнулся.

— Я предупреждал.

— Нет. Вы просто умеете превращать жизнь в военный рапорт.

— Это удобно.

— Для кого?

Евгений не ответил.

Вошла Анна Сергеевна с чаем.

И разговор закончился.

Но вопрос остался.

***

Весной они начали гулять.

Сначала обязательно с кем-нибудь из семьи.

Однажды в марте Юлия уговорила его пойти на каток.

— Я не умею.

— Прекрасно.

— Что прекрасного?

— Хоть в чём-то я буду лучше вас.

— Вы и так уверены, что лучше меня во всём.

— Уверенность и доказательство — разные вещи.

На льду выяснилось, что Евгений действительно не умеет.

Первые несколько минут он держался с таким достоинством, будто плохое катание было сознательным выбором офицера.

Потом упал.

Юлия засмеялась.

— Не помогайте, — предупредил он.

— Почему?

— Хочу сохранить остатки чести.

— Лёжа на льду?

— Именно.

Он поднялся сам.

Через круг упал снова.

На третий раз уже смеялся вместе с ней.

Этот вечер запомнился Евгению потому, что впервые за много лет он перестал следить за собой.

Не думал, правильно ли держится.

Не вспоминал, как должен вести себя офицер.

Не сравнивал настоящее с домом, которого больше нет.

Просто падал, вставал и слышал смех Юлии.

После катка они возвращались пешком.

Снег был мокрый. На фонарях таяли крупные хлопья.

— Если нас увидит папа, — сказала Юлия, — решит, что я вас мучаю.

— Так и есть.

— Можете пожаловаться.

— Не стану.

— Почему?

— Боюсь, запретит мучить дальше.

Она остановилась.

Евгений тоже.

Они стояли слишком близко.

Ни один не отступил.

На лице Юлии оставалась улыбка, но глаза стали серьёзными.

Евгений впервые захотел её поцеловать.

И впервые за долгое время не знал, что делать.

Он привык считать нерешительность недостатком.

Теперь был благодарен ей.

Потому что ещё секунда — и он, вероятно, нарушил бы все правила приличия разом.

Юлия тихо спросила:

— Что?

— Ничего.

— Опять ваше любимое слово.

— Нет. Любимое у меня «не знаю».

— Это я уже заметила.

Они пошли дальше.

Только у ворот дома Юлия вдруг сказала:

— В следующий раз можете не спрашивать разрешения глазами так долго.

Евгений замер.

Она уже поднималась по ступеням.

— На что?

Юлия обернулась.

— Доброй ночи, Евгений Николаевич.

И вошла в дом.

Следующие три дня он был уверен, что неправильно понял.

На четвёртый понял, что понял правильно.

И всё равно боялся проверить.

Потом обстоятельства иногда оставляли их вдвоём на несколько минут.

Евгений не торопился.

Юлия тоже.

Между ними не было внезапной страсти, о которой пишут в дешёвых романах.

Было другое.

Он привык искать её взгляд, входя в комнату.

Она запоминала, когда у него дежурство.

Он приносил книги, которые, как ему казалось, ей понравятся.

Она возвращала их с записками на полях карандашом, чем сначала возмутила его до глубины души.

— Нельзя писать в книгах.

— Почему?

— Потому что книга не ваша.

— Вы сами мне её дали.

— Почитать.

— Я и читала.

— А это?

Он показал страницу.

На полях было написано: «Автор здесь совершенно неправ».

— Это разговор с автором.

— Он вам не ответит.

— Зато вы ответили.

Евгений замер.

Юлия улыбнулась.

— Значит, заметка сработала.

После этого он стал иногда специально оставлять ей книги с местами, которые хотелось обсудить.

***